Роджер Желязны Эдвард Дансейни Абрахам Меррит Елена Владимировна Хаецкая Дмитрий Михайлович Володихин Джон Рональд Руэл Толкин 
Антология мировой фантастики. Том 3. Волшебная страна

FineReader 12
«Антология мировой фантастики. Том 3. Волшебная страна / Вед. ред. Д. М. Володихин, отв. ред. Г. А. Елисеев»: Аванта+; М.; 2003
ISBN 5-94623-036-0, 5-94623-042-5
Аннотация

В пятнадцати томах «Антологии мировой фантастики» собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего более сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов: контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т. д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики. В каждую книгу серии вошли справочные материалы, а также обзор фантастической литературы по теме, которой посвящен этот том. «Антология мировой фантастики» рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум. Первоначально серия антологий планировалась в 15 томах.

Том 3

ВОЛШЕБНАЯ СТРАНА 

*
© Составление, оформление.
«Издательский центр «Аванта+», 2003

Читатель! 

Вы держите в руках том «Антологии мировой фантастики», посвященный фэнтези. В большой семье жанровой литературы, где детектив — немолодой джентльмен, боевик — развязное бритоголовое создание, любовный роман — пышная дама с нервами, а исторический — синий чулок неопределенного возраста, фэнтези представляется молодой девушкой. Даже героическая фэнтези. Этот жанр глядит на мир широко распахнутыми удивленными глазами. 
Фэнтези вбирает в себя элементы любовного повествования, авантюрного, исторического — но как странно преломляется история, какими невероятными (и нелогичными) могут быть приключения, каким мистическим — любовный сюжет! Фэнтези бывает на удивление лирична. Например, в произведениях такого мастера, как Ли Брэккетт, сюжет и герои выглядят лишь поводом для написания книги, а главным становятся поразительно красивые, яркие и живые картинки чужих миров. Фэнтези капризна, смешлива, слезлива, любопытна. Иногда слово fantasy у нас пишут в среднем роде, и это лишний раз подтверждает гипотезу о том, что фэнтези — девушка: в немецком языке, например, «барышня» (das Mddchen)  — среднего рода. 
Говоря коротко, фэнтези — это сказка для взрослых, прямая наследница европейского романтизма. Да что романтизм — загляните в «Неистового Роланда » или «Амадиса Галльского»! Читающий фэнтези уподобляется Дон Кихоту — хотя бы на тот час, что сидит дома с книгой. 
Фэнтези исследует эмоциональную жизнь души. Этот жанр бывает порой поразительно наивен — в том числе и в той области, которую столь храбро изучает. Однако неизменным остается восторженное изумление перед красотой мира — реального, воображаемого, возможного и почти невозможного,  — которое позволяет вполне взрослому читателю с наслаждением погрузиться в море юношеских переживаний. 
Счастливого плавания! 

Елена Хаецкая 

Лорд Дансени

ДОЧЬ КОРОЛЯ ЭЛЬФЛАНДИИ

© Перевод С. Лихачевой, 2002  

Посвящается леди Дансени

Надеюсь, что намек на неведомые земли, который, возможно, содержится в заглавии, не отпугнет читателей от этой книги; ибо хотя отдельные главы и впрямь повествуют об Эльфландии, по большей части говорится в них не более чем об обличии ведомых нам полей и о привычных английских лесах, и о заурядной деревне и долине, находящихся не меньше чем в двадцати, а то и в двадцати пяти милях от границ Эльфландии. 

Глава 1.ЧТО ПОСТАНОВИЛ ПАРЛАМЕНТ ЭРЛА

В рыжих кожаных куртках до колен люди Эрла предстали пред своим лордом, величавым седовласым старцем, в его просторном зале, отделанном в алых тонах. Откинувшись в резном кресле, правитель выслушал их глашатая.
И сказал глашатай так:
— На протяжении семи сотен лет главы вашего рода достойно правили нами; и второсортные менестрели помнят их деяния, что живы и по сей день в перезвоне песенок. Однако поколения уходят, и все остается по-старому.
— Чего желаете вы? — вопросил лорд.
— Мы желаем, чтобы нами правил чародей, — отвечали те.
— Быть по сему, — отвечал правитель. — Уже пять сотен лет подданные мои вот так объявляют в Парламенте свою волю, и всегда будет так, как говорит ваш Парламент. Вы сказали свое слово. Быть по сему.
И лорд воздел руку и благословил парламентариев, и те ушли.
Они ушли и вернулись к своим древним, как мир, ремеслам: принялись выделывать кожу и подгонять железо к конским копытам, и ходить за цветами, и радеть о тяжких нуждах земли; они жили так, как заведено было исстари, и ожидали нового. А престарелый правитель послал за своим старшим сыном и призвал его к себе.
Очень скоро юноша предстал перед отцом, который так и не двинулся со своего резного кресла. Свет угасающего дня струился сквозь высокие окна и отражался в глазах старика, глазах, что устремлены были в будущее, далеко за пределы отведенного престарелому правителю срока. Так, восседая в кресле, лорд объявил сыну свою волю.
— Отправляйся в дорогу, — молвил правитель, — прежде чем окончатся мои дни, а потому поспеши; держи путь отсюда на восток, минуя ведомые нам поля, пока не откроются твоему взгляду земли, кои явственно принадлежат фейри; пересеки их границу, сотканную из сумерек, и отыщи тот дворец, о котором говорится только в песнях.
— Это далеко отсюда, — молвил юный Алверик.
— Да, — отвечал лорд, — это далеко.
— А обратный путь, — молвил юноша, — еще более долог. Ибо расстояния в полях тех иные, нежели здесь.
— Именно так, — отозвался отец.
— Что должно мне сделать, — вопросил сын, — когда отыщу я тот дворец?
— Взять в жены дочь короля Эльфландии, — объявил правитель.
И задумался юноша о красоте принцессы в ледяной короне и нежной прелести ее, ибо так говорили о ней легендарные руны. Песни о ней звенели на диких холмах, где растет крошечная земляника, — в сумерках и при первых звездах, но если кто пытался отыскать певца — там не оказывалось ни души. Иногда одно только имя ее звучало тихой песней снова и снова. Звали ее Лиразель.
То была принцесса волшебного рода. Боги послали свои тени на ее крестины, и феи тоже явились бы, только устрашились они при виде того, как задвигались на их убранных росою полянах длинные и темные тени богов; потому феи спрятались в куртинах бледно-розовых анемонов и оттуда благословили Лиразель.
— Подданные мои потребовали, чтобы ими правил чародей. Выбор их неразумен, — молвил престарелый лорд, — и только Темным, чьи лики сокрыты, ведомо, к чему это все приведет; однако мы, кому не дано видеть, следуем древнему обычаю и поступаем так, как скажут наши подданные в Парламенте. Может статься, некий дух мудрости, им доселе чуждый, еще спасет этих людей. Так ступай же, обратив лицо свое к тому мерцающему свету, что струится из волшебной страны и чуть озаряет сумерки между закатом и первыми звездами; свет этот будет твоим проводником, пока не придешь ты к границе и не останутся позади ведомые нам поля.
Затем лорд отстегнул перевязь и кожаный пояс и вручил сыну свой тяжелый меч, говоря:
— Меч этот, что род наш пронес сквозь века вплоть до нынешнего дня, верно, охранит тебя на пути, пусть даже дорога твоя легла за пределы ведомых нам полей.
И юноша принял дар, хотя и знал, что подобный меч ему не защита.
Неподалеку от замка Эрл, в нагорьях близ того самого грома, что грохочет летом в холмах, обитала одинокая ведьма. Там жила она сама по себе, в маленькой, крытой соломой хижине; одна бродила она по нагорьям, собирая громовые стрелы. Из этих-то громовых стрел, не на земле откованных, при помощи подобающих рун делалось оружие, способное отразить неземные опасности.
Иногда, весенней порою, ведьма эта бродила в одиночестве, приняв облик юной и прекрасной девы, и распевала песни среди высоких цветов в садах Эрла. Она выходила в тот час, когда сумеречные бабочки начинают перепархивать от колокольчика к колокольчику. Среди тех немногих, кому довелось увидеть ее, был и старший сын лорда Эрла. И хотя полюбить ее означало обречь себя на горе и скорбь, хотя это навек отвращало мысли от всего истинного, однако красота не принадлежащего ей обличья приковала к себе глубокий взгляд юного Алверика, но вот — лесть ли, жалость ли смягчили сердце колдуньи, кто из смертных ведает? — она пощадила того, кого искусством своим с легкостью могла бы погубить, и, мгновенно преобразившись, предстала перед ним в том же саду в своем истинном обличьи смертоносной ведьмы. Но даже тогда Алверик не сразу отвел глаза, и в тот миг, когда взгляд его задержался на иссохшей старухе, прогуливающейся среди шток-роз, Алверик обрел ее признательность — признательность, которую невозможно ни купить, ни завоевать при помощи ведомым христианам заклятий. И ведьма поманила его за собой, и Алверик последовал за ведьмой, и там, на холме, где находит приют гром, ведьма поведала юноше, что в час нужды может быть сделан меч — из металлов, рожденных не Землею, с покрытым рунами лезвием — меч, который, несомненно, отведет удар любого земного клинка и сможет противостоять оружию Эльфландии — любому, кроме трех главных рун.
И, принимая в руки отцовский меч, юноша подумал о ведьме.
В долине едва начинало темнеть, когда Алверик покинул замок Эрл; столь стремительно поднялся юноша на ведьмин холм, что бледный свет еще мерцал на самых высоких пустошах, когда он приблизился к хижине, где жила нужная ему особа, и застал владелицу хижины за сжиганием костей на костре во дворе. И сказал юноша ведьме, что час нужды пробил. И она послала Алверика в свой сад собрать громовые стрелы в рыхлой почве под капустными листьями.
Там-то при помощи глаз, что с каждой минутой видели хуже и хуже, и пальцев, что привыкли различать на ощупь причудливую поверхность стрел, Алверик отыскал целых семнадцать штук, прежде чем над ним сомкнулась тьма, и собрал их в шелковый платок, и отнес ведьме.
На траву подле ведьмы сложил он этих чуждых Земле гостей. Из дивных краев спустились они в ее волшебный сад, гром отряхнул их с троп, на которые нам ступить не дано; и хотя сами стрелы не заключали в себе магии, они могли стать прекрасным вместилищем для волшебства ведьминских рун. Колдунья отложила в сторону берцовую кость некоего материалиста и обратилась к этим странникам бури, и разложила их в ряд вдоль огня. А поверх набросала она горящие поленья и угли, проталкивая громовые стрелы вниз палочкой эбенового дерева, что ведьмам служит скипетром, и укрыла толстым слоем этих семнадцатерых братьев Земли, что посетили нас, покинув свои эфирные обители. Затем ведьма отступила на шаг от огня и простерла руки, и вдруг обрушила на него ужасную руну. Пламя в изумлении взметнулось ввысь. И то, что было всего лишь одиноким костром в ночи, не более таинственным, чем любой другой костер, разгоревшись, превратилось в нечто такое, что наводит страх на случайного прохожего.
И по мере того как зеленые языки пламени, ужаленные ведьминскими рунами, рвались выше и выше и огонь разгорался все жарче, колдунья отступала все дальше и дальше, и чем дальше удалялась от костра, тем громче говорила свои руны. Она повелела Алверику подложить еще бревен, темных дубовых бревен, что загромождали вересковую пустошь; юноша бросал поленья в огонь, и жар тотчас же слизывал их; все громче произносила ведьма свои руны, все яростнее металось зеленое пламя; и среди углей те семнадцать, чьи тропы встарь, когда они еще скитались на воле, пересекали пути Земли, снова узнали нестерпимый жар, изведанный ими прежде в отчаянном полете, приведшем их сюда. Когда же Алверик уже не мог приблизиться к огню, а ведьма удалилась от костра на несколько ярдов, выкрикивая свои руны, волшебное пламя испепелило золу, и мрачное знамение, пылавшее на холме, столь же внезапно погасло, и на земле остался только тускло тлеющий круг, словно зловещая раскаленная выбоина в том месте, где взорвалась термитная шашка. А в огненном зареве плашмя лежал меч — пока еще расплавленный.
Ведьма подошла поближе и подравняла края его клинком, снятым с пояса. Потом она уселась на землю подле меча и запела ему, он же тем временем остывал. Песнь, что пела она мечу, не походила на руны, разъярившие пламя: та, чьи проклятия взметнули огонь так, что он пожрал огромные дубовые поленья, теперь слагала негромкую мелодию, подобную летнему ветру, что прилетает от диких лесных кущ, которых не касалась рука человеческая, и бежит вниз по долинам, что некогда радовали детей, теперь же утрачены для них и возвращаются разве что во сне. Напев слагала она, сотканный из тех воспоминаний, что дрожат и прячутся у пределов забытья, то высвечивая в череде давно ушедших безмятежных лет одно лучезарное мгновение, то опять стремительно ускользая из памяти, чтобы вернуться под сень забвения, и оставляя в душе те едва заметные, крохотные сияющие следы, которые мы называем сожалениями — тогда, когда смутно осознаем их. Она пела про давно минувший летний полдень в пору цветения колокольчиков; на высокой темной пустоши она пела песнь, что, казалось, была полна закатами и рассветами, сохраненными магическим искусством во всем их росном убранстве, закатами и рассветами тех самых дней, которые иначе давно ушли бы в небытие, и Алверик дивился каждому трепещущему крылышку, что огонь ее выманил из сумерек, и гадал, не тень ли это какого-нибудь утраченного для людей дня, вызванного силою ее песни из прошлого, неизмеримо более прекрасного, чем настоящее. А тем временем не землею рожденный металл становился все тверже. Сияющий белый расплав застыл и приобрел алый оттенок. Алое сияние померкло. И по мере того как меч остывал, он уменьшался в размерах: крохотные частички сливались воедино, крохотные трещинки затягивались — затягиваясь, они поглощали окружающий воздух, а вместе с воздухом и ведьминскую руну, намертво ее схватывая. Вот так рожден был волшебный меч. И немного осталось магии в лесах Англии, от весны анемонов до поры листопада, что не вобрал в себя этот меч. И уж совсем немного магии осталось на южной гряде меловых холмов, где бродят только овцы да кроткие пастухи, что не вобрал в себя этот меч. И заключены были в нем оттенки сирени и аромат тмина, и перезвон птичьего хора, что встречает апрельский рассвет, и пышное, гордое великолепие рододендронов, стремительные переливы и смех ручьев, и целые мили боярышника.
И к тому времени, как меч почернел, заклятия магии оковали его от рукояти до острия.
Никто не сумеет рассказать вам всего об этом мече; ибо те, кому ведомы пути космоса, по которым скитались некогда его металлы, пока Земля не словила их одного за другим, проплывая мимо по своей орбите, не тратят время на такие пустяки, как магия, и потому не смогут сообщить вам о том, как откован был меч; те же, кому ведомы истоки поэзии и жажда песен, присущая душе человеческой, кому знакома хотя бы одна из пятидесяти отраслей магии, не тратят времени на такие пустяки, как наука, и потому не смогут сообщить вам, откуда взялись ингредиенты меча. Достаточно и того, что некогда носился он за пределами Земли, ныне же оказался здесь, среди заурядных камней; что некогда был он не более чем одним из таких камней, а ныне заключал в себе то же, что и тихая музыка; пусть те, кто сможет, опишут сей меч.
И вот ведьма потянула черное лезвие за рукоять, увесистую и закругленную с одной стороны, ибо она вырезала в дерне под рукоятью небольшой желобок специально с этой целью, и принялась затачивать грани меча при помощи причудливого зеленоватого камня, продолжая петь над клинком свою странную песню.
Алверик молча наблюдал за колдуньей, удивляясь и не следя за минутами; может быть, все это продолжалось мгновения, а может быть, звезды тем временем далеко ушли по своим путям. Но вот ведьма закончила. Она поднялась; меч лежал на ее вытянутых руках. Она резко протянула меч Алверику; юноша принял дар; колдунья отвернулась; в глазах у нее можно было прочесть, что она бы не прочь оставить у себя либо меч, либо Алверика. Юноша поворотился, чтобы излить на нее поток благодарностей, но колдунья уже исчезла.
Алверик принялся стучать в двери погруженного во мрак дома, зовя: «Ведьма, ведьма!»; один на пустынной вересковой пустоши, он стучал и звал, и в конце концов его услышали дети на далеких фермах и расплакались от страха. Тогда Алверик повернул домой, и это было к лучшему.

Глава 2. АЛВЕРИК ВИДИТ ПЕРЕД СОБОЮ
ЭЛЬФИЙСКИЕ ГОРЫ

Высоко в башню, в просторный, скудно меблированный покой, служивший Алверику опочивальней, проник луч встающего солнца. Юноша пробудился и тотчас же вспомнил про волшебный меч, и каждое мгновение пробуждения озарилось для него радостью. Вполне естественно веселиться при мысли о только что полученном подарке, но немалая радость заключена была и в самом мече, радость, которая, возможно, могла передаваться думам Алверика с тем большей легкостью, что думы эти только что возвратились из страны снов, откуда, собственно, меч и был родом; как бы то ни было, те, кому в руки попадает волшебный клинок, всегда ощущают подобную радость, отчетливо и безошибочно, покуда меч не утратит своей новизны.
Алверику не с кем было прощаться, и решил он, что лучше немедленно повиноваться велению отца, нежели остаться и объяснять, почему он берет с собою в дорогу не тот меч, которым дорожил его отец, но другой, который почитает лучшим. Потому юноша не задержался, даже чтобы поесть, но сложил припасы в дорожный мешок и подвесил на ремне новую кожаную флягу; однако не стал терять времени, чтобы наполнить ее, ибо знал, что по дороге встретится немало ручьев; и приладив меч отца так, как обычно носят мечи, он перебросил второй меч за спину, укрепил грубо сделанную рукоять у плеча и зашагал прочь от замка и от долины Эрл. Денег он взял с собою немного, только неполную пригоршню меди — на расходы в ведомых нам полях, ибо не знал он, какая монета и какие средства обмена в ходу по ту сторону границы сумерек.
А долина Эрл находится совсем близко от границы, далее которой не простираются ведомые нам поля. Алверик поднялся на холм, прошел через пашни, миновал ореховые леса; над головою юноши радостно сияло синее небо, пока шел он полями, а едва Алверик вступил в лес, под ноги ему легла столь же яркая синева, ибо была пора колокольчиков. Алверик подкрепился, наполнил свою флягу и далее шел весь день на восток, так что к вечеру вдали показались, медленно выплывая из тумана, горы фейри цвета бледных незабудок.
И пока солнце садилось за спиною у Алверика, юноша окинул взглядом бледно-голубые горы, надеясь увидеть, какими красками вершины их изумят вечер; но ни малейшего оттенка не приняли они от заходящего солнца, великолепие которого позолотило ведомые нам поля от края до края. Ничуть не поблекли резкие очертания отвесных пропастей, нигде не сгустились тени, и понял Алверик: ничто из того, что происходит здесь, не в силах изменить зачарованные земли.
Юноша отвел взор свой от безмятежно-бледной красоты гор и снова оглядел ведомые нам поля. И там приметил он жилища смертных — домики с остроконечными крышами, что поднимались к солнцу над пышными живыми изгородями в весенней прелести. Алверик зашагал мимо них; все явственнее становилась красота вечера, пели птицы, цветы разливали благоухание, ароматы все сильнее кружили голову, вечер принаряжался, чтобы достойно встретить Вечернюю Звезду. Но еще до того, как показалась звезда, юный искатель приключений нашел хижину, которую высматривал: над дверью ее развевалось изображение огромной бурой шкуры, покрытой позолоченными чужеземными буквами, — знак того, что под этой крышей живет кожевник.
Алверик постучал, и на стук вышел старик, маленький и согбенный старостью, и согнулся он еще больше, едва Алверик назвал себя. И юноша попросил о ножнах для своего меча, однако об истинной сути клинка не сказал ни слова. И вот хозяин и гость вошли в хижину, где у пылающего очага сидела старуха, и супруги оказали Алверику великие почести. И старик уселся за крепко сбитый стол, гладкая поверхность которого ярко сияла там, где не была пробита крохотными инструментами, сверлившими кусочки кожи на протяжении всей жизни этого человека и еще раньше, во времена его отцов. Старик положил меч на колени и подивился, сколь грубо сработаны рукоять и гарда, ибо необработанный металл не был отшлифован; подивился и необычной ширине лезвия; а потом он прищурился и задумался о своем ремесле. И спустя некоторое время он надумал, что следует сделать, и жена его принесла превосходную кожу, и старик наметил на ней две детали, по ширине равные мечу и даже немного шире.
Алверик старательно уклонялся от расспросов кожевника, которому не давал-таки покоя огромный и сверкающий меч, ибо не желал юноша смущать ум старика, рассказав, что перед ним такое; он достаточно смутил пожилую чету чуть позже, когда попросил приютить его на ночь.
И старики приютили Алверика и так долго извинялись при этом, словно это они просили об одолжении, и угостили славным ужином из своего котла, в котором варилось все, что только попадалось старику в ловушки; и как ни отговаривал их Алверик, уступили ему свою кровать, а себе приготовили на эту ночь ложе из шкур у огня.
А после ужина старик вырезал два широких куска кожи, сужающихся с одного конца, и принялся сшивать их с каждой стороны. А когда Алверик принялся расспрашивать его о дороге, старый кожевник заговорил о севере и юге, и западе, и даже о северо-востоке, но о востоке и юго-востоке не сказал ни слова. Старик жил у самой границы ведомых нам полей, однако ни он, ни жена его ни намеком не упомянули о том, что лежит за их пределами.
Казалось, они полагали, будто там, куда лег завтрашний путь Алверика, находится край света.
И после, обдумывая в предоставленной ему постели все, что наговорил старик, Алверик порою дивился его невежеству, а порою думал, уж не нарочно ли эти двое весь вечер избегали упоминаний о том, что лежит к востоку либо юго-востоку от их дома. Юноша гадал, а не случалось ли старику в молодости забредать в те края, но не мог даже представить себе, что кожевник там видел, ежели и забредал. А потом Алверик уснул, и сны его полны были намеков и догадок касательно странствий старика в Волшебной Стране, но только не путеводных указаний; впрочем, в каких указаниях нуждался Алверик, имея перед глазами бледно-голубые вершины эльфийских гор?
Алверик спал долго — до тех пор, пока старик не разбудил его. Когда юноша явился в жилую комнату, там горел яркий огонь, на столе накрыт был для гостя завтрак, и уже готовые ножны замечательно подходили к мечу Старики молча прислуживали Алверику, взяли плату за ножны, но ничего не пожелали взять за гостеприимство. Молча следили они, как молодой человек поднялся, чтобы идти; не говоря ни слова, проводили его к дверям и долго смотрели вслед, очевидно, надеясь, что он свернет на север или на запад; когда же Алверик повернул и направился в сторону эльфийских гор, супруги более не смотрели ему вслед, ибо никогда не обращали лиц своих в ту сторону. И хотя старики более не могли его видеть, Алверик помахал на прощанье рукою; ибо хижины и поля этих простых людей трогали его сердце так, как зачарованные земли не трогали сердца селян. Утро сияло, юноша шел и видел перед собою знакомые с детства картины: красновато-коричневый ятрышник, рано зацветший, напоминал колокольчикам, что их время миновало; молодая листва дубов еще переливалась темным золотом; едва распустившиеся листья буков сияли медью, и, схоронившись среди буковых ветвей, звонко куковала кукушка; березка походила на дикое лесное создание, закутавшееся в зеленую дымку; на немногих избранных кустах боярышника уже появились бутоны. Алверик снова и снова прощался про себя со всем, что встречал на пути; кукушка продолжала кликать, да только не его. И вот, когда юноша перебрался через изгородь на невспаханное поле, прямо перед ним вдруг возникла, как и говорил старый отец, граница сумерек. Через все поле протянулась она, синяя и плотная, точно стена воды; сквозь нее слабо просматривались искаженные мерцающие очертания. Алверик еще раз оглянулся на ведомые нам поля; кукушка продолжала равнодушно куковать; какая-то пташка распевала о своих собственных делах; казалось, прощание юноши осталось без ответа — да и кому было внять ему? — и Алверик храбро шагнул в густую пелену сумерек.
Где-то неподалеку в полях селянин звал лошадей, в соседней лощине слышались людские голоса; но вот Алверик ступил под сень сумеречного крепостного вала, и тотчас же все эти звуки угасли, превратились в слабый, неразборчивый гул, доносившийся словно бы издалека; несколько шагов — и юноша оказался по другую сторону, и ни шороха более не доносилось от ведомых нам полей. Поля, через которые он пришел, внезапно закончились, ни следа не осталось от их изгородей, сияющих свежей зеленью; юноша оглянулся — граница темнела позади туманною завесой; он осмотрелся — все вокруг казалось незнакомым; вместо красоты мая взору Алверика открывались чудеса и великолепие Эльфландии.
Величественные бледно-голубые горы торжественно застыли, переливаясь и мерцая в золотистом мареве, что словно бы изливалось, пульсируя, с вершин и струилось по склонам золотыми ветрами. А ниже черты гор, еще очень далеко, Алверик различил вознесенные к небесам серебряные шпили дворца, о котором говорится только в песнях. Юноша стоял на равнине, странные цветы цвели вокруг, а деревья очертаниями напоминали невиданных чудовищ. Не теряя ни минуты, Алверик направился к серебряным шпилям.
Тем, кто благоразумно не позволял воображению своему выходить за пределы ведомых нам полей, нелегко мне рассказать о той земле, в которую пришел Алверик, так, чтобы они мысленно увидели перед собою эту равнину: тут и там на равнине росли деревья, вдалеке темнел лес, из самых глубин леса вознес свои сверкающие шпили дворец Эльфландии, а выше шпилей и далее поднималась безмятежная гряда гор, вершины которых сохраняют неизменными свои краски в любом видимом нам свете. Вот потому-то воображение наше и уносится вдаль, и если моя вина в том, что читатель мой не сумел представить себе горные вершины Эльфландии, лучше бы фантазиям моим оставаться в полях, нам ведомых. Узнайте же, что краски Эльфландии более ярки, нежели в ведомых нам полях, и в самом воздухе дрожит и мерцает свечение столь глубокое, что все, на что ни падает взгляд, отчасти напоминает отражение в воде трав и деревьев июня. А тот цвет Эльфландии, о котором мне рассказать не под силу, еще может быть описан, ибо и у нас встречаются его оттенки: глубокая синева летней ночи в тот самый миг, когда сумерки уже угасли, бледно-голубые лучи Венеры, озаряющие вечер, глубины озер в полумраке: все это — оттенки того самого цвета. И как наши подсолнухи старательно поворачивают головки к солнцу, так некий предок рододендронов, должно быть, чуть оборотился в сторону Эльфландии, так что отблеск великолепия этого края жив в рододендронах и по сей день. И превыше прочих взорам художников наших не раз являлись ускользающие картины Волшебной Страны, так что порою с полотен их на нас снисходят чары слишком дивные для привычных нам полей; это воспоминания о давно промелькнувших видениях бледно-голубых гор нахлынули на мастеров кисти, пока сидели они за мольбертом, копируя ведомые нам поля.
Итак, Алверик двинулся вперед сквозь мерцающее в воздухе свечение той земли, отблески которой, воскреснув в смутных воспоминаниях, становятся вдохновением здесь. И тотчас же юноша перестал чувствовать себя столь одиноким. Ибо в ведомых нам полях существует некий барьер, безжалостно отделяющий человека от всего прочего живого, так что если мы всего в дне пути от себе подобных, мы уже одиноки; но стоило оказаться по ту сторону границы сумерек, и Алверик увидел, что этот барьер рухнул. Вороны, расхаживающие по болоту, кокетливо поглядывали на гостя, всевозможные маленькие зверушки с любопытством выглянули посмотреть, кто это пришел из тех мест, откуда приходят столь немногие, кто это пустился в путь, с которого столь немногие возвращались; ибо король Эльфландии надежно оберегал свою дочь, и Алверик знал об этом, хотя не знал как. Во всех крохотных глазках сверкал веселый интерес, во всех взглядах вполне можно было прочесть предостережение.
Эта земля, пожалуй, не таила в себе столько тайн, как края по нашу сторону границы сумерек; ибо ничего не пряталось за огромными стволами дубов, не создавалось и впечатления, будто там что-то прячется, как это бывает при определенном свете и в определенное время года в ведомых нам полях; ничего необычного не скрывалось вдалеке за хребтами; ничего не кралось под сенью густых лесов; все то, что имеет привычку прятаться, здесь держалось на виду; все необычное смело открывалось взгляду путника, все то, что крадется обычно под сенью густых лесов, здесь расхаживало среди белого дня.
И столь сильны были заклятия магии, оковавшие эту землю, что не только люди и звери отлично находили друг с другом общий язык, но некое понимание словно бы связывало людей с деревьями и деревья с людьми. Одинокие сосны на болотистой пустоши, то и дело попадавшиеся Алверику на пути, — сосны, стволы которых слабо светились красноватым светом, полученным по волшебству от заката далеко в прошлом, — словно уперли ветви в бока и слегка наклонились, дабы получше рассмотреть пришлеца. Казалось, они не всегда были деревьями — прежде, до того, как однажды на этом самом месте их настигли заклятия; казалось, они желали что-то сказать юноше.
Но Алверик не внял предостережениям ни зверей, ни деревьев и зашагал прочь в направлении зачарованного леса.

Глава 3. ВОЛШЕБНЫЙ МЕЧ ОТРАЖАЕТ УДАРЫ МЕЧЕЙ ЭЛЬФЛАНДИИ

Когда Алверик добрался до волшебного леса, свет, озаряющий Эльфландию, не усилился и не померк, и понял юноша, что свет этот чужд любому сиянию, пылающему в ведомых нам полях, и не там берет свое начало; этому свету сродни разве что блуждающие огни, что на одно дивное мгновение изумляют порою наши поля и исчезают в тот же миг, как появляются; сбившись с пути, забредают они за пределы Эльфландии благодаря минутной путанице в магии. Свет этого зачарованного дня не был рожден ни солнцем, ни луною.
Сосны, по стволам которых до самых нижних ярусов нависающей черной хвои поднимался плющ, замерли на краю леса, словно часовые. Серебряные шпили сверкали так, словно это от них разливалось лазурное зарево, омывающее Эльфландию. И Алверик, который к тому времени зашел уже далеко в глубь волшебного края, до подступов к королевскому дворцу, и знал, что Эльфландия надежно оберегает свои тайны, обнажил отцовский клинок, прежде чем вступить под сень леса. Второй меч все еще висел у него за спиною в новых ножнах, переброшенный через левое плечо.
И в тот самый миг, когда юноша проходил мимо одной из таких сосен-стражей, живущий на ней плющ распрямил свои усики, проворно соскользнул вниз, пополз прямо к Алверику и вцепился ему в горло.
Длинный и узкий отцовский меч подоспел как раз вовремя; не извлеки юноша клинок из ножен заранее, он едва ли успел бы это сделать теперь, столь стремительным оказался натиск плюща. Один за одним отсекал Алверик усики, оплетшие его руки и ноги так, как плющ оплетает древние башни, но все новые и новые плети подбирались к нему, пока юноша не перерубил наконец главный стебель, протянувшийся между ним и деревом. Тотчас же Алверик услышал позади себя свистящий звук погони: с другого дерева спустился еще один плющ и прянул к нему, развернув все свои листья. Зеленая тварь, дикая и злобная с виду, мертвой хваткой вцепилась в левое плечо юноши. Но Алверик отсек эти усики одним ударом меча, а затем дал бой прочим плетям, первый же плющ, что был еще жив, но слишком короток, чтобы дотянуться до противника, в ярости хлестал стеблями по земле. Придя в себя от неожиданности и освободившись от впившихся в него усиков, юноша отступил назад, так, чтобы плющ не сумел более до него дотянуться, а сам он по-прежнему мог бы сражаться с растением своим длинным мечом. Тогда плющ отполз назад, заманивая Алверика поближе, и прыгнул на него, едва чужак сделал шаг вперед. Но хотя плющ крепко вцеплялся в свою жертву, Алверик сжимал в руках добрый и острый меч; и очень скоро юноша, хотя и был весь в синяках, так обкарнал своего недруга, что тот позорно бежал обратно на дерево. Юноша отошел назад и оглядел лес уже иными глазами, памятуя о недавнем опыте и выбирая дорогу. Он тотчас же определил: плющи тех двух сосен, что возвышались прямо перед ним, столь укоротились в битве, что, если пройти между этими двумя, ни один плющ не сумеет до него дотянуться. Алверик шагнул вперед, но в тот же миг заметил, что одна из сосен пододвинулась поближе к другой. Тогда он понял, что пора доставать волшебный меч.
И вот он вложил отцовский меч в ножны у пояса, извлек через плечо другой, прямо подошел к тому дереву, что сошло со своего места, и, едва плющ бросился на него, рассек злобное растение. Плющ тотчас же рухнул на землю, но не поверженным противником, а грудой самого обыкновенного плюща. Тогда Алверик ударил клинком по стволу, и от ствола отскочила щепка — не больше, чем отбил бы простой меч, однако все дерево содрогнулось; при этом содрогании исчез некий зловещий вид, присущий сосне прежде, и она осталась стоять самой что ни на есть заурядной, не заколдованной сосной. Алверик же двинулся по лесу, крепко сжимая в руке обнаженный меч.
Не успел он пройти и нескольких шагов, как вдруг заслышал за спиною звук, напоминающий слабый гул ветра в кронах деревьев, однако ни малейшее дуновение не тревожило зачарованного леса. Юноша огляделся и увидел, что сосны преследуют его. Деревья медленно шли по его стопам, стараясь держаться подальше от меча, но и слева и справа они подбирались все ближе, и Алверик догадался: его постепенно окружают полумесяцем, полумесяц смыкается все плотнее и плотнее, пополняясь по пути все новыми деревьями, и скоро раздавит его. Алверик тотчас же понял, что повернуть вспять означает верную гибель, и решил пробиваться вперед, полагаясь главным образом на быстроту; ибо благодаря своей наблюдательности юноша уже заметил, сколь медлительна магия, управляющая лесом; словно тот, кто повелевал ею, был стар и устал от магии или же отвлекался на другие дела. Потому юноша зашагал вперед, по пути нанося удар своим волшебным мечом по каждому дереву, будь оно заколдовано или нет; и руны, что заключал в себе металл, рожденный по ту сторону солнца, оказались сильнее любых заклятий леса. Могучие дубы с мрачными стволами поникали и утрачивали все свое волшебство, едва Алверик на бегу легко касался их волшебным мечом. Юноша двигался проворнее, чем неуклюжие сосны. И очень скоро он проложил в этом странном, жутком лесу след — ряд деревьев, полностью расколдованных, что застыли на своих местах, и не осталось в них ничего сказочного либо таинственного.
И вдруг юноша вышел из мрака леса прямо в изумрудное великолепие полян эльфийского короля. Нужно заметить, что и нам ведомо отражение этого великолепия. Вообразите себе наши поляны в миг, когда ночь отдернет свой полог; поляны, зажигающие утренние огни рос на смену угасшим звездам; поляны, окаймленные цветами, что только начинают раскрывать свои лепестки, и нежные их оттенки воскресают из ночного мрака; поляны, по которым не ступал никто, кроме самых крохотных и пугливых; поляны, огражденные от ветра и от мира деревьями, в кронах которых еще таится тьма. Представьте себе эти поляны, застывшие в ожидании птичьего хора; порою в видении этом можно приметить отблеск зарева Эльфландии, только исчезает он так быстро, что мы теряемся в догадках. Ни наши благоговейные домыслы, ни сокровенные надежды сердец наших не в состоянии показать нам всю красоту росных огней и сумерек, в которых мерцали и переливались эти поляны. Но вот еще что дарит нам их отражение, те морские травы и мхи, что украшают скалы Средиземного моря и поблескивают в зелено-голубой воде на радость глядящим с головокружительных утесов. Гораздо более напоминали эти поляны морское дно, нежели привычные нам земли, — столь ясная синева разливается в воздухе Эльфландии.
Алверик застыл на месте, залюбовавшись на красоту полян, что сияли сквозь росные сумерки в обрамлении розовато-лилового и бордового великолепия куртин эльфийских цветов, рядом с которыми тускнеют наши рассветы и никнут орхидеи; а вдали, за полянами, словно ночь, темнел волшебный лес. А из глубин этого леса поднимался лучезарный, словно выстроенный из звездного света дворец, о котором можно поведать только в песне, — с его сверкающими порталами, выходящими на поляны, и с окнами более синими, чем наши небеса летними вечерами.
И пока Алверик стоял на краю леса, сжимая в руке меч, и, затаив дыхание, глядел через поляны на величайшее сокровище Эльфландии, сквозь один из порталов явилась дочь эльфийского короля. Ослепляя взгляд, сошла она на поляны, не замечая Алвери-ка. Ножки ее ступали сквозь росу и напоенный ароматами воздух и легко приминали на мгновение изумрудные травы, что склонялись и распрямлялись вновь, в точности как наши колокольчики, когда синие бабочки, беззаботно кружась над меловыми холмами, опускаются на них и опять вспархивают к небесам.
И следя ее легкий шаг, Алверик не смел ни вздохнуть, ни пошевелиться; юноша не смог бы двинуться с места, даже если бы сосны по-прежнему преследовали его; но сосны остались в лесу, не смея коснуться этих полян.
Чело ее венчала корона, словно бы высеченная из огромных бледных сапфиров; приходом своим озарила принцесса поляны и кущи, словно рассвет, наступивший внезапно, после бесконечно долгой ночи, над планетой, что ближе к солнцу, нежели мы. Проходя мимо Алверика, девушка вдруг обернулась; глаза ее распахнулись, в них читалось легкое изумление. Никогда прежде не доводилось ей видеть пришлеца из ведомых нам полей.
Алверик же заглянул ей в глаза и не смог отвести взгляда — утратив дар речи, беспомощный, замер он перед нею; воистину перед ним была принцесса Лиразель в сиянии своей красоты. И тут юноша заметил, что корона ее не из сапфиров, но изо льда.
— Кто ты? — молвила она. И голос ее прозвучал музыкой, которая, если обратиться за сравнением к Земле, более всего напоминала перезвон льдинок, подрагивающих под дыханием весеннего ветра на поверхности озер какой-нибудь северной страны.
И ответил Алверик:
— Я родом из тех полей, что ведомы и отмечены на картах.
И принцесса вздохнула на мгновение о ведомых нам полях, ибо доводилось ей слышать о том, сколь отрадна жизнь в том краю, знающем молодые поколения, и задумалась она о смене времен года и о детях, и старости — обо всем этом пели эльфийские менестрели, рассказывая о Земле.
Когда же Алверик увцдел, что Лиразель вздыхает о ведомых нам полях, он в нескольких словах описал ей родные места. Принцесса же принялась расспрашивать его дальше, и очень скоро юноша уже рассказывал ей предания своего дома и долины Эрл. И подивилась Лиразель его речам и засыпала его бессчетными вопросами; тогда Алверик поведал ей все, что знал о Земле, но не осмелился представить историю Земли так, как наблюдал ее сам в течение всей своей недолгой жизни, — нет, на устах юноши оживали те предания и легенды об обычаях зверей и людей, что народ Эрла почерпнул из глубины веков, что старики рассказывали вечерами у огня, когда детям не терпелось услышать истории глубокой старины. Так стояли эти двое на краю полян, чудесное великолепие которых обрамляли неведомые нам цветы, позади темнел волшебный лес, а совсем рядом сиял лучезарный дворец, поведать о котором можно только в песне И говорили эти двое о простодушной мудрости стариков и старух, что судачат об урожаях, о боярышнике и розах в цвету, о том, когда и что должно сажать в садах, о том, что знают дикие звери; о том, как исцелять, как пахать землю, как крыть соломою крышу и какой из ветров в какое время года дует над ведомыми нам полями.
Тогда-то и появились рыцари — те, что охраняют дворец и следят, чтобы никто не прошел через зачарованный лес. Четверо воинов, закованных в сверкающую броню, выехали через поляны; лица их оставались закрыты. На протяжении долгих зачарованных веков своей жизни никто из них не смел мечтать о принцессе; никогда не открывали они своих лиц, в полном вооружении преклоняя перед нею колена. Однако поклялись рыцари ужасною клятвой, что никто другой не заговорит с нею, буде кому и удастся пройти через зачарованный лес. С этой клятвой на устах они двинулись к Алверику.
Лиразель горестно поглядела на рыцарей, однако не ей было останавливать их, ибо воины явились по повелению ее отца, и оспорить королевскую волю она не могла; принцесса хорошо знала, что и отец ее не в силах отменить свое повеление, ибо король высказал его много веков назад по воле Рока. Алверик же окинул взором вооружение воинов, сиявшее ярче любого ведомого нам металла, словно отковано оно было в одной из тех возвышавшихся рядом цитаделей, о которых говорится только в песне; а затем двинулся навстречу рыцарям, обнажив отцовский меч, ибо надеялся острым его концом достать противника в месте соединения лат. Второй же меч он взял в левую руку.
Первый рыцарь нанес удар, Алверик парировал его, но резкая боль молнией пронзила руку юноши, меч выпал из его пальцев, и понял Алверик, что земному мечу не под силу противостоять оружию Эльфландии, и взял волшебный меч в правую руку. Этот клинок и встретил натиск стражей принцессы Лиразель — ибо стражами принцессы были эти рыцари и ждали подобного случая на протяжении всех долгих веков бытия Эльфландии. И более не отзывались в руке юноши болью удары эльфийских мечей, но в металле его собственного меча рождалась и гасла вибрация, словно песня, и разгоравшийся в нем жар дошел до сердца Алверика, придавая юноше сил.
Но по мере того как Алверик продолжал отражать яростный натиск стражи, меч, родня молнии, устал обороняться, ибо по природе своей был склонен к стремительности и отчаянным выпадам; и, потянув за собою руку Алверика, он обрушил на эльфийских рыцарей град ударов, и броня Эльфландии не смогла противостоять им. Сквозь бреши в броне хлынула густая, странного оттенка кровь, и вскоре двое из сверкающего отряда пали. Упоенно бился Алверик, вдохновленный доблестью меча, и вскоре одолел еще одного, так что в живых оставались только он и один из воинов, который, казалось, наделен был магией более могущественной, нежели его погибшие соратники. Так оно и было; ибо когда эльфийский король впервые наложил заклятия на своих рыцарей, первым заколдовал он этого стража, пока чудесные свойства рун не утратили еще своей новизны; воин, латы его и меч до сих пор сохранили в себе нечто от этой первозданной магии, более властной, нежели любые вдохновенные колдовские замыслы, впоследствии осенившие его повелителя. Однако этот рыцарь — что Алверик вскоре почувствовал как в руке своей, так и клинком — не обладал ни одною из тех главных рун, о которых поминала ведьма, когда ковала меч на своем холме; эти руны, ограждающие само бытие короля Эльфландии, до поры еще не были произнесены властелином волшебной страны. Чтобы узнать об их существовании, ведьма, должно быть, слетала в Эльфландию на метле и тайно, наедине переговорила с королем.
Меч, что явился на Землю из запредельных далей, разил, словно громовые стрелы; зеленые искры сыпались от брони и алые — когда меч ударял о меч; сквозь бреши в броне вниз по латам медленно текла густая эльфийская кровь. Лиразель не отводила глаз, следя за поединком, и во взоре ее светилось благоговение, изумление и любовь. Сражаясь, противники отступили в лес; сверху на них обрушивались ветви, отсеченные в ходе боя; и ликовали, оглушая эльфийского рыцаря, руны в мече Алверика, мече, проделавшем столь долгий путь. И вот наконец во мраке леса, среди ветвей, что обрушились вниз с расколдованных деревьев, Алверик нанес противнику смертельный удар — так громовая стрела рассекает вековой дуб.
Тело с грохотом рухнуло наземь, и в наступившем безмолвии Лиразель подбежала к юноше.
— Скорее! — проговорила она. — Ибо мой отец владеет тремя рунами… — Принцесса не посмела продолжать.
— Куда же? — спросил Алверик.
— В ведомые тебе поля, — отвечала она.

Глава 4. СПУСТЯ МНОГО ЛЕТ АЛВЕРИК ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ЗЕМЛИ ЛЮДЕЙ

Назад сквозь ограждающий лес спешили Алверик и Лиразель, и только раз оглянулась принцесса на те цветы и поляны, что доводилось видеть разве что погруженным в самый глубокий сон поэтам, позволяющим воображению своему уноситься в запредельные дали; только раз оглянулась она — и увлекла Алверика вперед, он же старался пройти мимо тех деревьев, которые расколдовал по пути ко дворцу.
И Лиразель не позволяла юноше помедлить даже для того, чтобы выбрать тропу, но увлекала его все дальше и дальше, прочь от дворца, о котором говорится только в песне. И новые деревья неуклюже двинулись к беглецам из-за тусклой, неромантической линии, что прочертили удары волшебного меча, с удивлением поглядывая на своих сраженных собратьев, на их безжизненно поникшие ветви, лишенные ореола магии и тайны. Но едва ожившие деревья подбирались совсем близко, Лиразель поднимала руку, и все они замирали и более не трогались с места; она же по-прежнему принуждала Алверика поторопиться.
Она знала, что отец ее поднимется по бронзовым лестницам одного из серебряных шпилей; она знала, что очень скоро король выйдет на высокий балкон, она знала, какую руну он произнесет. Она слышала звук его шагов: король поднимался все выше, и эхо уже звенело в лесу. Теперь беглецы пересекали равнину по ту сторону леса, стремясь вперед сквозь синий и вечный эльфийский день; снова и снова оглядывалась принцесса через плечо, торопя Алверика. Эльфийский король медленно поднимался по тысяче бронзовых ступеней; шаги его гулко отдавались в тишине, и Лиразель надеялась успеть добраться до границы сумерек, что по ту сторону казалась дымной и блеклой, когда вдруг, в сотый раз оглянувшись на далекие балконы сверкающих шпилей, она увидела, как высоко наверху, над дворцом, о котором говорится только в песне, приоткрывается дверь. «Увы!» — воскликнула принцесса, глядя на Алверика, но в этот миг с ведомых нам полей до них донесся аромат дикого шиповника.
Алверик не ведал усталости, ибо был юн; не ведала усталости и принцесса, ибо время не имело над нею власти. Юноша взял Лиразель за руку; они устремились вперед; эльфийский король вскинул бороду, но едва начал он говорить нараспев руну, произнести которую можно только однажды, против которой бессильно все, что родом из ведомых нам полей, беглецы миновали границу сумерек, и Руна сотрясла и потревожила покой тех земель, по которым более не ступала Лиразель.
И вот Лиразель оглядела ведомые нам поля, столь же непривычные для нее, как некогда были для нас, и пришла в восторг от красоты их. Она рассмеялась при виде стогов сена и всей душой полюбила их причудливые очертания. Пел жаворонок, Лиразель заговорила с ним, но жаворонок, казалось, не понял; однако принцесса обратилась мыслями к иным чудесам наших полей, ибо все было для нее внове, и позабыла о жаворонке Как ни странно, пора колокольчиков миновала, ибо цвели наперстянки, и лепестки боярышника осыпались, и на смену ему распустился шиповник. Алверик никак не мог понять почему.
Было раннее утро, сияло солнце, одаряя нежными красками наши поля, и в этих ведомых нам полях Лиразель радовалась тысяче самых заурядных вещей — вы бы никогда не поверили, что можно различить столь многое среди повседневных, привычных картин Земли. Так счастлива была она, так беспечна, так весело звенели ее изумленные восклицания и смех, что с этого самого дня Алверик узнал, как несказанно хороши лютики — дотоле он и вообразить себе подобного не мог; и как забавны телеги — раньше ему это как-то не приходило в голову. Каждый миг Лиразель с ликующим возгласом открывала для себя новое сокровище Земли, в котором юноша не подмечал красоты прежде. И вдруг, следя за тем, как она одаряет наши поля красотою более неуловимо-тонкой, нежели приходит вместе с дикими розами, Алверик заметил, что ледяная корона принцессы растаяла.
Так Лиразель покинула дворец, о котором поведать можно только в песне, и к вечеру пришла вместе с Алвериком к порогу его дома — через поля, о которых мне рассказывать ни к чему, ибо это самые что ни на есть обычные земные поля; очень мало меняются они с ходом веков, да и то только на краткий срок.
А вот в замке Эрл все изменилось. В воротах пришлецам повстречался страж, знакомый Алверику; он уставился на них во все глаза. В зале и на лестницах им встречались люди, прислуживающие в замке: все они с удивлением поворачивали головы. Их Алверик тоже знал, однако все стали старше; и понял юноша, что, хотя провел он в Эльфландии один-единственный лазурный день, здесь, должно быть, за это время прошло добрых десять лет.
Кто не знает, что таковы законы Эльфландии? Однако кто бы не удивился, увидев нечто подобное своими глазами, как видел теперь Алверик? Он обернулся к Лиразель и сообщил, что миновало десять-двенадцать лет. Но это имело такой же успех, как если бы бедняк, женившийся на принцессе, пожаловался ей, что потерял шестипенсовик; время не имело ни ценности, ни значения в глазах Лиразель, и она ничуть не встревожилась, услышав о десяти канувших в никуда годах. Ей даже пригрезиться не могло, как много значит здесь для нас время.
Люди поведали Алверику, что отец его давным-давно умер. А кто-то добавил, что умер старый лорд счастливым, вооружившись терпением, полагаясь на то, что Алверик выполнит его волю; ибо хозяин замка знал кое-что о законах Эльфландии и понимал, что тот, кто сносится между тем и этим краем, должен обладать хотя бы долей того безмятежного спокойствия, что вечно царит над погруженной в грезы Эльфландией.
Выше по склону долины пришлецы услышали звон наковальни — то кузнец припозднился за работой. Именно кузнец некогда выступил глашатаем от лица тех, кто давным-давно явился в просторный зал, отделанный в алых тонах, к правителю Эрла. Все эти люди были еще живы; ибо время, хотя и шло оно над долиной Эрл так же, как над всеми ведомыми нам полями, шло неспешно, не так, как в наших городах.
Оттуда Алверик и Лиразель направились к священной обители фриара. Отыскав же фриара, Алверик попросил обвенчать их с принцессой по христианскому обряду. Но едва увидел фриар, как засияла ослепительная красота Лиразель среди незамысловатого убранства его маленькой священной обители (ибо он украсил стены своего дома всякого рода безделушками, что время от времени покупал на ярмарках), он тотчас же испугался, что гостья — не из рода смертных. И когда он спросил девушку, откуда она, и та радостно ответила: «Из Эльфландии», сей достойный всплеснул руками и очень серьезно объяснил принцессе, что никто из обитателей той земли не может рассчитывать на спасение души. Но Лиразель улыбнулась в ответ, ибо в Эльфландии ничто не нарушало ее праздного счастья, а теперь в мыслях ее царил один только Алверик. Тогда фриар обратился к своим книгам: посмотреть, как следует поступать в подобном случае.
Долго читал фриар в молчании; тишину комнаты нарушало только его дыхание; Алверик же и Лиразель терпеливо стояли перед ним. И наконец фриар отыскал в своей книге образчик венчальной службы для русалки, покинувшей море, поскольку об Эльфландии в священной книге не говорилось ни слова. Этого, сказал фриар, будет достаточно, ибо русалкам, точно так же, как и эльфийскому народу, заказана самая мысль о спасении души. И вот фриар послал за колоколом и подобающими случаю свечами. Затем, обернувшись к Лиразель, он повелел ей отринуть, отвергнуть и торжественно отречься от всего, что имеет отношение к Эльфландии, медленно зачитав из книги слова, применимые к сему благому случаю.
— Достойный фриар, — молвила Лиразель, — ни одно слово, произнесенное в этих полях, не может пересечь границ Эльфландии. И очень хорошо, что так, ибо отец мой владеет тремя рунами, что могли бы развеять по ветру эту книгу, едва он ответил бы на любое из ее заклинаний, — конечно, если бы словам под силу было проникнуть за сумеречные пределы. Я не стану заклинать заклинания моего отца.
— Я не могу обвенчать человека христианской веры, — отозвался фриар, — с одною из тех упорствующих, коим отказано в спасении души.
И Алверик принялся умолять принцессу, и она повторила то, что написано в книге. «Хотя мой отец мог бы развеять по ветру это заклятие, — добавила Лиразель, — столкнись оно с одной из его рун». И вот принесли колокол и свечи, и в своем тесном жилище достойный фриар совершил над молодыми венчальный обряд, применимый для венчания русалки, покинувшей море.

Глава 5. МУДРОСТЬ ПАРЛАМЕНТА ЭРЛА

В дни после брачного пира люди Эрла частенько захаживали в замок — вручить дары и восславить молодых; вечерами же селяне обсуждали в своих домах счастливые перемены, что грядут в долину Эрл в силу того мудрого поступка, который некогда совершили они, обратившись к старому правителю в его просторном зале, отделанном в алых тонах.
Кузнец Нарл, что некогда возглавил просителей; Гук, фермер с нагорьев близ долины Эрл, где раскинулись клеверные пастбища (ему первому пришла в голову благая идея — после разговора с женой); возчик Ник, четыре торговца скотом и От, охотник за оленями, и Влель, глава гильдии пахарей, — все они, и еще трое, много лет назад отправились к правителю Эрла и высказали свою просьбу — просьбу, что погнала Алверика в дальние странствия. Теперь же эти люди рассуждали о том, сколько добра принесет это деяние. Все они хотели, чтобы долина Эрл стала известна среди людей: все они были твердо уверены, что долина этого вполне заслуживает. Селянам доводилось заглянуть в исторические хроники или перелистать книги, трактующие о пастбищах и выгонах, однако крайне редко упоминалась в них любимая всеми долина — ежели упоминалась вообще. И в один прекрасный день Гук сказал: «Пусть народом нашим впредь правит чародей: он прославит имя нашей долины, и не будет впредь на земле человека, что не слыхивал бы о долине Эрл».
И люди порадовались и созвали Парламент, и двенадцать человек отправлены были к правителю Эрла. И все произошло так, как я уже рассказал.
И вот теперь за чашами с медом они рассуждали о будущем долины Эрл и месте ее среди прочих долин, и о том, какая репутация установится за нею в мире. Селяне имели обыкновение сходиться и беседовать в просторной кузнице Нарла; из внутренних покоев Нарл выносил гостям мед, и Трель являлся, припозднившись, с лесного своего промысла. Хмельной напиток из клеверного меда был густ и сладок; согревшись в тепле комнаты и наговорившись о повседневных делах долины и нагорий, люди обращались мыслями к будущему, созерцая, словно сквозь золотую дымку, грядущую славу Эрла. Один превозносил до небес рогатый скот, другой — лошадей, третий — плодородие почвы, и все с нетерпением ожидали того времени, когда прочие земли поймут: первое место среди долин по праву принадлежит долине Эрл.
Время, что принесло с собою эти вечера, унесло их прочь: оно шло себе над долиной Эрл ровно так же, как над всеми ведомыми нам полями; и вот снова наступила весна, и пришла пора колокольчиков. И однажды, когда вовсю цвели анемоны, объявлено было, что у Алверика и Лиразель родился сын.
Следующей же ночью жители Эрла разложили на холме костры и затеяли пляски вокруг огня, и пили мед, и радовались. Накануне весь день носили они из соседнего леса бревна и ветки для костров, и теперь огненное зарево видно было и в других землях. Только на бледно-голубых вершинах гор Эльфландии не отражались блики пламени, ибо горы эти пребывают неизменны, что бы ни происходило здесь.
Утомившись же от плясок вокруг костра, люди усаживались на землю и принимались предрекать судьбу долины Эрл, когда править в ней станет сын Алверика при помощи всей той магии, что получит от матери. Одни говорили, что молодой правитель поведет их в военный поход, а другие — что повелит пахать на большую глубину, и абсолютно все предрекали лучшие цены на скот. Никто в ту ночь не спал, ибо все танцевали и предсказывали славное будущее, и радовались своим предсказаниям. А более всего радовались селяне тому, что имя долины Эрл станет отныне известно и почитаемо в других землях.
Алверик же стал искать кормилицу для своего сына: искал он повсюду, в долине и в нагорьях, ибо непросто найти женщину, достойную заботиться о наследнике королевского дома Эльфландии; те же, на кого падал его выбор, пугались света, что порою словно бы вспыхивал в глазах малыша и, казалось, не принадлежал ни земле, ни небу. И в конце концов одним ветреным утром Алверик вновь поднялся по холму одинокой ведьмы и нашел владелицу хижины праздно сидящей в дверях, ибо нечего ей было в тот день проклясть или благословить.
— Что же, — молвила ведьма, — принес ли тебе меч удачу?
— Кто знает, — отвечал Алверик, — что приносит удачу, а что нет, если итог провидеть нам не дано?
Устало проговорил он это, ибо время тяжким бременем легло на его плечи: Алверик так и не узнал, сколько лет миновало для него за тот единственный день, что провел он в Эльфландии; гораздо больше, казалось ему, нежели прошло за тот же самый день над долиной Эрл.
— Истинно так, — подтвердила ведьма. — Кому, кроме нас, ведом итог?
— Матушка ведьма, — молвил Алверик, — я взял в жены дочь короля Эльфландии.
— То изрядное достижение, — заметила старая ведьма.
— Матушка ведьма, — продолжал Алверик, — у нас родился сын. Кто станет заботиться о нем?
— Задача не для смертного, — отозвалась ведьма.
— Матушка ведьма, — молвил Алверик, — не согласишься ли ты спуститься в долину Эрл и взять на себя заботу о малыше, став кормилицей в замке? Ибо во всех этих полях никто, кроме тебя, ничего не смыслит в делах Эльфландии, кроме принцессы, она же ничего не смыслит в делах Земли.
— Ради короля я приду, — отвечала старая ведьма.
И вот, увязав в узелок диковинные пожитки, ведьма спустилась с холма. Так в ведомых нам полях кормилицей ребенку стала та, что знала песни и предания земли его матери.
Часто, склоняясь вместе над колыбелью, дряхлая ведьма и принцесса Лиразель вели долгие беседы, что затягивались до ночи; и рассуждали они о вещах, вовсе не известных Алверику; и несмотря на преклонные годы ведьмы, несмотря на всю недоступную людям мудрость, что накопила она за сотни лет, именно ведьма училась в ходе долгих этих бесед, учила же принцесса Лиразель. Но во всем, что касается Земли и ее обычаев, Лиразель по-прежнему пребывала в полном неведении.
Старая ведьма, что ходила за малышом, столь хорошо приглядывала за ним, столь хорошо умела его успокоить, что на протяжении всех своих детских лет мальчик ни разу не расплакался. Ибо ведьма знала заговор для того, чтобы прояснилось утро и распогодился день, и еще один заговор, чтобы унять кашель, и еще один, чтобы детская сделалась теплой, уютной и чуть жутковатой: при звуках этого заговора языки пламени над заколдованными ведьмой дровами рвались вверх, и предметы, окружившие очаг, отбрасывали гигантские тени в свете огня, и темные тени эти весело подрагивали на потолке.
Лиразель и ведьма заботились о ребенке так, как самые обычные земные матери заботятся о своих детях; но этот малыш знал к тому же напевы и руны, что прочим детям ведомых нам полей слышать не доводилось.
Старая ведьма расхаживала по детской с неизменным черным посохом, ограждая дитя своими рунами. Если ветреной ночью сквозь какую-нибудь щель, завывая, тянулся сквозняк, у ведьмы наготове было заклинание, чтобы утишить ветер; и еще одно заклинание, чтобы заговорить песню чайника, — и вот в мелодии чайника рождался отзвук невероятных известий, дошедших из укрытых туманом краев; так ребенок постиг со временем тайны далеких долин, долин, что никогда не видел он своими глазами. Вечерами ведьма поднимала свой посох эбенового дерева и, стоя перед огнем, зачаровывала хоровод теней, заставляя тени пуститься в пляс. И тени принимали всевозможные очертания, милые и страшные, и кружились в танце, чтобы дитя позабавилось; так ребенок мало-помалу узнавал не только о том, что от века хранит в кладовых своих Земля: о поросятах и деревьях, верблюдах и крокодилах, волках и утках, верных псах и кротких коровах; узнавал он и о вещах более мрачных, тех, что внушают людям страх; и о том, на что надеются люди и о чем только догадываются. В такие вечера по стенам детской проносились события, воистину происходящие, и создания, на самом деле существующие; так ребенок познакомился с ведомыми нам полями. А когда стояли теплые дни, ведьма проходила с ребенком через деревню, и все собаки лаяли на жуткую фигуру, но приближаться не смели, ибо паж, идущий следом за старухой, нес эбеновый посох. И собаки, которые знают так много — знают, как далеко человек сможет добросить камень и побьет ли их человек или побоится, — отлично понимали, что посох этот — непростой. Потому псы держались подальше от странного черного посоха в руках пажа и злобно рычали, и селяне выходили поглядеть, что случилось. И радовались селяне, видя, какая волшебная кормилица досталась юному наследнику. «Вот, — говорили они, — ведьма Зирундерель» — и утверждали, что она-то непременно воспитает малыша в истинных принципах чародейства, и когда юный наследник возьмет бразды правления в свои руки, магии вокруг будет предостаточно, чтобы прославить всю долину. И били селяне собак, пока те не убегали домой, поджав хвосты; однако собаки продолжали упорствовать в своих подозрениях. Потому, когда народ собирался в кузнице Нарла и в домах, озаренных лунным сиянием, воцарялась тишина, и ярко светились окна Нарла, и по кругу ходили чаши с медом, и народ обсуждал будущее Эрла, причем все новые голоса вступали в общий хор, разглагольствующий о грядущей славе долины, собаки тихой поступью выбирались на посыпанные песком улицы и выли.
А Лиразель поднималась в солнечную детскую высоко в башне, и вся детская озарялась ясным светом, подобного которому не заключало в себе ни одно из заклинаний просвещенной ведьмы, и пела мальчику песни: здесь таких песен никто нам не споет, ибо выучивают эти напевы по ту сторону границы сумерек, а слагают эти напевы те певцы, которых ничуть не тревожит Время. Но несмотря на чудесные свойства этих песен, рожденных вне ведомых нам полей и во времена столь отдаленные, что даже историки не имеют с ними дела; несмотря на то, что люди дивились необычности этих песен, когда в летний день сквозь распахнутые створчатые окна мелодии уносились прочь и медленно плыли над долиной Эрл, — несмотря на все это, никто не дивился чудным напевам так, как принцесса дивилась земным привычкам своего малыша и тем маленьким земным черточкам и особенностям, что проявлялись в каждом поступке ребенка все больше и больше по мере того, как мальчик рос Ибо образ жизни людей оставался по-прежнему чужд принцессе. И все равно Лиразель любила сына больше, чем царство своего отца, больше, чем сверкающие века ее неподвластной времени юности, больше, чем дворец, поведать о котором можно только в песне.
Именно тогда Алверик утвердился в мысли, что принцесса никогда не свыкнется с тем, что видит вокруг, никогда не поймет народ, живущий в долине, никогда не прочтет мудрых книг, не рассмеявшись при этом, никогда не будет ей дела до обычаев и законов Земли; никогда замок Эрл не станет ей домом — с таким же успехом Трель мог бы словить лесную зверушку и держать дома в клетке. Прежде Алверик надеялся, что принцесса очень скоро выучит все то, что прежде было ей незнакомо, и вот наконец придет время, когда небольшие различия, что существуют между нашими полями и Эльфландией, не будут более ее тревожить; но теперь наконец он понял: то, что казалось Лиразель странным и чуждым, таким для нее и останется навсегда. Долгие века ее вневременного дома оставили неизгладимый отпечаток в мыслях ее и фантазиях, и несколько кратких лет в наших полях ничего не могли изменить. Когда же Алверик наконец узнал это, он узнал правду.
Между душами Алверика и Лиразель пролегли бесконечные расстояния, разделяющие Землю и Эльфландию, но любовь стала мостом, соединившим края пропасти, — и не такие расстояния в силах преодолеть любовь; однако когда на золотом мосту Алверику случалось на мгновение помедлить и позволить себе мысленно заглянуть вниз, в бездну, у молодого правителя кружилась голова и дрожь охватывала его. «Чем все это кончится?» — думал он. И страшился, что итог окажется еще более невероятным, нежели начало.
Она же, она не понимала, к чему ей что-то знать. Разве красоты ее недостаточно? Разве ее возлюбленный не пришел наконец на те поляны, что лучатся перед дворцом, о котором говорится только в песне, и не избавил ее от участи вечного одиночества и безмятежного покоя? Разве недостаточно того, что он пришел за нею? И для чего ей понимать нелепо-забавные вещи, которыми заняты эти смертные? Или прикажете ей теперь не танцевать на дорогах, не разговаривать с козами, не смеяться на похоронах, не петь по ночам? Вот еще! Что такое радость, если приходится скрывать ее? Должно ли веселье подчиниться скуке в этих странных полях, куда забрела она? Но вот однажды принцесса заметила, что одна из селянок долины Эрл уже не так хороша собою, как год назад. Перемена казалась еле заметной, однако зоркий глаз Лиразель безошибочно подметил ее. Принцесса в слезах побежала к Алверику за утешением, потому что испугалась: а вдруг Время в ведомых нам полях обладает властью повредить красоте, омрачить которую не осмелились долгие-долгие века Эльфландии. Алверик же сказал, что Время всегда возьмет свое, это известно всем и каждому, так к чему жаловаться?

Глава 6. РУНА ЭЛЬФИЙСКОГО КОРОЛЯ

Король Эльфландии стоял на высоком балконе своей сверкающей башни. Где-то внизу еще звучало эхо тысячи шагов. Он поднял голову, чтобы произнести руну, призванную удержать в Эльфландии его дочь, но в этот миг увидел, как беглянка прошла сквозь пасмурный барьер: по эту сторону, выходя на Эльфландию, граница сверкает и лучится, словно звездные сумерки, а по ту сторону, выходя на ведомые нам поля, кажется дымной, тусклой и враждебной. И вот король поник головою так, что пряди бороды его смешались с горностаевой мантией, наброшенной поверх лазурного плаща, и долго стоял там в скорби, не говоря ни слова, пока время, стремительно, как всегда, проносилось над ведомыми нам полями.
Времена, о которых мы ничего не знаем, состарили короля еще до того, как он наложил на Эльфландию заклятие вечного покоя. Теперь же, застыв бело-синим отблеском на фоне серебряной башни, он думал о своей дочери, затерявшейся в суете наших безжалостных лет. Ибо король знал — он, чья мудрость простирается далее границ Эльфландии и доходит до наших суровых полей, — хорошо знал он о том, сколь груб материальный мир и сколь беспорядочно-суматошно Время. Король знал: пока он стоит на балконе, года, способные уничтожить красоту, мириады трудностей и тягот, сокрушающие дух, уже смыкаются тесным кольцом вокруг его дочери. И отпущенные Лиразель дни показались ему, обитавшему за пределами треволнений и губительной власти Времени, столь же краткими, как нам показались бы часы, отпущенные цветам шиповника, которые глупые люди оборвали с куста и продают вразнос на улицах города.
Король знал, что отныне над принцессой нависла судьба, общая для всех смертных созданий. Король подумал о том, что скоро она погибнет, как гибнет все смертное, и погребена будет среди скал того края, что презирает Эльфландию и ни во что не ставит ее самые священные предания. И не будь он королем волшебных земель, что черпают вечный покой в его собственной непостижимой безмятежности, он бы зарыдал при мысли о могиле в скалистой Земле, могиле, что навсегда завладеет этой совершенной красотою. Или, думал король, уйдет она в какой-нибудь неведомый ему рай, какие-нибудь небеса, о которых повествуют книги ведомых нам полей, ибо даже об этом королю доводилось слыхать. Он представил свою дочь на холме между яблонями, под цветущими кущами нескончаемого апреля, сквозь которые поблескивают бледно-золотые нимбы тех, кто проклинал Эльфландию. Король видел, хотя и смутно, несмотря на всю свою волшебную мудрость, то великолепие, что отчетливо различают только блаженные души. Он видел, как с небесных холмов дочь его простирает руки (он прекрасно знал, что так оно и будет) к бледно-голубым вершинам своего эльфийского дома, и никому из блаженных душ дела нет до ее тоски. И тогда, хоть и был он королем земли, что в нем черпала свой неизменный покой, он зарыдал, и вся Эльфландия содрогнулась. Эльфландия содрогнулась так, как дрогнут недвижные воды здесь, едва поверхности коснется что-то родом из наших полей.
Тогда король повернулся и ушел с балкона, и в великой спешке спустился по бронзовым лестницам.
Ступени еще звенели от его шагов, а король уже стоял у дверей слоновой кости, ведущих в нижнюю часть башни. Он вошел в тронный зал, о котором поведать может только песня. Там извлек король из ларца пергамент и перо, добытое из некоего мифического крыла, и, обмакнув перо в неземные чернила, начертал на пергаменте руну. Затем, подняв два пальца, он сотворил пустячное заклинание, которым обычно призывал стражу Но рыцари не явились на зов.
Я уже говорил, что над Эльфландией время не идет вовсе. Однако происходящие события сами по себе — проявления времени; что сможет случиться, если время стоит на месте? В Эльфландии же дело со временем обстоит так: ничто не движется, не блекнет и не умирает в вечной красоте, что дремлет в напоенном медом воздухе; ничто не ищет счастья в движении, перемене либо новизне; все пребывает в вечном экстазе созерцания той красоты, что от века существует в мире, что всегда сияет над зачарованными полянами, ничуть не померкнув с тех самых пор, как впервые была создана заклятием либо песней. Однако если сила помыслов чародея воспрянет навстречу вторжению нового, тогда власть, одарившая Эльфландию неизменным покоем, отгородившая ее от времени, вдруг растревожит этот покой, и время на краткий миг завладеет Эльфландией. Бросьте что-нибудь в глубокий омут с чуждого ему берега, в омут, где дремлют гигантские рыбы, где дремлют зеленые водоросли, где дремлют густые краски, где спит свет, прянут гигантские рыбы, словно в калейдоскопе, всколыхнутся краски, дрогнут зеленые водоросли, пробудится свет, мириады существ познают медленное движение и перемену; но очень скоро омут вновь застынет в неподвижности. Примерно то же произошло, когда Алверик прошел сквозь границу сумерек и миновал зачарованный лес: встревожился и обеспокоился король, и вся Эльфландия содрогнулась.
Когда же понял король, что никто из рыцарей не явится на зов, он обратил взор свой к лесу: властелин Эльфландии знал, что потревожен именно лес. Сквозь непроходимый строй дерев, что еще подрагивали, возмущенные появлением Алверика, направил он взгляд свой; сквозь густую чащу и серебряные стены дворца, ибо глядел при помощи колдовства; и увидел там король четырех сраженных рыцарей дворцовой стражи, недвижно лежащих на земле, и густая эльфийская кровь сочилась сквозь бреши в латах. И подумал король о первозданной магии, посредством которой создал он самого старшего, с помощью руны, только-только подсказанной ему вдохновением, — в те далекие времена, когда он еще не победил Время. Король прошел сквозь величественный, сверкающий всеми лучами радуги портал, миновал мерцающие поляны и приблизился к поверженному стражу, и увидел, что не успокоились еще растревоженные деревья.
— Здесь побывала магия, — молвил король Эльфландии.
И хотя владел он только тремя рунами, способными на нечто подобное, и хотя произнести их можно было только однажды и одну уже начертал он на пергаменте, чтобы вернуть домой дочь, король произнес над старшим рыцарем, сотворенным силою его магии давным-давно, вторую из самых волшебных своих рун. Отзвучали последние слова руны, и в наступившем безмолвии все бреши в броне, сиявшей ярче лунных лучей, с тихим щелчком закрылись, исчезла густая темная кровь, и пробужденный к жизни рыцарь поднялся на ноги. Теперь у эльфийского короля оставалась только одна руна, что превосходила могуществом любую известную нам магию.
Остальные три рыцаря были мертвы; а поскольку душ у них не было, их магия снова вернулась в помыслы властелина волшебной страны.
И вот король направился назад, во дворец, а последнего своего стража послал за троллем.
Тролли, создания с темно-коричневой кожей, в два-три фута ростом, — это одно из населяющих Эльфландию племен, сродни гномам. Очень скоро в тронном зале, рассказать о котором можно только в песне, раздался быстрый топоток, тролль подбежал к трону на своих босых ножках и предстал пред королем. Король вручил ему пергамент с начертанной на нем руной, говоря:
— Убегай отсюда прочь, скачи за край Земли, доберись до тех полей, что неведомы здесь; отыщи принцессу Лиразель, что ушла в людские обители, и вручи ей эту руну; она прочтет ее, и все будет хорошо.
И тролль со всех ног помчался прочь от дворца.
Очень скоро тролль, передвигаясь большими прыжками, добрался до границы сумерек. Теперь ничто более не двигалось в Эльфландии, и древний король, погруженный в немую скорбь, недвижно застыл на великолепном троне, поведать о котором может только песня.

Глава 7. ПОЯВЛЕНИЕ ТРОЛЛЯ

Добравшись до границы сумерек, тролль проворно нырнул в туманное марево, но в ведомые нам поля выходить не спешил, ибо опасался собак. Неслышно выскользнув из густых туманных завес, он так тихо перебрался в наши поля, что никто не заметил бы его, разве что пристально наблюдал бы за тем самым местом, где тролль появился. Тролль помедлил несколько мгновений, поглядел направо и налево и, собак не увидев, окончательно покинул сумеречный предел. Этому троллю еще не приходилось бывать в ведомых нам полях, однако он хорошо знал, что собак следует избегать: страх перед собаками, столь глубоко вошедший в плоть и кровь всех тех, кто ростом уступает человеку, простирается, верно, много далее наших границ, и даже Эльфландии не чужд.
В наших полях в ту пору был май, и перед троллем раскинулось море лютиков, целый мир золота, расчерченный бурыми штрихами зацветающих трав. Увидев столько ярких лютиков сразу, тролль изумился неслыханному богатству Земли. Очень скоро гость из Эльфландии уже пробирался между цветами, и голени его осыпала желтая пыльца.
Не пройдя и нескольких шагов, тролль повстречал зайца: зверек уютно устроился среди травы, намереваясь там и провести время, пока внимание его не отвлекут иные занятия.
При виде тролля заяц застыл неподвижно, отрешенно уставившись в пространство. Заяц не бездействовал: заяц размышлял.
При виде зайца тролль подскакал поближе, улегся перед ним в лютиках и спросил, где путь в обители людей. Заяц же продолжал размышлять.
— Тварь ведомых полей, — повторил тролль, — где тут людские обители?
Заяц поднялся и направился к троллю: вид у зверька был на редкость нелепый, ибо ковыляющий заяц был начисто лишен той грации, с которой зверек бегает, скачет и резвится, и передняя его часть казалась значительно ниже задней. Он сунул нос прямо в физиономию тролля, поводя глупыми усами.
— Покажи мне дорогу, — настаивал тролль.
Когда заяц убедился, что собаками тут и не пахнет, он более не возражал против расспросов тролля. Однако наречия Эльфландии зверек не понимал, потому он снова прилег на землю и погрузился в размышления, не обращая внимания на речи тролля.
Наконец тролль отчаялся получить ответ. Он подскочил в воздух, завопил во все горло: «Собаки!» — и, покинув зайца, весело запрыгал прочь через лютики, выбирая направление, противоположное Эльфландии. И хотя заяц не совсем понимал эльфийский язык, в пронзительном возгласе тролля: «Собаки!» — прозвучало такое неистовство, что в помыслы зайца закрались некие подозрения, и очень скоро зверек покинул свое травяное пристанище и вразвалку зашагал через луг, презрительно поглядев троллю вслед; но недалеко ушел он, ибо передвигался главным образом на трех лапах, заднюю лапу готовый в любой момент опустить, если поблизости и в самом деле окажутся псы. Вскорости заяц снова остановился, уселся, насторожил уши, оглядел лютики и глубоко задумался. Но прежде чем заяц бросил размышлять над тем, что же хотел сказать тролль, гость из Эльфландии был уже далеко: он скрылся из виду и начисто позабыл о своих словах.
Вскоре тролль увидел остроконечные крыши фермерского дома, что поднимались над изгородью. Казалось, крыши разглядывали пришлеца при помощи маленьких окошек, притулившихся под красными черепицами.
«Обитель людей», — догадался тролль. Однако некий эльфийский инстинкт подсказал ему, что не здесь следует искать принцессу Лиразель. И все же тролль подкрался поближе к хутору и уставился на кур. Но в этот миг чужака приметила собака, та, что никогда прежде не видела троллей; верный страж издал один только песий вопль изумленного негодования и, оставшееся дыхание задержав для погони, бросился вслед за троллем.
Тролль тотчас же запрыгал вверх-вниз над лютиками, словно одолжил быстроту у ласточки, словно несся вперед, оседлав нижние слои воздуха. Такая скорость оказалась для собаки внове, и пес помчался, огибая поле, всем телом подавшись вперед, открыв пасть, но не лая; и ветер прокатывался по собаке одной сплошной волною от носа до хвоста. В обход пес побежал в тщетной надежде перехватить тролля, что наискось скакал через поле. Однако очень скоро преследователь безнадежно отстал, тролль же забавлялся скоростью, долгими глотками вдыхая напоенный ароматами воздух над чашечками лютиков. Он и думать забыл о собаке, но не замедлил бега, собакою вдохновленного, ибо наслаждался быстротой. Так продолжалась эта странная погоня через поля: тролля гнала вперед радость, а пса — долг. Новизны ради тролль держал ноги вместе, перескакивая через цветы, приземлялся, не сгибая колен, падал вперед на ладони, переворачивался через голову и, внезапно распрямив локти в кувырке, стрелой взвивался в воздух, продолжая вращаться на лету. Тролль проделал это несколько раз к вящему негодованию собаки, которая прекрасно знала: так по ведомым нам полям передвигаться не полагается. Но несмотря на все свое негодование, собака уже поняла, что этого тролля ей никогда не догнать, и в конце концов возвратилась на ферму, и встретила там хозяина, и подошла к нему, виляя хвостом. Столь усиленно виляла она хвостом, что селянин голову был готов дать на отсечение: пес сотворил что-то полезное. Пса потрепали по загривку; тем дело и кончилось.
Селянину и впрямь посчастливилось, что собака прогнала тролля прочь от хутора; ибо если бы тролль успел поведать скотине и птице хоть что-нибудь о чудесах Эльфландии, те бы утратили всякое почтение к Человеку, и никто более не стал бы считать селянина господином и повелителем, кроме его верного пса.
Тролль же весело поскакал дальше по чашечкам лютиков.
Вдруг он увидел, как над цветами поднялся совершенно белый лис: повернувшись к троллю белой грудью и мордой, лис следил за его прыжками. Тролль подошел поближе и пригляделся. А лис все следил и следил, ибо лисы следят за всем происходящим.
Лис совсем недавно возвратился на росные поля: всю ночь зверь крался вдоль границы сумерек, что разделяет здешний мир и Эльфландию. Лисам случается забираться даже в туманную завесу и охотиться в густом сумеречном мареве; именно в этих таинственных сумерках, что пролегли между нашими краями и Волшебной Страной, к лису пристают некие чары, что приносит он потом в наши поля.
— А, Собака-Сама-по-Себе, — заметил тролль. Ибо лис в Эльфландии знают: их часто видят, когда крадутся они в смутной дымке вдоль сумеречных границ; и называют лис в Эльфландии именно так.
— А, Тварь-из-за-Пределов, — отозвался лис, когда снизошел до ответа. Ибо он понимал говор троллей.
— Далеко ли отсюда обители людей? — спросил тролль.
Лис пошевелил усами, слегка наморщив губу. Как все лжецы, он задумывался, прежде чем ответить, а иногда предпочитал промолчать с мудрым видом — что оборачивалось даже к лучшему.
— Люди живут там и сям, — отвечал лис.
— Мне нужны их обители, — сказал тролль.
— Зачем? — полюбопытствовал лис.
— Я несу послание от короля Эльфландии.
Лис не выказал ни уважения, ни страха при упоминании наводящего ужас имени, но слегка наклонил голову так, чтобы в глазах его невозможно было прочесть благоговение, охватившее зверя.
— Раз речь идет о послании, — отвечал лис, — то обители людей вон там.
И длинным острым носом он повел в сторону Эрла.
— Как я узнаю их, когда доберусь? — спросил тролль.
— По запаху, — отвечал лис. — То огромная обитель людей, и запах там стоит невыносимый.
— Благодарствую, Собака-Сама-по-Себе, — откликнулся тролль. Нечасто доводилось ему благодарить кого бы то ни было.
— Я бы близко к ним не подходил, — заметил лис, — если бы не…
И он прервался на полуслове и задумался.
— Если бы не что? — поинтересовался тролль.
— Если бы не их куры. — И лис торжественно умолк.
— Прощай, Собака-Сама-по-Себе, — молвил тролль и, перекувыркнувшись через голову, направился к Эрлу.
Тролль скакал сквозь лютики все утро, пока поля искрились росою, и к вечеру так далеко продвинулся на своем пути, что еще до наступления темноты увидел перед собою дым и башни Эрла. Селение тонуло в овраге; остроконечные крыши, трубы и башни выглядывали над краем долины, и дым повисал над ними в сонном воздухе. «Обители людей», — промолвил тролль. Он устроился в траве и окинул селение взглядом.
Потом тролль подобрался поближе и всмотрелся снова. Дым и скопище крыш ему не понравились; и, безусловно, запах стоял отвратительный. В Эльфландии некогда бытовала легенда о мудрости Человека; но ежели этот миф и внушил легкомысленному троллю хоть малую толику почтения к нам, почтение это немедленно развеялось по ветру при одном взгляде на переполненные дома. А пока тролль изучал крыши, мимо прошло дитя четырех лет: маленькая девочка возвращалась с наступлением вечера домой, в долину Эрл, по тропе через поля.
Тролль и дитя поглядели друг на друга круглыми от изумления глазами.
— Привет, — сказало дитя.
— Привет, Дитя Человеческое, — отозвался тролль.
На этот раз он отказался от говора троллей и перешел на язык Эльфландии, на то более возвышенное наречие, к которому прибегал, говоря перед королем; языком Эльфландии тролль вполне владел, хотя в домах этого племени предпочитают говор троллей и к высокому наречию никогда не прибегают. На этом же самом наречии в ту пору изъяснялись и люди: языков существовало гораздо меньше, нежели теперь, потому эльфы и обитатели Эрла пользовались одним и тем же.
— Ты что такое? — спросило дитя.
— Тролль из Эльфландии, — откликнулся тролль.
— Я так и подумала, — сказало дитя.
— Куда ты идешь, Дитя Человеческое? — полюбопытствовал тролль.
— Домой, — отвечало дитя.
— Нам туда не хочется, — предположил тролль.
— Не-ет, — согласилось дитя.
— Пойдем в Эльфландию, — предложил тролль.
Дитя надолго задумалось. Другим детям уже случалось уходить, но эльфы всегда посылали на их место подменыша, так что по пропавшим никто особенно не скучал, ведь никто не знал правды.
Девочка поразмыслила о чудесах и диком приволье Эльфландии, а затем о собственном доме.
— Не-ет, — решило дитя.
— Почему нет? — спросил тролль.
— Матушка испекла утром рулет с вареньем, — отвечало дитя и торжественно побрело домой. Если бы не пустяковая случайность — рулет с вареньем, — девочка непременно ушла бы в Эльфландию.
— Варенье! — презрительно фыркнул тролль и представил себе озера Эльфландии, широкие листья лилий, что застыли на недвижной поверхности вод, огромные голубые лилии, раскрывающие точеные лепестки в мерцающем эльфийском зареве над бездонными зелеными омутами; и от них дитя отказалось ради варенья!
Тут тролль снова вспомнил о своем поручении, о пергаментном свитке и руне эльфийского короля, предназначенной для принцессы. Он нес пергамент в левой руке, пока бежал, и во рту, когда кувыркался над лютиками. «Здесь ли принцесса?» — подумал посланец. Или на свете есть еще и другие обители людей? По мере того как смеркалось, тролль подбирался все ближе и ближе к домам, чтобы слышать все, самому оставаясь незамеченным.

Глава 8. РУНА ДОСТАВЛЕНА

Одним солнечным майским утром ведьма сидела в детской замка Эрл у огня и готовила малышу завтрак. Мальчику уже исполнилось три года, но Лиразель до сих пор никак не нарекла его; она боялась, что имя подслушает какой-нибудь ревнивый дух земли или воздуха, а уж что произойдет тогда — об этом она предпочитала даже не говорить. Алверик же настаивал на том, что сыну необходимо дать имя.
Мальчуган уже умел катать обруч; ибо однажды туманной ночью ведьма поднялась на свой холм и принесла ребенку ореол лунного диска, что добыла при помощи колдовства, когда луна поднималась над горизонтом, и молотком придала ореолу форму обруча, и сделала малышу палочку из железа громовых стрел, чтобы гонять обруч по дорожкам.
Теперь же ребенок ждал завтрака; порог был заговорен, чтобы в детской царил уют: Зирундерель наложила чары одним взмахом своего черного эбенового посоха так, что заговор этот не впускал в комнату крыс, мышей и собак, да и летучие мыши не могли перелететь через невидимую преграду; а вот бдительную кошку детской заговор удерживал дома. Даже кузнец не отковал бы запора надежнее.
Вдруг через порог и через заговор в комнату впрыгнул тролль; он несколько раз перекувыркнулся в воздухе и приземлился на пол в сидячей позе. В тот же миг смолкло громкое тиканье грубо сработанных деревянных часов детской, что висели над очагом; ибо тролль принес с собою маленький амулет против времени, чтобы не состариться и не погибнуть в ведомых нам полях: невиданная травинка обернута была вокруг его пальца. Ибо хорошо знал эльфийский король о том, сколь быстротечны часы наши; четыре года прошло над этими нашими полями, пока он с грохотом спускался по бронзовым ступеням и посылал за троллем, и вручал ему амулет — обернуть вокруг пальца.
— Это что еще такое? — вопросила Зирундерель.
Тролль отлично знал, когда можно позволить себе дерзости, но, поглядев в глаза ведьмы, прочел там нечто, внушающее страх, и недаром — ибо эти глаза выдерживали взгляд самого эльфийского короля. Потому, как говорится в наших полях, он пошел с козыря и ответил:
— Послание от короля Эльфландии.
— Так ли? — переспросила старая ведьма. — Да, да, — проговорила она тише. — Это для моей госпожи. Да, этого следовало ожидать.
Тролль неподвижно сидел на полу, вертя в руках пергаментный свиток, на котором начертана была руна короля Эльфландии. Тут малыш, ожидающий завтрака, заприметил со своей кроватки тролля и спросил гостя, кто он такой и откуда взялся, и что умеет делать. Едва малыш спросил, что тот умеет делать, тролль подскочил в воздух и принялся носиться по комнате — так мотылек перепархивает по освещенному лампою потолку. От пола до полок, туда и сюда, вниз и снова вверх прыгал он, словно в полете; малыш хлопал в ладоши, кошка была в ярости; ведьма подняла эбеновый посох и сотворила заклинание против прыжков; но даже оно не смогло остановить тролля. Он скакал, кувыркался и прыгал; кошка шипела все проклятия, что существуют только в кошачьем языке; Зирундерель негодовала — не только потому, что магия ее оказалась бессильна, но потому, что с чисто человеческой тревожностью ведьма опасалась за свои чашки и блюдца; малыш же громко требовал еще и еще. Но вдруг тролль вспомнил о своем поручении и о вверенном ему грозном пергаменте.
— Где принцесса Лиразель? — вопросил он у ведьмы.
И ведьма указала путь в башню принцессы; ибо хорошо знала Зирундерель, что не достанет у нее ни могущества, ни средств противостоять руне короля Эльфландии. Но едва тролль повернулся, чтобы идти, в комнату вошла сама Лиразель Тролль до пола поклонился высокородной госпоже Эльфландии и, утратив на мгновение все свое нахальство, опустился на одно колено пред сиянием ее красоты, и вручил руну эльфийского короля. Мальчик громко упрашивал мать, чтобы та потребовала от гостя новых прыжков; Лиразель приняла свиток из рук тролля; кошка, спиной повернувшись к какому-то ящику, настороженно наблюдала за происходящим; Зирундерель молчала.
Тогда тролль вспомнил о зеленых, как водоросли, озерах Эльфландии, что таятся под сенью знакомых троллю лесов; он вспомнил о волшебной красоте неувядающих цветов, что неподвластны времени; вспомнил о густых-густых красках и вечном покое: поручение свое он выполнил, а Земля ему уже прискучила.
На какой-то миг все в комнате замерло; только малыш требовал от тролля новых ужимок и гримас да размахивал ручонками. Лиразель стояла, сжимая в руке эльфийский свиток, тролль застыл на коленях перед нею, ведьма не двигалась с места, кошка свирепо наблюдала за происходящим; даже часы остановились. Но вот принцесса пошевелилась; тролль поднялся на ноги, ведьма вздохнула; даже настороженная кошка позволила себе расслабиться, как только тролль поскакал к двери. И хотя ребенок кричал троллю вслед, зовя его обратно, тот не послушался, но запетлял вниз по длинным спиральным лестницам, выскользнул за дверь и помчался в сторону Эльфландии. И едва тролль переступил порог, деревянные часы снова затикали.
Лиразель поглядела на свиток, поглядела на сына и не развернула пергамента, но повернулась и унесла свиток из детской. Она поднялась в свою залу и заперла послание в ларец, и оставила там, не читая. Ибо справедливые опасения подсказали принцессе, что самая могущественная руна ее отца, пред которой Лиразель испытывала такой ужас, убегая прочь от серебряной башни и слыша гулкий звук шагов короля по ведущим вверх медным ступеням, — эта руна, начертанная на пергаменте, пересекла границу сумерек. Лиразель знала, что, едва развернет она свиток, руна откроется взгляду — и унесет беглянку прочь.
Надежно замкнув руну в ларце, принцесса отправилась к Алверику: рассказать об опасности, которая оказалась вдруг так близка. Но Алверика беспокоило, что принцесса отказывается наречь ребенка, и он немедленно завел об этом разговор. Тогда Лиразель наконец предложила мужу имя; такое имя, которое никто в здешних полях не смог бы произнести, дивное эльфийское имя, составленное из звуков, подобных крикам птиц в ночи; Алверик не пожелал даже слышать ничего подобного. Эта ее причуда, ровно так же, как все прочие прихоти принцессы, порождена была не привычным укладом наших полей; нет, причуда пожаловала из-за сумеречного предела Эльфландии, прямо-таки из-за сумеречного предела, вместе со всеми неуемными фантазиями, что изредка посещают наши поля. Алверика раздражали эти причуды, ибо прежде ни о чем таком в замке Эрл и слыхом не слыхивали: никто не мог растолковать ему эти фантазии, никто не мог помочь советом. Алверик желал, чтобы жена его жила, следуя древним обычаям; она же слушалась только неуемных фантазий, что являлись с юго-востока. Алверик урезонивал ее, прибегая к доводам рассудка, тем самым доводам, которые имеют такой вес в глазах людей; но что ей было за дело до велений рассудка! Потому, когда Алверик и Лиразель наконец разошлись, принцесса так ничего и не сказала мужу об опасности, что нагрянула к ней из Эльфландии, — о том, с чем она пришла к Алверику.
Вместо того Лиразель поднялась к себе в башню и поглядела на ларец, что поблескивал там в гаснущем свете дня; принцесса отвернулась от него, однако снова и снова обращала взор свой к ларцу, пока поля не впитали в себя солнечный свет, пока не настали сумерки; но вот все замерцало и угасло. Тогда Лиразель села у створчатого окна, что выходило на восточные холмы: над их темнеющими изгибами она наблюдала звезды. Принцесса глядела на звезды так долго, что заметила: они не стоят на месте. Много нового и неведомого прежде довелось увидеть Лиразель с тех пор, как пришла она в наши поля, однако более всего она дивилась звездам. Всей душою полюбила она их покойную красоту; и однако печальна была принцесса и грустно глядела на небо, ибо Алверик однажды сказал, чтобы она не смела поклоняться звездам.
А как, не поклоняясь звездам, могла Лиразель воздать им должное, как могла она возблагодарить звезды за красоту и восславить их радостную безмятежность? И тогда она подумала о своем малыше; и взгляд ее обратился к созвездию Ориона; и вот, бросая вызов всем ревнивым духам воздуха и не отводя глаз от Ориона, поклоняться которому ей запретили, Лиразель вверила жизнь своего малыша опоясанному охотнику и нарекла сына в честь этих сверкающих звезд.
Как только Алверик поднялся в башню, принцесса поведала ему о своем желании, и он охотно согласился наречь мальчика Орионом, ибо жители долины высоко ценили искусство охоты. И снова к Алверику вернулась надежда, с которой он так упорно не желал расстаться, что, наконец проявив благоразумие в этом случае, Лиразель во всем будет вести себя благоразумно и станет жить по обычаям, и поступать так, как все; и отринет фантазии и причуды, что являются из-за предела Эльфландии. И вот Алверик попросил жену воздать должное священным предметам фриара. Ибо прежде принцесса не относилась к ним с надлежащим почтением и понятия не имела, который из предметов более священен: подсвечник фриара или колокол фриара, и сколько бы ни объяснял ей Алверик, ничего не желала запоминать.
Теперь же она ответила мужу приветливо и учтиво, и Алверик решил, что все складывается просто-таки отлично; но помыслы Лиразель были далеко, с Орионом; никогда не задерживались они подолгу на серьезных вещах, да и не могли задержаться на них дольше, нежели помедлит в тени бабочка.
Всю ночь ларец с руной короля Эльфландии простоял запертым.
Следующим утром Лиразель почти не вспоминала о руне, ибо она и Алверик отправились с мальчиком к священной обители фриара; сопровождала их и Зирундерель, однако в дом она не вошла, а осталась ждать за дверьми. Явились и жители Эрла — все, кто мог оставить на день людские полевые хлопоты; и были в числе их все парламентарии, что встарь явились к отцу Алверика в просторный зал, отделанный в алых тонах. Все они возрадовались при виде мальчика и отметили, как силен он и как вырос; они заполнили священную обитель и, тихо переговариваясь между собою, предсказывали, как все произойдет в точном соответствии с их замыслом. И вот вперед вышел фриар и среди своих священных предметов нарек стоящего перед ним мальчика Орионом, хотя он предпочел бы дать ребенку другое имя, одно из тех, в праведности которых фриар не сомневался. И порадовался достойный человек, что видит перед собою мальчика и дает ему имя; ибо по семейству, живущему в замке Эрл, все эти люди отсчитывали поколения и следили за сменой веков, в точности как мы порою наблюдаем смену времен года по одному знакомому с детства дереву. И поклонился он Алверику, и был весьма учтив с Лиразель, однако учтивость его к принцессе шла не от сердца, ибо в сердце своем фриар испытывал к ней не больше почтения, чем к русалке, покинувшей море.
Так ребенок наречен был Орионом. Весь народ ликовал, когда вышел мальчик на свет вместе с родителями и вновь присоединился к Зирундерель у калитки священного сада. И все: Алверик, Лиразель, Зирундерель и Орион — зашагали назад, к замку.
На протяжении всего этого дня Лиразель не делала ничего такого, что могло бы удивить кого бы то ни было, но следовала обычаям и традициям ведомых нам полей. Только когда на небе показались звезды и засиял Орион, она почувствовала, что великолепию звезд никто так и не воздал должного, и благодарность Ориону переполнила ее душу, стремясь облечься в слова. Лиразель признательна была Ориону за его сверкающую красоту, что утешает наши поля, признательна была и за его покровительство малышу — принцесса была уверена в его защите и не боялась более ревнивых духов воздуха. Невысказанная признательность так жгла сердце Лиразель, что внезапно поднялась она и покинула башню, и вышла наружу, в звездное зарево, и обратила лицо свое к небу, в сторону Ориона, и замерла так, не говоря ни слова, хотя слова благодарности трепетали у нее на устах; ибо Алверик говорил ей, что молиться звездам не след. Подняв взор свой к этому странствующему воинству, долго стояла она молча, покорная воле Алверика; затем принцесса опустила взгляд: перед нею поблескивало в ночи озерцо, а в нем отражались сверкающие лики звезд.
— Молиться звездам, конечно же, не след, — сказала Лиразель в ночи сама себе. — Но отражения звезд в воде — это не звезды. Я буду молиться отражениям, и звезды поймут.
И опустившись на колени среди листьев ириса, она стала молиться на краю озерца и повторять слова признательности отражениям звезд за ту радость, что подарила ей ночь, когда мириады созвездий в сиянии своего величия озаряли небо, перемещаясь, словно воинство, облаченное в серебряные доспехи, что марширует от неведомых побед к завоеваниям в далеких битвах. Она благословляла и благодарила, и восхваляла яркие отражения, мерцающие на поверхности озера, и наказывала им передать слова благодарности и хвалы Ориону, молиться которому ей запрещалось. Там склонившуюся в темноте на коленях и нашел ее Алверик и резко упрекнул принцессу Она поклоняется звездам, заявил правитель Эрла, разве для того они? Лиразель же отвечала, что всего лишь взывает к отражениям их.
Мы легко поймем чувства Алверика; странности принцессы, ее непредсказуемые поступки, ее своенравное неприятие всех устоев, ее презрение к обычаям, ее упрямое невежество изо дня в день подтачивали всеми почитаемые традиции. Чем более волшебно-прекрасной казалась она далеко отсюда, за сумеречным пределом, как говорится в легендах и песнях, тем труднее было для нее занять любое из тех мест, что прежде занимали хозяйки замка, сведущие во всем, что касается ведомых нам полей. Алверик же ожидал, что принцесса станет исполнять обязанности и следовать порядкам, столь же новым для нее, как мерцание звезд.
Но Лиразель чувствовала только одно: что звездам не оказывают должных почестей и что обычай, благоразумие или что там еще ценят эти смертные должны бы заставить их поблагодарить звезды за красоту; она же благодарила даже не звезды, нет, но всего лишь заклинала их отражения в озерце.
В ту ночь она думала об Эльфландии, где все было под стать ее прелести, где ничего не менялось, где не существовало никаких странных, нелепых обычаев, но не существовало и странных, непостижимых чудес, подобных нашим звездам, которым здесь никто не отдает должного. Лиразель думала об эльфийских полянах и высоких берегах, убранных цветочными коврами, и о том дворце, поведать о котором можно только в песне.
Запертая во тьме ларца руна дожидалась своего часа.

Глава 9. ЛИРАЗЕЛЬ УНЕСЕНА ПРОЧЬ

Дни шли за днями, над Эрлом прошло лето, солнце, что прежде держало путь в сторону севера, теперь снова клонилось к югу, приближалось время, когда ласточки покинут застрехи крыш; а Лиразель так ничему и не выучилась. Она более не молилась звездам и не заклинала их отражения; но и о людских обычаях пребывала в неведении и отказывалась понимать, почему не след ей выражать звездам свою признательность и любовь. И не догадывался Алверик, что наступит время, когда какой-нибудь пустяк разлучит их навсегда.
И в один прекрасный день, все еще исполненный надежды, он отвел принцессу в обитель фриара — поучить, как следует поклоняться его святыням. С радостью достойный сей человек принес колокол свой и свечу свою, и медного орла, коего при чтении использовал как подставку для книги, и небольшую, покрытую символами чашу с ароматной водой, и серебряные щипцы, чтобы гасить свечу. И разъяснил фриар принцессе, просто и доходчиво, как уже не раз объяснял прежде, происхождение, значение и таинство всех этих святынь и почему чаша сделана из меди, а щипцы — из серебра, и что за символы выгравированы на чаше. С подобающей учтивостью рассказывал ей обо всем этом фриар; пожалуй, даже по-доброму; однако было нечто в его голосе, что воздвигало преграду между ним и Лиразель; и знала она, что говорит фриар так, как стоящий на безопасном берегу обращается издалека к русалке среди грозного, бушующего моря.
Когда Алверик и Лиразель вернулись в замок, ласточки уже сбились в стаи, готовые к отлету, и теперь сидели рядком вдоль зубчатых стен. Лиразель уже пообещала, что станет поклоняться святыням фриара точно так, как делают это простые колоколобоязненные жители долины Эрл; и запоздалая надежда на то, что покамест дела идут хорошо, еще теплилась в сердце Алверика. И на протяжении многих дней принцесса помнила все, что рассказал ей фриар.
Но однажды, поздно возвращаясь из детской в свою башню, она проходила мимо высоких окон и выглянула в сад: за окном царил вечер. Памятуя о том, что звездам поклоняться ей запрещено, Лиразель перебрала в памяти святыни фриара и попыталась воскресить в уме все, что ей о них рассказывали. Поклоняться святыням как должно казалось таким нелегким делом! Принцесса знала, что очень скоро ласточки все до одной улетят, а зачастую настроение ее менялось вместе с отлетом ласточек; и испугалась Лиразель, что чего доброго позабудет и более никогда не вспомнит, как следует поклоняться святыням фриара.
Потому она снова вышла в ночь и, ступая по траве, прошла туда, где бежал маленький ручеек, и, отвратив лик свой от отражений звезд, достала из воды несколько больших плоских камней — она знала, где их искать. Днем камешки так красиво поблескивали в воде, красновато-коричневые и розовато-лиловые; теперь же все они казались темны. Принцесса достала их из воды и разложила на лугу: давно и всем сердцем полюбила она эти гладкие плоские камни, ибо они чем-то напоминали ей скалы Эльфландии.
Лиразель разложила камни в ряд: один — вместо подсвечника, другой — вместо колокола, третий — вместо священной чаши.
— Если я смогу поклоняться этим чудесным камешкам так, как следует, — проговорила она, — тогда я смогу поклоняться и святыням фриара.
И вот Лиразель опустилась на колени перед большими плоскими камнями и принялась молиться им, словно то были христианские святыни.
И Алверик, что разыскивал принцессу в ночи, недоумевая, что за дикая фантазия увела ее и куда, услышал в полях ее голос, тихо и проникновенно произносящий молитвы, что обращать принято к священным предметам.
Когда же Алверик увидел четыре плоских камня, которым молилась принцесса, склонившись перед ними в траве, он заявил, что это — самые что ни на есть мерзкие языческие обряды. Она же молвила:
— Я учусь поклоняться святыням фриара.
— Обольщения язычества, — отвечал Алверик.
А надо сказать, что ничто не внушало такого ужаса жителям долины Эрл, как обольщения язычества, о которых люди ничего не знали, кроме того, что темны их пути. Алверик говорил гневно: так, как принято говорить в тамошних местах, ежели речь заходит о язычестве. Гнев его болью отозвался в сердце Лиразель, ибо принцесса всего лишь училась поклоняться его же святыням, чтобы угодить мужу; и однако он заговорил с нею так грубо.
И Алверик не пожелал произнести слов, которые следовало произнести, чтобы отвратить гнев и утешить принцессу; ибо неразумно полагал, что в вопросах, касающихся язычества, компромисс неуместен. Вот почему опечаленная Лиразель вернулась в башню одна. Алверик же задержался, чтобы разбросать по сторонам все четыре камня.
И вот улетели ласточки, и безотрадные дни потянулись один за другим. И однажды Алверик повелел жене поклоняться святыням фриара, она же совсем позабыла, как это делается. И снова помянул Алверик про обольщения язычества. День выдался ясный; тополя стояли в золоте, и осины пламенели алым.
Тогда Лиразель отправилась в свою башню и открыла ларец, что сиял в утренних лучах прозрачным осенним светом, и взяла в руки свиток с руной короля Эльфландии, и прошла через высокий сводчатый зал, и вступила в другую башню, и поднялась по ступеням в детскую — и руна все время была при ней.
Принцесса провела в детской весь день: она играла с сыном, но ни на минуту не выпускала свитка из рук; и хотя порою веселилась она за игрой, однако во взгляде ее читалось странное спокойствие, не ускользнувшее от бдительных глаз изумленной Зирундерель. Когда же солнце опустилось совсем низко, Лиразель уложила дитя спать и, посерьезнев, присела рядом с малышом на край кровати, и принялась рассказывать детские сказки. Мудрая ведьма Зирундерель наблюдала; и несмотря на всю свою мудрость, могла только догадываться, что произойдет, и не знала, как предотвратить беду.
Перед закатом Лиразель поцеловала мальчика и развернула свиток эльфийского короля. Обида, а не что иное, заставила принцессу извлечь свиток из ларца, в котором хранился он; обида могла бы и позабыться, и Лиразель не развернула бы пергамента, если бы не держала его уже в руке, наготове. Отчасти досада, отчасти любопытство, отчасти прихоть, слишком пустая, чтобы дать ей определение, приковали взгляд Лиразель к словам эльфийского короля, к угольно-черным причудливым письменам.
И какая бы магия ни заключалась в руне, о которой я не умею поведать (ужасная магия, уж будьте уверены!), руна начертана была с любовью, что сильнее магии; и загадочные эти буквы сияли пламенем любви, что питал эльфийский король к своей дочери; и слились в этой могучей руне две силы, магия и любовь: величайшая из сил, что существуют за пределами границы сумерек, с величайшей из сил, что правят в ведомых нам полях. Даже если любовь Алверика и смогла бы удержать принцессу, рассчитывать ему пришлось бы только на любовь, не более, ибо руна эльфийского короля была не в пример могущественнее святынь фриара.
Едва Лиразель прочитала руну на пергаменте, как грезы Эльфландии хлынули через сумеречный предел. Явились те, что даже сегодня заставили бы клерка из Сити немедленно покинуть конторку и отправиться танцевать на берег моря; и те, что вынудили бы всех до одного служащих банка оставить открытыми настежь двери и сейфы и поспешить прочь, в зеленые луга, к вересковым холмам; и те, что в один миг превратили бы в поэта погруженного в свою коммерцию бизнесмена. То были могущественные грезы: эльфийский король призвал их силою своей волшебной руны. Лиразель сидела у окна с руною в руках, беспомощная среди буйного хоровода неуемных грез Эльфландии. А грезы бушевали и метались, пели и звали, все новые и новые являлись из-за сумеречных пределов, смыкаясь вокруг одного бедного рассудка; тело принцессы становилось все легче и легче. Ножки ее отчасти покоились на полу, отчасти парили над полом; Земля почти не удерживала Лиразель: так быстро становилась она созданием мечтаний и снов. Ни любовь принцессы к Земле, ни любовь детей Земли к ней более не имели власти удержать ее.
И вот нахлынули на нее воспоминания о неподвластном времени детстве подле озер Эльфландии, у границы густого леса, близ невероятных, словно бред, полян или во дворце, поведать о котором можно только в песне. Принцесса видела это все столь же ясно, как мы различаем в воде крохотные ракушки, когда сквозь прозрачный лед смотрим на дно сонного озера; чуть размытыми кажутся их очертания в ином мире, за ледяной преградой; вот так же и воспоминания Лиразель смутно поблескивали из-за сумеречного предела Эльфландии. Негромкие, странные клики эльфийских созданий коснулись ее слуха; ароматы заструились от тех чудесных цветов, что мерцали на знакомых ей полянах; еле слышные звуки колдовских песен донеслись через границу и настигли Лиразель тут, в башне; голоса, мелодии и воспоминания плыли сквозь сумрак; вся Эльфландия звала. И вот принцесса услышала размеренный и звучный голос отца — он раздавался на удивление близко.
Она немедленно поднялась на ноги, и вот Земля, способная удерживать только материальные предметы, разомкнула свои объятия; Лиразель, создание снов и фантазий, иллюзий и легенд, заскользила из комнаты; и Зирундерель оказалась бессильна удержать ее заклинаниями; да и сама принцесса, уносясь прочь, бессильна была даже обернуться и поглядеть на сына.
В этот миг с северо-запада налетел ветер; он пронесся сквозь лес, обнажил золотые ветви, заплясал над холмами и увлек за собою хоровод алых и золотых листьев, что до сих пор страшились этого дня, но теперь, едва наконец наступил он, закружились в веселом танце. Прочь, в буйном мятежном вихре и великолепии красок, ввысь, к лучам солнца, что уже закатилось над ведомыми нам полями, устремились вместе листья и ветер. С ними исчезла и Лиразель.

Глава 10. ЭЛЬФЛАНДИЯ ОТХЛЫНУЛА

На следующее утро Алверик поднялся в башню к ведьме Зирундерель, измученный, исступленный: всю ночь разыскивал он Лиразель в самых невероятных местах. Всю ночь он пытался понять, что за причуда выманила принцессу из дома и куда могла увести ее, Алверик искал у ручья, близ которого Лиразель некогда поклонялась камням, и у заводи, где она однажды молилась звездам; Алверик выкликал ее имя у подножия каждой башни, Алверик выкликал ее имя наугад, в темноту, но отвечало ему только эхо, и вот, наконец, он пришел к ведьме Зирундерель.
— Куда? — спросил Алверик и более ничего не сказал, чтобы мальчику не передались его страхи. Однако Орион уже знал. С бесконечно скорбным видом Зирундерель покачала головой.
— Путями листьев, — отозвалась она. — Путями всей красоты.
Но Алверик не дослушал ее до конца: после первых двух слов он вышел из комнаты столь же поспешно, как и вошел, торопливо спустился по лестнице и, не задержавшись ни на минуту, выбежал из башни прямо в ветреное утро — поглядеть, какими путями унеслись эти великолепные осенние листья.
Несколько листьев, что упорно цеплялись за холодные ветви, когда веселый хоровод их собратьев устремился в полет, теперь тоже парили в воздухе: последние, одинокие листья; и увидел Алверик, что летят они на юго-восток, в сторону Эльфландии.
Тогда Алверик торопливо вложил волшебный меч в широкие кожаные ножны и, взяв с собою скудный запас еды, поспешил через поля вслед за последними листьями; и вело Алверика осеннее их великолепие: часто случается так, что славное, обреченное на гибель дело в последние свои дни увлекает за собою самых разных людей.
И вот Алверик оказался в нагорьях, среди полей; роса посеребрила травы, воздух, расцвеченный ликующими красками последних листьев, искрился солнечным светом, однако в мычании коров словно бы слышались меланхолические ноты.
Стояло покойное ясное утро, пронизанное северо-западным ветром, но Алверику не суждено было обрести покой; ни на миг не помедлил он, охваченный исступлением, — так ведет себя тот, кто внезапно утратил нечто бесконечно дорогое, вот столь же стремительно двигался юноша, и столь же одержимый был у него вид. Весь день Алверик не отрывал взгляда от бесконечной ровной линии горизонта на юго-востоке, в той стороне, куда направлялись листья; вечером же он стал искать взором эльфийские горы, грозные и неизменные, — горы, которых не касались лучи ведомого нам света, горы цвета бледных незабудок. Забыв об отдыхе, Алверик спешил вперед, чтобы поскорее увидеть заветные вершины, однако они так и не показались.
Но вот юноша завидел хижину старого кожевника, что некогда сработал ножны для волшебного меча. При этом зрелище в памяти Алверика воскресли все годы, минувшие с тех пор, как он увидел хижину в первый раз, хотя Алверик так и не узнал, сколько именно прошло лет, да и не мог узнать, ибо никому еще не удавалось изобрести точного способа подсчета, с помощью которого возможно было бы оценить действие времени в Эльфландии. Тогда Алверик снова поискал взглядом бледно-голубые эльфийские горы, отлично помня, что долгая величественная гряда вырисовывается на фоне неба в точности за одним из щипцов Кожевниковой крыши; но не увидел даже расплывчатых очертаний. Тогда Алверик вошел в дом — и обнаружил там все того же старика.
Кожевник на удивление одряхлел; заметно постарел даже его рабочий стол. Хозяин приветствовал Алверика: этого гостя он не позабыл; и Алверик спросил о жене старика. «Давным-давно умерла», — отвечал тот. И вновь ощутил Алверик обескураживающе стремительный бег промелькнувших лет, и вновь охватил Алверика страх перед Эльфландией, куда лежал его путь, однако он и не подумал повернуть назад и ни на мгновение не обуздал своей нетерпеливой поспешности. В подобающих случаю тривиальных фразах Алверик посочувствовал давней утрате старика. А потом спросил;
— Где эльфийские горы, где бледно-голубые вершины?
На лице старика медленно появилось такое выражение, словно он отродясь не видывал этих гор, словно Алверик, как человек ученый, рассуждает о вещах, кожевнику вовсе неведомых. Нет, он не знает, ответствовал хозяин хижины. И понял Алверик, что и сегодня, точно так же, как много лет назад, старик упорно отказывается говорить об Эльфландии. Ну что же, граница пролегла всего лишь в нескольких ярдах отсюда; Алверик пересечет ее и спросит дорогу у эльфийских созданий, раз уж горы не указывают ему пути. Старик предложил гостю поесть, у юноши крошки во рту не было целый день, но он только нетерпеливо спросил кожевника еще раз об Эльфландии, и старик смиренно ответил, что о подобных вещах ничегошеньки-то не знает. Тогда Алверик поспешил прочь и добрался до знакомого ему поля, что, как он помнил, разделено было туманной чертою сумерек. И действительно, едва вышел Алверик в поле, он увидел, что все грибы-поганки повернули шляпки в одну сторону: в ту сторону, куда он держал путь; ибо как терновник всегда поникает в сторону, противоположную морю, так грибы-поганки и всякое растение, отмеченное тайной, как, скажем, наперстянки, норичник и некоторые виды ятрышника, ежели растут близ Эльфландии, все как один клонятся к волшебной стране. По этому признаку нетрудно определить, еще не заслышав шума волн, еще не ощутив влияния магии, что приближаетесь вы либо к морю, либо к границе Эльфландии. А высоко в небе Алверик заметил золотых птиц и понял, что в Эльфландии разыгралась буря, забросившая их за сумеречный предел с юго-востока, хотя над ведомыми нам полями дул северо-западный ветер. Алверик двинулся дальше, но границы не обнаружил; он пересек это поле, как любое из ведомых нам полей, но к Эльфландии так и не приблизился.
Тогда, снова охваченный нетерпением, Алверик торопливо зашагал вперед; северо-западный ветер дул ему в спину. Земля становилась все более голой, каменистой и унылой; ни цветов, ни тени, ни красок — ничего из того, что отмечает края, хранимые в памяти: по подобным штрихам мы восстанавливаем картины этих краев, оказавшись вдали от них. Все вокруг потускнело: чары были сняты. Алверик увидел, как высоко над головою золотая птица ринулась на юго-восток; он поспешил за нею, надеясь вскоре различить вдалеке горы Эльфландии: юноша полагал, что они просто укрыты от взгляда неким волшебным туманом.
Но осеннее небо по-прежнему оставалось прозрачным и ярким; горизонт расстилался перед странником ровной линией, и все-таки ни отблеска эльфийских гор не различал его взгляд. Но и это не навело Алверика на мысль, что Эльфландия отхлынула. Однако когда увидел он на этой пустынной каменистой равнине куст боярышника, нетронутый северо-западным ветром, но цветущий пышным цветом, хотя на дворе стояла осень, — тот самый куст боярышника, что Алверик хранил в памяти с давних времен, куст, усыпанный белыми гроздьями, что некогда радовал весенний день его давно ушедшего детства, — тогда юноша наконец понял, что Эльфландия находилась именно здесь, а теперь, должно быть, отступила, хотя не догадывался он, как далеко. Ибо это правда (и Алверик знал об этом), что точно так же, как волшебные чары, озаряющие порою нашу жизнь, особенно в первые годы, рождаются от неясных слухов, доставляемых к нам из Эльфландии разнообразными посланцами (да пребудет с ними мир и благословение), так и отблески утраченных воспоминаний и милые сердцу игрушки, которыми мы когда-то так дорожили, возвращаются из наших полей назад в Эльфландию, чтобы слиться с ее вековечной тайной. В том — закон прилива и отлива, наука прослеживает его во всех явлениях; так свет вырастил леса угля, уголь же возвращает свет; так реки питают море, а море отсылает воды рекам; все, что получает, ровно так же и отдает, даже Смерть.
А потом Алверик увидел, что на ровной, выжженной земле лежит игрушка; юноша помнил ее до сих пор. Много-много лет назад (но как узнать, сколько в точности?) игрушка эта, грубо вырезанная из дерева, доставляла ему столько детской радости; одним несчастливым днем она сломалась и в другой, горький для мальчика день была выброшена. Теперь же Алверик увидел игрушку снова; она лежала на равнине не только совсем новая и ничуть не поврежденная — но заключающая в себе нечто дивное, великолепное и волшебное-. та самая сверкающая преображенная вещь, которую знавало юное воображение Алверика. Там осталась лежать она, брошенная, покинутая Эльфландией, — так чудесные дары моря одиноко лежат иногда на песчаных дюнах, когда синяя морская гладь с каймою из пены недвижно застынет вдалеке.
Безотрадной казалась равнина, утратившая волшебную красоту, — теперь, когда Эльфландия отхлынула, хотя тут и там Алверик снова и снова находил среди камней потерянные в детстве пустячки — вещи, канувшие сквозь время в вечные и неизменные пределы Эльфландии, чтобы слиться с ее славой, теперь же забытые при грандиозном отступлении. Песни прошлого, мелодии прошлого, голоса прошлого негромко звучали в воздухе, постепенно стихая, словно не могли жить долго в ведомых нам полях.
И вот солнце село, но розово-лиловое зарево на востоке, что показалось Алверику чересчур роскошным для Земли, манило юношу вперед и вперед: ибо думалось ему, что это отражается в небе зарево великолепия Эльфландии. И побрел Алверик дальше, надеясь отыскать Волшебную Страну; все новые горизонты вставали перед ним; и вот настала ночь, а с нею явились собратья Земли, звезды. Только тогда Алверик смирил наконец то исступленное нетерпение, что гнало его вперед с самого утра; завернувшись в широкий плащ, он подкрепился припасами из сумки и уснул беспокойным сном, один среди прочих покинутых предметов.
Одержимый тревогой странник проснулся с первым лучом зари, хотя октябрьский туман укрыл все отблески света. Алверик доел остатки пищи, а затем двинулся вперед сквозь серый сумрак.
Теперь ни звука не доносилось до него от ведомых нам полей, ибо люди никогда не ходили в ту сторону, пока Эльфландия была там; и теперь Алверик брел по пустынной равнине в полном одиночестве. Он зашел так далеко, что уже не слышал криков петуха, оглашавших уютные людские жилища, и шагал теперь в странном безмолвии, что нарушали то и дело одни только тихие, смутные отзвуки утраченных песен, оставленные отхлынувшей Эльфландией; они стали тише, чем вчера. Когда же засиял рассвет, Алверик снова различил в небе великолепные краски, что у самого горизонта на юго-востоке переливались зеленым, и снова подумал, что видит отражение Эльфландии, и поспешил вперед, надеясь, что за следующим горизонтом отыщет Волшебную Страну. Новый горизонт открылся его глазам; но по-прежнему простиралась перед странником та же самая каменистая равнина, а бледно-голубые вершины эльфийских гор так и не показались.
Либо Эльфландия находилась каждый раз за следующим горизонтом, озаряя облака своим лучистым светом, и отступала при приближении чужака, либо она канула в прошлое, за грани дней и лет, — Алверик не ведал, но упрямо продолжал идти вперед. И наконец вышел он к выжженной, безжизненной гряде, к которой так долго стремились взгляд его и сердце, и оттуда оглядел пустынную равнину, что протянулась до самой кромки неба, но не увидел и следа Эльфландии, не увидел и склонов гор: даже те маленькие сокровища воспоминаний, что оставил позади себя отлив, угасали, превращались в привычные, заурядные вещи. Тогда Алверик извлек из ножен волшебный меч. Но хотя меч и обладал силой противостоять чарам, силы вернуть утраченные чары у него не было; сколько бы ни размахивал Алверик мечом, пустынная равнина оставалась неизменной: каменистая, покинутая, однообразная и бескрайняя.
Алверик прошел еще немного вперед; но на этой ровной пустоши горизонт незаметно двигался вместе с ним, и вершины эльфийских гор так и не показались; и на унылой этой равнине Алверик вскоре понял, как многим рано или поздно приходится понять, что Эльфландию они утратили.

Глава 11. ЛЕСНЫЕ ЧАЩИ

В те дни Зирундерель по обыкновению своему забавляла мальчика заговорами и пустяковыми чудесами, и до поры до времени Орион был доволен. Но потом он стал молча гадать про себя, где его мать. Он прислушивался ко всем разговорам и долго размышлял над услышанным. Так проходили дни; ребенок знал только одно: мать его ушла, но так и не сказал ни слова о том, что занимало его мысли. А потом он понял — по тому, что говорилось и что умалчивалось, по взглядам и выражению лиц или покачиванию головой, — что в уходе Лиразель заключалось нечто волшебное. Но что это было за волшебство, мальчугану выяснить не удавалось, какие бы чудеса ни рисовало ему воображение, пока он ломал себе голову над неразрешимой загадкой. И наконец в один прекрасный день он спросил Зирундерель.
И хотя запасы мудрости старой ведьмы измерялись веками и веками, и хотя Зирундерель давно страшилась подобного вопроса, однако она и не подозревала, что вопрос сей занимал мысли ребенка на протяжении долгих дней, и не сумела отыскать в кладезях мудрости своей лучшего ответа, нежели сказать Ориону, что матушка его ушла в леса. Услышав это, мальчик твердо вознамерился отправиться в леса вслед за Лиразель и отыскать ее.
Проходя по деревушке Эрл вместе с Зирундерель во время своих прогулок, Орион то и дело встречал проходящих селян, видел кузнеца у открытых дверей кузницы, жителей деревни на порогах своих домов и тех, что приходили на ярмарку из отдаленных мест; мальчуган знал их всех. А лучше всех Ориону знаком был Трель с его неслышною поступью и еще гибкий и проворный От, ибо оба охотника при встрече с ребенком забавляли его рассказами о нагорьях или о густых лесах за холмом.
Орион же, отправляясь в недалекие свои путешествия вместе с кормилицей, очень любил слушать рассказы о далеких краях.
У колодца росло старое миртовое дерево; летними вечерами Зирундерель обычно сиживала у его подножья, пока Орион играл в траве; мимо же, приминая траву, проходил От с причудливым луком в руке, отправляясь на вечерний промысел; иногда появлялся и Трель; и всякий раз, завидев одного из них, Орион останавливал охотника и требовал рассказов про лес. Если это был От, он склонялся перед Зирундерель в благоговейном поклоне; поклонившись же, рассказывал какую-нибудь историю о том, как ведет себя олень, а Орион спрашивал, почему так. Тогда на лице Ота появлялось такое выражение, словно он старательно пытался вспомнить события давних времен, и, помолчав несколько минут, приводил древнюю, как мир, причину подобного поведения оленя, причину, которая объясняла, каким образом олени пришли к сему обычаю.
А ежели мимо, приминая траву, проходил Трель, Трель делал вид, что не замечает Зирундерель, и рассказывал свою повесть о лесных чащах более торопливо, приглушенным голосом, и уходил, и чудилось Ориону, что после его ухода вечер становился средоточием тайн. Трель заводил речь о существах самых разных, и истории его казались столь невероятными, что рассказывал он их только юному Ориону, ибо, как пояснял охотник, много есть на свете людей, неспособных поверить правдивому слову, и он, Трель, не желает, чтобы рассказы его дошли до слуха подобных людей. Однажды Орион побывал в жилище охотника, в темной хижине, доверху набитой шкурами: самые разные шкуры — куньи, лисьи, барсучьи — завешивали стены; шкуры поменьше свалены были в груды по углам. Ни в одном доме не встречал Орион подобных чудес.
Но теперь на дворе стояла осень, и мальчуган с кормилицей встречались с Отом и Трелем гораздо реже, ибо туманными вечерами, когда в воздухе ощущалось угрожающее дыхание мороза, они не сиживали более у подножья миртового дерева. Однако же Орион зорко глядел по сторонам во время своих кратких прогулок; и однажды он приметил-таки Треля: тот уходил из деревни в сторону нагорий. Мальчуган окликнул Треля; охотник остановился, и вид у него был порядком смущенный, ибо Трель почитал себя человеком слишком маленьким, чтобы его отчетливо разглядела и заметила кормилица замка, будь она там женщина или ведьма. Орион подбежал к нему и сказал: «Покажи мне леса». И поняла Зирундерель, что пробил час и помыслы мальчика устремились за пределы долины, и знала ведьма, что никакие ее заклинания не смогут удержать ребенка долго и Орион все равно последует за своими помыслами. Но Трель ответил: «Нет, господин мой» — и искоса, поежившись, поглядел на Зирундерель; кормилица же поспешила к мальчику и увела его прочь от Треля. И Трель ушел на лесной свой промысел один.
Все случилось ровно так, как предвидела ведьма, и не иначе. Ибо сначала Орион расплакался, а потом всю ночь видел во сне леса; на следующий же день он тайком сбежал из дома и отправился к хижине Ота, и попросил охотника взять его, Ориона, с собой, когда тот отправится за оленем. От же, стоя на широкой оленьей шкуре перед очагом, где пылали поленья, долго рассуждал о лесе, однако в тот раз ребенка с собою не взял. Вместо того он отвел Ориона назад в замок. Тут-то и пожалела Зирундерель, что некогда опрометчиво сказала ребенку, будто мать его ушла в леса; пожалела — но было поздно, ибо именно эти ее слова слишком рано разбудили в малыше тот дух странствий, что однажды должен был подчинить себе Ориона; и поняла Зирундерель, что заклятия ее более не приносят покоя. Потому в конце концов она отпустила мальчугана в леса. Но не раньше, чем испробовала последнее средство: подняв посох и произнеся заклинания, она призвала волшебные чары леса прямо к очагу детской и повелела им разогнать тени, что отбрасывало пламя, и вместе с ними расстелиться по всей комнате, пока детскую, словно лес, не окутала завеса тайны. Когда же и этот заговор не сумел утешить мальчика и удержать его помыслы дома, ведьма отпустила его в леса.
Однажды утром, выскользнув из дома незамеченным, Орион снова направился к хижине Ота, пробираясь сквозь ломкую траву; старая ведьма знала, что мальчуган сбежал, но не позвала его назад, ибо не было у нее заклятий, что смогли бы обуздать в смертном жажду странствий, когда бы она ни пробудилась, рано или поздно. И не желала Зирундерель направить назад шаг своего воспитанника, ежели сердце его стремилось в леса, ибо когда речь заходит о двух вещах, ведьмы всегда отдадут предпочтение более таинственной. Вот так мальчуган один явился в дом Ота, через сад его, где на бурых стеблях поникали пожухлые цветы и лепестки, ежели Орион сжимал их в руке, казались склизкими на ощупь, ибо уже наступил ноябрь и всю ночь стоял  мороз. На этот раз Ориону посчастливилось: От, который совсем уже было собрался уходить, пребывал в подходящем настроении, созвучном сокровенным стремлениям мальчика. Когда Орион вошел, охотник как раз снимал со стены лук и сердцем был уже в лесах; маленький гость всей душой стремился туда же, и в такую минуту охотник не смог ему отказать.
Потому От подсадил Ориона на плечо и зашагал по склону вверх, прочь от долины. Люди глядели  им вслед. От шел, сжимая в руке лук, в своих мягких бесшумных сапогах, в одеждах коричневой кожи; Орион восседал у него на плече, закутанный в шкуру олененка, что набросил на него От. И по мере того как деревня оставалась позади, Орион радовался, глядя, как дома все удаляются и удаляются, ибо прежде никогда не уходил от людских жилищ столь далеко. Когда же глазам мальчугана открылись бескрайние нагорья, он почувствовал, что теперь это не просто прогулка, но самое настоящее путешествие. А потом увидел он вдалеке торжественно-мрачные кущи зимнего леса и немедленно преисполнился восторженного благоговения. Туда, во мрак лесных чащ, под их таинственную сень и принес малыша От.
От вступил в лес столь неслышно, что черные дрозды, которые охраняли чащи, рассевшись по ветвям, как часовые, не улетели при приближении охотника, но только издали несколько долгих предостерегающих нот и, пока От проходил мимо, подозрительно прислушивались, так и не решив для себя, потревожил ли этот человек чары леса или нет. Под сень этих чар, во мрак и недвижное безмолвие сосредоточенно направлялся От; по мере того как он углублялся в лес, на лице его появлялось торжественное выражение; ибо тихой поступью проходить сквозь чащу было делом его жизни, и стремился охотник в лес так, как иные стремятся к исполнению своих самых заветных желаний. Очень скоро От опустил мальчика в бурые папоротники и дальше отправился один. Орион глядел охотнику вслед, пока тот не скрылся из виду: с луком в левой руке, словно тень, что спешит на сборище теней, дабы слиться со своими собратьями. И хотя мальчуган не мог далее следовать за Отом, он ликовал в душе, ибо по тому, как удалился От, и по выражению лица его Орион видел, что это — серьезная охота, а не просто развлечение на забаву ребенку; и это порадовало мальчика больше, чем все игрушки вместе взятые, что когда-либо у него были. Леса смыкались вокруг Ориона, безмолвные и немые, пока дожидался он возвращения Ота.
Прошло много времени, и вот Орион заслышал словно бы слабый отзвук лесных чар: шелест не громче, чем производит дрозд, когда разгребает палые листья, ища насекомых; то возвратился От.
Охотнику не удалось отыскать оленя. От немного посидел рядом с Орионом, посылая стрелы в дерево; но вскоре подобрал свои стрелы, снова подсадил дитя на плечо и зашагал к дому. В глазах Ориона стояли слезы, когда покидали они лес; ибо мальчуган всей душою полюбил тайну вековых сумрачных дубов; мы бы прошли мимо них, ничего не заметив, либо с мгновенным ощущением чего-то позабытого, может быть, послания, что так и не сумели постичь; однако для Ориона души дерев стали собратьями по играм. Мальчик возвратился в Эрл опечаленный, словно пришлось ему расстаться со вновь обретенными друзьями: помыслы Ориона полны были намеков, что получил он от мудрых старых стволов, ибо каждый пень казался ему исполненным глубокого смысла. Когда От привел Ориона домой, Зирундерель ждала у ворот; она не стала расспрашивать малыша о том, как он провел время в лесу, и почти ничего не ответила, когда Орион рассказал ей о своем путешествии: ведьма ревновала воспитанника к тем, чьи чары увели мальчугана от ее заклятий. И всю ночь напролет мальчик охотился во сне за оленем в лесной чаще.
На следующий день он снова сбежал в дом Ота. Но От уже ушел на промысел, ибо ему необходимо было пополнить свои кладовые. Тогда Орион отправился к жилищу Треля и застал охотника дома, в темной хижине, доверху набитой разнообразными шкурами. «Возьми меня с собою в лес», — попросил Орион. И Трель уселся в широкое деревянное кресло у очага, дабы обдумать это дело как следует и порассуждать о лесе. Он был не таков, как От, нет; От говорил мало и только о вещах простых, ему понятных: об олене, о повадках оленя, о смене времен года; Трель же вел речи о том, что угадал в чаще леса и во тьме времен, в легендах о людях и зверях; особенно же любил он пересказывать предания о лисах и барсуках — те, что узнал, следя за лисами и барсуками в сгущающихся сумерках. И пока Трель, глядя в огонь, задумчиво рассуждал о древних, как мир, повадках обитателей папоротников и куманики, Орион позабыл о жажде странствий, что звала его в лесные чащи, и смирно сидел себе там на маленькой табуретке, среди теплых шкур, вполне довольный жизнью. И рассказал он Трелю то, о чем ни словом не обмолвился Оту о том, что верит, будто в один прекрасный день его, Ориона, матушка появится из-за ствола дуба, потому что она до поры ушла в леса. И Трель счел это вполне возможным делом, ибо свято верил всем самым невероятным рассказам про лес.
А потом за Орионом пришла Зирундерель и отвела мальчика назад в замок. На следующий день ведьма снова отпустила воспитанника к Оту; и на этот раз От опять взял малыша с собою в лес. А спустя несколько дней Орион снова пришел в темную хижину Треля, где среди углов и паутины словно бы притаились тайны леса, и снова слушал чудесные рассказы Треля.
И вот ветви леса почернели и застыли на фоне яростно пламенеющих закатов, и зима оковала чарами нагорья, и деревенские мудрецы предрекли снег. И однажды Орион, отправившись в лес с Отом, своими глазами увидел, как охотник подстрелил оленя. Мальчуган следил, как охотник подготовил и освежевал тушу, и разделил ее на две части, и завязал в шкуру так, что вниз свисали голова и рога. От прикрепил рога к тюку, перебросил тюк через плечо и понес домой: он был человеком сильным. Орион же радовался еще больше, чем сам охотник.
В тот вечер Орион отправился к Трелю рассказать ему свою историю, однако у Треля нашлись повести более дивные. И по мере того как проходили дни, Орион черпал в лесной чаще и в рассказах Треля любовь ко всему, что слышится в зове охотника, и рос и креп в нем тот дух, что замечательно подходил к его имени; однако до поры до времени ничто не выдавало в малыше волшебного происхождения.

Глава 12. РАСКОЛДОВАННАЯ РАВНИНА

Когда Алверик понял, что Эльфландию он утратил, уже наступил вечер: два дня и одну ночь провел скиталец вдали от Эрла. И во второй раз Алверик улегся спать на той же самой каменистой равнине, с которой отхлынула Эльфландия; на закате восточный горизонт четко выступил на фоне бирюзового неба черной зубчатой линией утесов, и ни малейшего следа Эльфландии не различал взгляд. Замерцали сумерки, земные сумерки, а вовсе не та густая и плотная преграда, которую разыскивал Алверик, — преграда, что пролегает между Эльфландией и Землею. Вышли звезды — ведомые нам звезды, и под их знакомыми созвездиями странник уснул.
Алверик проснулся на рассвете, порядком продрогший; птицы не пели, по-прежнему слышались голоса прошлого, тихие и Далекие: медленно уплывали они прочь, словно грезы, что возвращаются в страну снов. Юноша задумался, а суждено ли им снова вернуться в Эльфландию или же волшебная страна отхлынула слишком далеко? До боли в глазах он вгляделся в восточные дали, но так и не увидел ничего, кроме скал этой пустынной земли. Тогда Алверик снова повернул в сторону ведомых нам полей.
Странник шагал назад сквозь холод; былое нетерпение совсем оставило его. Со временем Алверику удалось немного согреться от ходьбы, а позже — еще немного под лучами осеннего солнца. Он шел весь день; солнце запылало в небе огромным алым шаром, когда скиталец вернулся наконец к хижине кожевника. Алверик попросил поесть, и старик оказал гостю радушный прием. В горшке хозяина закипала еда для его собственной вечерней трапезы; очень скоро Алверик уже сидел за старым столом, а перед ним стояло блюдо, полное беличьих лапок и мяса ежей и кроликов. Старик отказывался приступить к ужину, пока Алверик не насытится, но прислуживал гостю столь заботливо, что Алверик почувствовал: удобный момент настал. Молодой правитель повернулся к старику в тот момент, когда хозяин потчевал его спинкою кролика, и издалека завел разговор об Эльфландии.
— Сумерки теперь дальше, чем прежде, — молвил Алверик.
— Да, да, — откликнулся старик ничего не выражающим голосом, что бы уж там ни было у него на уме.
— Куда они отступили? — спросил Алверик.
— Сумерки, сударь? — переспросил хозяин.
— Да, — отозвался Алверик.
— А, сумерки, — молвил старик.
— Преграда, — пояснил Алверик, сам не зная почему, понижая голос. — Граница между здешним миром и Эльфландией.
При слове «Эльфландия» взгляд старика сделался совершенно непонимающим.
— А, — сказал он.
— Старик, — настаивал Алверик, — ты знаешь, куда исчезла Эльфландия.
— Исчезла? — повторил старик.
Это простодушное изумление не может быть притворством, подумал Алверик; но должен же знать этот человек по крайней мере, где Эльфландия находилась прежде; ведь только два поля некогда отделяли порог хижины от волшебной страны.
— Раньше Эльфландия начиналась на следующем поле, — сказал Алверик.
Старик обратился взором к прошлому и некоторое время словно бы вглядывался в былые дни, а затем покачал головой. Алверик не сводил с кожевника пристального взгляда.
— Ты знал об Эльфландии, — воскликнул он.
Но старик опять промолчал.
— Ты знал, где пролегала граница, — настаивал Алверик.
— Я стар, — откликнулся кожевник, — и спросить-то мне не у кого.
Услышав это, Алверик понял, что старик думает о своей покойной жене; и осознал странник не менее отчетливо, что, будь она жива и находись в эту самую минуту здесь, в комнате, все равно ему, Алверику, не удалось бы узнать об Эльфландии ничего нового; нечего тут было добавить. Однако что-то похожее на досаду заставляло Алверика продолжать разговор на запретную тему даже после того, как юноша понял: дело это безнадежное.
— Кто живет к востоку отсюда? — спросил он.
— К востоку? — отозвался старик. — Сударь мой, разве нет на свете севера и юга, и запада, что вам так уж понадобилось глядеть на восток?
На лице кожевника застыло умоляющее выражение, но Алверик мольбе не внял.
— Кто живет на востоке? — повторил он.
— Никто не живет на востоке, сударь, — отвечал старик. И воистину не солгал.
— Что же там было раньше? — спросил Алверик.
И старик отошел, дабы присмотреть за горшком с жарким, и что-то пробормотал про себя, отвернувшись так, что с трудом можно было разобрать слова.
— Прошлое, — молвил он.
Ничего более не сказал старик и не пояснил того, что сказал.
Тогда Алверик спросил, не найдется ли для него в доме постели на ночь, и хозяин подвел гостя к той самой старой кровати, которую юноша смутно помнил спустя столько неподсчитанных лет. Алверик согласился на это ложе без дальнейших разговоров, чтобы старик наконец смог поужинать. Очень скоро юноша уже крепко спал, наконец-то оказавшись в тепле и наслаждаясь желанным отдыхом, — в то время как хозяин дома неспешно размышлял про себя о многих вещах, о которых, как полагал Алверик, кожевник не знал и не ведал.
Алверика разбудили птицы наших полей — птицы, распевавшие запоздалые свои песни ясным октябрьским утром, которое вдруг напомнило им о весне. Юноша поднялся, вышел за дверь и зашагал к самой высокой точке небольшого поля, что раскинулось от той стены хижины, в которой не было окон, в сторону Эльфландии. Оттуда Алверик поглядел на восток, но вплоть до самой дуги горизонта взгляду его открывалась все та же самая бесплодная, пустынная, каменистая равнина, что находилась на этом самом месте и вчера, и позавчера. Потом кожевник накормил гостя завтраком, после же Алверик снова вышел за порог и оглядел равнину. А за обедом, который хозяин хижины, робея, согласился разделить с гостем, Алверик опять попытался затронуть тему Эльфландии. И что-то в ответах и в умолчаниях старика пробудило в Алверике надежду, что, может статься, именно теперь ему удастся узнать что-нибудь новое о местонахождении бледно-голубых эльфийских гор. Потому юноша заставил старика выйти за порог и повернулся в сторону востока, куда спутник его поглядел очень неохотно, и, указав на один из обломков скалы, самый заметный и самый ближний, сказал, надеясь, что на вопрос об определенном предмете получит определенный ответ:
— С каких пор находится здесь этот камень?
Ответ обрушился на его надежды, словно град на яблоневый цвет.
— Камень здесь, и, хотим мы того, не хотим ли, приходится с этим мириться.
Неожиданность ответа потрясла Алверика; когда же юноша понял, что разумные вопросы об определенных предметах не принесут ему логичного ответа, он отчаялся получить практические сведения, что направили бы его на верный путь в столь фантастическом путешествии. Потому до самого вечера Алверик бродил неподалеку от восточной стены хижины, наблюдая унылую равнину, но ничего-то на ней не менялось и не двигалось; бледно-голубые вершины так и не появились, Эльфландия не хлынула назад. И вот наступил вечер, и каменные глыбы замерцали тусклым светом в лучах заходящего солнца и потемнели, едва солнце село: камни менялись так, как меняется все на Земле, — но отнюдь не силою чар Эльфландии. Тогда Алверик решил отправиться в дальнюю дорогу.
Юноша вернулся в хижину и объявил кожевнику, что ему необходимо закупить много припасов — столько, сколько сможет унести. За ужином они порешили, что именно Алверику следует взять с собою. Старик пообещал на следующий день обойти соседей, рассказал, что добудет у каждого, посулил и еще немного, ежели Господь пошлет удачу его тенетам. Ибо Алверик вознамерился идти на восток до тех пор, пока не отыщет утраченную землю.
Алверик лег спать рано и проспал допоздна, пока усталость долгой погони за Эльфландией не оставила его окончательно; старик разбудил гостя, вернувшись с обхода силков. Всю добычу кожевник сложил в горшок и подвесил горшок над огнем, пока Алверик завтракал. Все утро кожевник бродил от дома к дому, навещая всех соседей, что жили на небольших хуторах у края ведомых нам полей; у одних он разжился солониной, у кого-то добыл хлеба, еще у кого-то — головку сыра; и с тяжелой ношей своей вернулся к дому, когда настало время готовить обед.
Все припасы, что с трудом дотащил до дому старик, Алверик сложил в заплечный мешок, а часть затолкал в котомку; он наполнил свою флягу и помимо нее еще две, сшитые кожевником из широких шкур; ибо в пустынной земле Алверику не встретилось ни одного ручья. Снаряженный таким образом, юноша удалился от хижины на некоторое расстояние и снова оглядел равнину, с которой отхлынула Эльфландия. Алверик вернулся назад удовлетворенный: запасов, что он мог унести с собою, должно было хватить на две недели.
Вечером, пока старик готовил жаркое из белок, Алверик снова стоял у той стены хижины, где не было окон, не отводя взгляда от унылой земли, не теряя надежды увидеть, как из-за облаков, что окрашивались в яркие цвета под лучами заката, появятся безмятежные бледно-голубые горы, но так и не увидев заветных вершин. И вот солнце село; на том и закончился октябрь.
На следующее утро Алверик на славу поел в хижине; затем взвалил на спину тяжелый мешок с припасами, заплатил хозяину и отправился в путь. Дверь хижины выходила на запад; старик учтиво проводил гостя до дверей, повторяя: «Бог в помощь» и «Доброго пути», однако упрямо не пожелал обойти дом кругом и поглядеть вслед уходящему на восток; впрочем, он и говорить об этом путешествии так и не пожелал; казалось, для него существовали только три стороны света.
Яркое осеннее солнце стояло еще совсем низко над горизонтом, когда Алверик, с мешком через плечо, с мечом за поясом, покинул пределы ведомых нам полей и оказался в той земле, откуда Эльфландия отступила и к которой ничто более не приближалось. Боярышник воспоминаний, встреченный им накануне, уже увял; песни и голоса прошлого, что прежде нарушали безмолвие этой земли, угасли и звучали теперь чуть слышно, словно вздохи; их словно бы стало меньше, будто некоторые уже стихли либо ценою невероятных усилий вернулись в Эльфландию.
Алверик шел вперед весь день, исполненный бодрости и сил, как всегда бывает в начале пути; это помогало страннику идти вперед, хотя обременяла его немалая ноша: и запасы провизии, и огромное одеяло, наброшенное на плечи, словно тяжелый плащ; помимо этого, скиталец нес с собою дрова для костра и посох в правой руке. Воистину, нелепую фигуру являл собою Алверик: с посохом, мешком и мечом; но одна-единственная мысль вела его, вдохновляла и дарила надежду — а подобные люди всегда кажутся странными.
Алверик остановился в полдень, чтобы поесть и набраться сил, а затем снова медленно двинулся вперед и шел, пока не наступил вечер; но даже тогда страннику не удалось отдохнуть, как он намеревался; ибо когда вдоль восточного горизонта сгустились и заклубились сумерки, Алверик то и дело поднимался с места, где устроился было на покой, и проходил еще немного вперед, поглядеть, а не это ли густая, плотная пелена, что ограничивает ведомые нам поля, отделяя их от Эльфландии. Но всякий раз то оказывались земные сумерки, и вот наконец вышли звезды — все до одной знакомые звезды, те, что глядят на Землю. Тогда Алверик прилег среди этих угловатых, не покрытых мхом камней, подкрепился хлебом и сыром и утолил жажду; когда же на равнине повеяло ночным холодом, юноша развел костерок из скудных запасов дров, устроился поближе к огню, завернувшись в одеяло и плащ; и еще до того, как угли догорели, крепко уснул.
И вот наступил рассвет, в котором не слышалось ни пения птиц, ни шелеста листьев и трав; в мертвом безмолвии наступил ледяной рассвет; и ничего на всей этой равнине не приветствовало возвращение солнца.
Если бы вечная тьма пала на эти острые камни, оно было бы лучше, подумал Алверик при виде того, как тускло поблескивают их бесформенные груды; теперь, когда Эльфландия исчезла, тьма казалась желанной. И хотя уныние расколдованного края проникло в душу странника вместе с рассветным холодом, пламенная надежда в душе его все не гасла и, едва дав Алверику время подкрепиться подле остывшего черного круга одинокого костра, вновь погнала его вперед, на восток, по каменистой равнине. Все утро Алверик шел и шел, не встретив по пути ни травинки. Золотые птицы, что видел он прежде, давно уже улетели в Эльфландию, а птицы наших полей и все ведомое нам живое избегало угрюмой пустоши. Алверик шагал в полном одиночестве — вот так, одни, люди мысленно возвращаются к памятным местам; только вместо того, чтобы оказаться в памятных местах, юноша скитался в земле, вовсе утратившей волшебную красоту. Ноша скитальца стала чуть легче, чем накануне; однако брел он устало, ибо утомление предыдущего дня уже давало о себе знать. В полдень Алверик остановился и долго отдыхал, а затем снова двинулся в путь. Бесчисленные каменные глыбы сливались перед странником в сплошной ковер, что раскинулся до самого горизонта, очерчивая небо прерывистой зубчатой линией; за весь день бледно-голубые горы так ни разу и не показались. Вечером Алверик снова развел костер; запас дров быстро убывал. Язычки пламени — только они одни и тянулись вверх на этой пустоши — почему-то усиливали чудовищное чувство одиночества. Юноша сидел у огня и думал о Лиразель, и упрямо не желал расстаться с надеждой, хотя для того, чтобы убить всякую надежду, хватило бы одного взгляда на каменные глыбы: хаотические очертания скал вобрали в себя нечто от равнины, их породившей, и недвусмысленно намекали на то, что пустоши не будет конца.

Глава 13. СКРЫТНЫЙ КОЖЕВНИК

Прошло много дней, прежде чем тоскливое однообразие скал убедило Алверика, что каждый новый день его путешествия похож на все предыдущие и что, сколько бы странник ни шел, прерывистая линия горизонтов, сменявших друг друга унылой чередою, останется прежней, а бледно-голубые горы так и не покажутся. Уже десять дней брел Алверик по каменистой равнине; двухнедельный запас провизии все таял и таял; и вот наступил вечер, когда Алверик наконец понял, что ежели он пойдет дальше и так и не увидит вскорости гряды эльфийских гор, он погибнет от голода. Потому он поужинал, сберегая каждую крошку, — в темноте, ибо запас топлива для костра давно уже иссяк, — и отказался от надежды, что вела его вперед. И как только на небе зажегся первый луч, указавший страннику, где находится восток, Алверик доел скудные остатки ужина и пустился в долгий, изнурительный путь обратно к полям людей, по камням, что казались еще более твердыми и острыми, потому что теперь Эльфландия оставалась у странника за спиною. На протяжении всего этого дня Алверик почти не ел и не пил, и к тому времени, как настала ночь, у него еще сохранилось достаточно еды на четыре дня.
Прежде странник рассчитывал на то, что в течение последних оставшихся дней сумеет идти быстрее, ежели придется-таки повернуть вспять, потому что пойдет он налегке; Алверик даже не подозревал, сколь изматывает и угнетает безысходно-неизменная скалистая равнина, когда угаснет надежда, что светом своим слегка затушевывала ее угрюмые очертания; он вообще мало задумывался об обратном пути до тех пор, пока не наступил десятый вечер, бледно-голубые горы так и не показались и он не окинул вдруг взглядом свои припасы. И только опасения, что, может быть, ему не удастся добраться до ведомых нам полей, то и дело нарушали однообразие обратного пути.
Бесчисленные каменные глыбы лежали чаще и были крупнее, нежели могильные плиты, и не столь правильной формы, однако пустошь все равно напоминала кладбище, что раскинулось над миром, воздвигнув немые монументы над безымянными усопшими. Замерзая холодными ночами, ведомый пламенеющими закатами, Алверик брел сквозь утренние туманы, сквозь бессмысленные дни и изнуряющие вечера — вечера, в которых не слышалось пение птиц. Прошло уже более недели с тех пор, как странник повернул назад; запасы воды подошли к концу, но взгляд по-прежнему не различал вдали ведомых нам полей — и ничего более знакомого, нежели каменные глыбы; теперь Алверик словно бы начинал узнавать их и непременно сбился бы с пути, повернув на север, юг или восток, если бы не алое ноябрьское солнце, которому он следовал, если бы не случайная приветливая звезда. И вот наконец, когда скопища камней потемнели в сгустившихся сумерках, на западе, над скалистой равниной, сперва бледное в последних отблесках заката, но постепенно делаясь все более и более оранжево-ярким, замерцало оконце под остроконечною крышей обители людей. Алверик поднялся и зашагал в ту сторону, но в темноте камни и усталость одержали над ним верх, и странник прилег на землю и уснул; и крохотное желтое оконце светило ему во сне, принимая обличья надежды столь же прекрасной, как те, что являются из Эльфландии.
Казалось просто невозможным, что дом, открывшийся взгляду Алверика поутру, и был тем самым домом, чей маленький огонек вселил в скитальца надежду и поддержал в одиночестве; такой заурядной и неказистой показалась в свете дня деревенская хижина. Алверик сразу узнал в ней один из домишек по соседству от обители кожевника. Вскоре странник добрался до пруда и утолил жажду. На пути ему встретился сад; несмотря на ранний час, в саду хлопотала женщина; она спросила незнакомца, откуда тот пришел. «С востока», — отвечал Алверик и указал, и селянка не поняла его. Вот так Алверик вернулся к той самой хижине, откуда начался его путь, чтобы снова просить гостеприимства у старика, дважды предоставлявшего приют правителю Эрла.
Едва передвигая ноги, Алверик приблизился к дому; старик стоял в дверях. И на этот раз кожевник радушно принял гостя. — угостил его молоком и хлебом. Алверик утолил голод, а потом весь день отдыхал: до самого вечера он не проронил ни слова. Но вот юноша подкрепился и восстановил силы, и снова оказался за столом: перед ним стоял ужин, было светло и тепло, и Алверик ощутил вдруг потребность в человеческой речи. И тогда он обрушил на старика рассказ о великом путешествии через те земли, где кончаются людские угодья, где не появились еще ни мелкие зверушки, ни птицы, ни даже цветы; то края, ставшие летописью запустения. Старик молча выслушал взволнованную речь гостя, но мнение свое стал высказывать только тогда, когда Алверик заговорил о ведомых нам полях. Кожевник внимал весьма почтительно, однако ничего не сказал о той земле, с которой отхлынула Эльфландия. Создавалось впечатление, словно вся земля к востоку являла собою обман, иллюзию, и словно Алверик очнулся наконец от безумных грез либо просто проснулся и снова оказался среди разумно-повседневных предметов, и нечего тут было вспоминать порождения снов. Старик упрямо отказывался хотя бы словом признать существование Эльфландии либо чего бы то ни было на расстоянии восьмидесяти ярдов к востоку от дверей своей хижины. И вот Алверик отправился спать, а кожевник еще долго сидел один, пока в очаге не догорели угли, размышляя об услышанном и покачивая головою. На протяжении всего следующего дня Алверик отдыхал либо бродил по саду старика, разоренному осенью; снова и снова пытался он заговорить с хозяином дома о своем великом путешествии по пустынному краю, но так и не получил от кожевника подтверждения, что подобные земли и в самом деле существуют: старик упорно избегал этой темы, словно от одного упоминания опасные угодья могли подступить к самому дому.
И задумался Алверик над сей загадкой; много разных объяснений приходило ему в голову. А не довелось ли старику в молодости побывать в Эльфландии и увидеть нечто такое, что внушило ему неизбывный страх — может быть, он едва избежал смерти либо бессмертной любви? Или Эльфландия — тайна слишком великая, чтобы тревожили ее голоса смертных? А может статься, людям, что живут у пределов нашего мира, слишком хорошо ведома неземная красота чудес Эльфландии, и страшатся они, что даже разговоры об этих чудесах с легкостью увлекут смертных в эльфийские края, в то время как только решимость удерживает их в родных местах — с трудом удерживает, надо полагать? А не может ли одно только упоминание волшебных угодий привлечь их совсем близко, превратить ведомые нам поля в средоточие колдовских эльфийских чар? Но не было ответа на все эти размышления Ашверика.
И еще день отдыхал Алверик; после же двинулся обратно в Эрл.
Юноша пустился в путь поутру; хозяин хижины вышел вместе с ним за порог, желая счастливого пути, пространно рассуждая о возвращении гостя домой и о событиях в Эрле, что давали пищу для сплетен всем окрестным хуторам. Сколь разительный контраст наблюдался между тем одобрением, что выказывал сей достойный в отношении ведомых нам полей, через которые лег теперь путь Алверика, и его осуждением иных земель, куда надежды Алверика по-прежнему были обращены. И вот они расстались, и пожелания доброго пути стихли в устах старика, и кожевник неспешно побрел домой, довольно потирая руки: отрадно ему было видеть, как тот, кто заглядывался на земли фантастические, ныне повернул в сторону ведомых нам полей.
А в ведомых нам полях правил мороз. Алверик шагал сквозь ломкую заиндевелую траву и вдыхал чистый и свежий воздух, почти не думая ни о доме, ни о сыне, но даже теперь размышляя, как бы ему вернуться в Эльфландию, ибо мыслилось юноше: может быть, далее к северу есть окольный путь, что подводит к бледно-голубым горам с другой стороны? Эльфландия отступила слишком далеко, и до нее не удастся добраться отсюда — в этом Алверик был теперь безнадежно убежден; но он не верил в то, что волшебные края отступили вдоль всей границы сумерек, где Эльфландия соприкасается с Землею, как сказал просвещенный поэт. Может статься, далее к северу ему удастся отыскать границу, неподвижную, дремлющую в сумерках, удастся вступить под сень бледно-голубых гор и снова увидеть жену; во власти подобных мыслей Алверик брел через разрыхленные, окутанные туманом поля.
Полный подобных грез и замыслов в отношении иллюзорной земли, к вечеру Алверик добрался до кромки леса, что нависал над долиной Эрл. Скиталец вступил под сень деревьев, и хотя думы Алверика блуждали далеко, он все-таки заметил вскоре дым костра, что поднимался в некотором отдалении серыми клубами среди темных дубовых стволов. Правитель Эрла направился в ту сторону, посмотреть, кто там, и увидел сына своего и Зирундерель, что согревали руки над огнем.
— Где ты был? — окликнул Орион отца, как только увидел.
— Странствовал, — отвечал Алверик.
— От охотится, — объявил Орион и указал в ту сторону, откуда дул ветер, разгоняя дым. Зирундерель же не сказала ничего, ибо прочла в глазах Алверика больше, нежели смогла бы узнать при помощи расспросов. Тогда Орион показал отцу шкуру оленя, на которой сидел.
— От подстрелил, — сообщил малыш.
Казалось, что магия смыкается вокруг этого лесного костра, где на сброшенном платье осени, устлавшем землю многоцветным переливчатым ковром, тихо тлели дрова; но не из Эльфландии явилась магия, и не Зирундерель призвала эти чары при помощи посоха: то была сокровенная магия леса.
Алверик постоял там немного, в молчании глядя на мальчугана и на ведьму у лесного их костра и понимая, что пришло время поведать Ориону о том, что сам он не вполне понимал, что сбивало его с толку даже сейчас. Однако в тот раз Алверик не заговорил на запретную тему; помянув насущные дела Эрла, он повернулся и зашагал к замку, а Зирундерель и ее воспитанник возвратились позже вместе с Отом.
Войдя в ворота, Алверик приказал подавать на стол, отужинал в одиночестве в просторном зале замка Эрл и все это время размышлял, подбирая слова для предстоящего разговора с сыном. Вечером правитель Эрла поднялся в детскую и поведал мальчугану, что матушка его на время ушла в Эльфландию, во дворец своего отца (о котором поведать можно только в песне). И не обратив в ту пору внимания на слова Ориона, Алверик довел до конца свою краткую повесть, с которой, собственно, и пришел к сыну, и сообщил, что Эльфландия исчезла.
— Не может того быть, — отозвался Орион. — Я слышу рога Эльфландии всякий день.
— Ты их слышишь? — переспросил Алверик.
— Я слышу, как рога трубят вечерами, — подтвердил мальчик.

Глава 14. НА ПОИСКИ ЭЛЬФИЙСКИХ ГОР

Зима спустилась в Эрл и сковала лес; под дыханием ее маленькие веточки неподвижно застыли в морозном воздухе; в долине зима заставила умолкнуть ручей, а в полях, в бычьих угодьях трава сделалась хрупкой, словно фаянс, и дыхание клубами вырывалось из ноздрей животных, словно дым над бивуаками. Но Орион и теперь уходил в чащи всякий раз, когда От соглашался взять его с собою, а иногда отправлялся вместе с Трелем. Когда мальчуган бывал с Отом, лес оживал чарующей красотою диких зверей, на которых охотился От, а в сумраке далеких лощин словно бы таилось гордое великолепие гигантских оленей; когда же Орион сопровождал Треля, лес становился средоточием тайны, так что невозможно было даже предположить, что за существа появятся перед тобою в следующую минуту, что за твари рыщут и прячутся за каждым огромным стволом. Какие звери живут в лесу, не ведал даже Трель: многие становились добычей искусного охотника, но кто знает, все ли?
Если же выпадал счастливый вечер и мальчик задерживался в лесу допоздна, в тот миг, когда пылающее солнце начинало клониться к горизонту, Орион всякий раз слышал долгие переливы эльфийских рогов, что трубили где-то за краем земли на востоке, в изморози сгущающихся сумерек, — переливы далекие и негромкие, словно услышанная во сне побудка. Они играли за лесом, звонкие эти рога, за меловыми холмами, над самым дальним кряжем; и мальчик узнавал в них серебряные рога Эльфландии. Во всем остальном Орион ничем не отличался от прочих смертных; он обладал способностью слышать рога Эльфландии, напевы которых звучат на расстоянии не больше ярда за пределами человеческого слуха, и знал, что это такое, — если закрыть глаза на эти два свойства, сын Алверика до поры оставался самым обыкновенным человеческим ребенком.
Каким образом отзвук рогов Эльфландии проникал сквозь сумеречную преграду и достигал чьего бы то ни было слуха в ведомых нам полях, я понять не в силах; однако Теннисон уверяет, будто даже в наших полях слышно, как «негромко трубят они», и думается мне, что, если бы все слова должным образом вдохновленных поэтов принимались на веру, весьма уменьшилось бы число заблуждений наших. Потому, опровергнет ли Наука сей факт либо подтвердит, в вопросе об эльфийских рогах я и впредь намерен руководствоваться строчкой из Теннисона.
В те дни Алверик отрешенно бродил по деревне Эрл, и думы его были далеко. Правитель Эрла задерживался у многих дверей и говорил, и строил планы — неизменно с остановившимся взглядом, словно видел нечто, скрытое от прочих. Он размышлял о далеких горизонтах и о том последнем, за которым скрывается Эль-фландия. Переходя от дома к дому, собирал он небольшой отряд.
Алверик грезил о том, как бы отыскать границу дальше к северу: он намеревался идти все вперед и вперед через ведомые нам поля, зорко оглядывая новые горизонты, пока наконец не доберется до тех мест, откуда Эльфландия не отступила; этому твердо решился он посвятить свои дни.
Пока Лиразель была с ним среди ведомых нам полей, Алверик непрестанно раздумывал о том, как бы сделать жену более земною; теперь же, когда принцесса исчезла, его собственные мысли день ото дня становились все более по-эльфийски странными, и народ начинал уже косо поглядывать на нездешнее выражение его лица. Так, в непрестанных мечтаниях об Эльфландии и созданиях эльфийских Алверик готовил лошадей и снаряжение и собрал для своего маленького отряда запасы провизии столь огромные, что все, кто видел, не переставали дивиться. Многих звал правитель Эрла присоединиться к необычному отряду, но немногие соглашались отправиться вместе с Алвериком в погоню за горизонтами, услышав, куда направляется он. Первым согласился вступить в отряд юноша, которому не повезло в любви; затем явился молодой пастух, которому не привыкать было к скитаниям в безлюдных краях; затем пришел еще один — этому довелось однажды услышать, как пел кто-то в сумерках странную песню; мелодия эта навек обратила мысли селянина к нездешним землям, и порадовался он возможности последовать за своими грезами. Как-то летом полная луна на протяжении всей теплой ночи светила на уснувшего в сене юношу; после этого он стал угадывать либо видеть наяву то, что, как уверял он, показала ему луна; что бы то ни было, никому более в Эрле не случалось видеть ничего подобного; этот человек тоже присоединился к отряду Алверика сразу, как только позвали его. Много дней прошло прежде, чем Алверику удалось отыскать этих четверых; более никого не удалось ему зазвать, кроме одного помешанного мальчишки; Алверик взял его ходить за лошадьми, ибо паренек отлично понимал лошадей, а те понимали его, хотя никто из мужчин и женщин, кроме его матери, никак не мог найти с несчастным общего языка. Когда Алверик заручился обещанием паренька пойти с отрядом, мать мальчугана разрыдалась, говоря, что сын — поддержка и опора ее старости; он всегда знает, когда начнутся грозы и когда улетят ласточки, и какого цвета цветы распустятся из тех семян, что сажает она в саду, знает места, где пауки раскинут свои сети, и древние повести о мухах; она рыдала и повторяла, что Эрл утратит с его уходом гораздо более, нежели догадываются здешние люди. Однако Алверик увел мальчугана с собою; многие уходят так.
И вот наступило утро, когда шесть лошадей с седлами, обвешанными и нагруженными узлами с провизией, и те пятеро, что согласились отправиться вместе с Алвериком к краю земли, дожидались у ворот замка. Алверик долго советовался с Зирундерель, но ведьма объявила, что вся ее магия бессильна потревожить чары Эльфландии либо оспорить грозную волю короля волшебной страны. И Алверик вверил Ориона ее опеке, ибо хорошо знал, что хотя магия Зирундерель и простого, земного свойства, однако никакие колдовские силы, что проникли бы в ведомые нам поля, — ни проклятия, ни руны, направленные против его сына, — не смогут выстоять против заговоров ведьмы; что же до себя, он вполне доверился судьбе, поджидающей в конце долгих и утомительных путешествий. Алверик долго беседовал с сыном, не зная, сколько времени продлятся его странствия, прежде чем он снова отыщет Эльфландию, и удастся ли ему вернуться из-за сумеречного предела. И спросил мальчика правитель Эрла, чего тот желает от жизни.
— Стать охотником, — немедленно откликнулся Орион.
— На кого же ты станешь охотиться, пока я буду за холмами? — полюбопытствовал отец.
— На оленей, как От, — отвечал Орион.
Алверик с похвалою отозвался об этой благородной забаве, ибо сам весьма любил ее.
— А однажды я отправлюсь далеко-далеко за холмы и поохочусь на созданий более диковинных, — объявил мальчуган.
— На каких таких созданий? — спросил Алверик. Но мальчик не знал.
Отец его перечислил несколько разных пород зверей.
— Нет, гораздо более диковинных, — уверял Орион. — Еще более диковинных, чем медведи.
— Так какими же они будут? — спросил отец.
— О, волшебными, — отвечал мальчик.
Однако кони нетерпеливо били копытами внизу, на морозе, и времени на пустые разговоры не оставалось. Алверик попрощался с ведьмой и с сыном и вышел из зала, мало задумываясь о будущем, ибо будущее казалось слишком туманным.
Алверик уселся на коня поверх узлов с провизией, и отряд двинулся в путь. Селяне высыпали на улицу поглядеть на отъезд кавалькады. Все знали, что за неслыханное предприятие замыслили эти шестеро, и после того как все поприветствовали Алверика и пожелали доброго пути последнему из всадников, над толпою поднялся неразборчивый гул голосов. В речах жителей деревни звучало презрение к походу Алверика и жалость, и насмешка; некоторые отзывались о безумной затее с теплотою, некоторые — с издевкой; однако же всеми сердцами владела зависть; ибо разум обитателей Эрла насмехался над одинокими блужданиями, над невероятным этим приключением, однако сердца селян стремились вослед отъезжающим.
И вот Алверик выехал из деревни Эрл; отряд искателей приключений следовал за ним: околдованный луною безумец, помешанный мальчишка, несчастный влюбленный, пастух и поэт. Алверик порешил, что в лагере заправлять будет Ванд, молодой пастух, ибо почитал его наиболее разумным из своих спутников; но едва всадники тронулись в путь, не успели они еще разбить лагерь, как уже начались споры; и Алверик, услышав либо почувствовав недовольство своих людей, понял, что в подобном предприятии распоряжаться должен не самый здравомыслящий, но вовсе лишенный рассудка. Потому он объявил, что заведовать лагерем будет Нив, полоумный мальчишка; и Нив хорошо служил правителю Эрла вплоть до того самого дня, до которого было еще далеко. Околдованный луною безумец стоял за Нива горою, все прочие исполняли повеления Нива не менее охотно, и всяк относился к походу Алверика с должным почтением. Немало обитателей самых разных земель занимаются вещами более разумными не столь согласно.
Всадники достигли нагорий, миновали поля и ехали до тех пор, пока не добрались до самых отдаленных людских изгородей, до обителей, что селяне выстроили у пределов, далее которых не заглядывали даже в мыслях своих. Сквозь ряд этих окраинных домов (а приходилось их по четыре-пять на каждую милю) двинулся Алверик со своим странным отрядом. Хижина кожевника осталась далеко на юге. Но вот правитель Эрла повернул на север, чтобы проехать за домами, через поля, по которым некогда проходила сумеречная преграда, и отыскать наконец то место, где Эльфландия, может статься, отхлынула не так далеко. Алверик объяснил это своим людям, и главные вдохновители похода, Нив и Зенд, сведенный с ума луною, немедленно зааплодировали; Тиль, юный мечтатель во власти песен, тоже сказал, что план сей мудр; увлеченное самозабвение этих троих подчинило себе и Ванда; а влюбленному Ранноку было все равно. Всадники двинулись вдоль домов, но не успели отъехать далеко, как алое солнце коснулось горизонта, и искатели приключений поспешили разбить лагерь, пока еще не вовсе угас свет короткого зимнего дня. Нив объявил, что сейчас они построят дворец, во всем подобный королевскому; мысль эта воспламенила Зенда и заставила его работать за троих; и Тиль тоже помогал весьма охотно; вместе они вбили колья и натянули на них одеяла, и сложили стену из валежника, ибо остановился отряд под самыми изгородями. К грубому заграждению из прутьев приложил руку и Ванд; утомленный Раннок трудился изо всех сил вместе с прочими; когда же все было готово, Нив объявил, что это дворец и есть. И Алверик вошел внутрь и прилег отдохнуть, пока остальные разводили снаружи костер. Еду на всех приготовил Ванд — он привык стряпать для себя каждый день среди безлюдных холмов; и никто не сумел бы позаботиться о лошадях лучше Нива.
И по мере того как вечернее зарево угасало, зимний холод становился все ощутимее; к тому времени, как зажглась первая звезда, в ночи единовластно правил жгучий мороз, однако люди Алверика, закутанные в меховые и кожаные одежды, мирно спали, устроившись у огня, — все, кроме влюбленного Раннока.
Алверику, что покоился на мехах в своем шатре и наблюдал, как алые угли освещают темные очертания его спутников, поход казался многообещающим; он отправится далеко на север, высматривая Эльфландию за каждым новым горизонтом; он станет держаться границы ведомых нам полей и потому при необходимости всегда сможет пополнить запасы продовольствия; а ежели так и не увидит вдали бледно-голубых гор, то будет ехать все вперед и вперед, пока не отыщет поля, с которого Эльфландия не отхлынула, и так приблизится к горам с другой стороны, обогнув их кругом. Нив и Зенд, и Тиль клятвенно уверяли его в тот вечер, что не пройдет и нескольких дней, как все они наверняка отыщут Эльфландию. С этой мыслью Алверик уснул.

Глава 15. ЭЛЬФИЙСКИЙ КОРОЛЬ ОТСТУПАЕТ

Лиразель уносилась прочь вместе с великолепными листьями; листья один за другим покидали веселый хоровод, что кружился в мерцающем воздухе, еще недолгое время мчались над полями, а затем собирались на отдых у изгородей; однако Земля, что все притягивает вниз, более не могла удержать Лиразель, ибо руна эльфийского короля уже пересекла земные границы и теперь призывала принцессу домой. Потому Лиразель беспечно улетала на крыльях северо-западного ветра все дальше и дальше и, стремительно скользя над ведомыми нам полями на пути домой, праздно поглядывала вниз. Совсем никакой власти не имела более над принцессой Земля; ибо вместе с весом (а именно за-счет веса Земля и удерживает нас) Лиразель оставили все земные заботы. Ничуть не горюя, обводила она взором знакомые поля, где бродила некогда с Алвериком рука об руку; поля проносились мимо; она видела дома людей, но и дома оставались позади; и вот взгляду ее предстала граница Эльфландии: плотная, густая, насыщенная цветом.
В последний раз Земля воззвала к Лиразель многоголосым хором: в хоре этом слились крик ребенка, хриплая перекличка грачей, низкое мычание коров, поскрипывание тяжелой телеги, что неспешно катила домой. Но вот принцесса оказалась в густой сумеречной завесе, и все земные звуки вдруг сделались тише; принцесса миновала преграду, и звуки смолкли. Словно усталый конь, что падает замертво, наш северо-восточный ветер стих у границы сумерек; ибо ветрам, что проносятся над ведомыми нам полями, в Эльфландию вход заказан. Лиразель медленно заскользила вперед и вниз, и вот ножки принцессы снова коснулись волшебной почвы родного ей края. Она отчетливо различала вдали вершины эльфийских гор, а внизу, под ними, темную полосу леса, что хранит трон эльфийского короля. Высокие шпили по-прежнему мерцали над лесом в зареве эльфийского утра, что переливается огнями более ослепительно-великолепными, нежели наши самые росные рассветы, — и не ведает конца.
По эльфийской земле проходила легкой поступью эльфийская принцесса, едва касаясь травы, — словно пух чертополоха, что слетает на луг и слегка задевает колоски, в то время как томный ветер лениво гонит его по ведомым нам полям. И столь властно напомнили принцессе о доме эльфийские фантастические угодья и все причастное им — причудливые очертания земли, невиданные цветы и призрачные деревья, и едва уловимое, грозное присутствие магии, разлитое в воздухе, — что Лиразель обняла первый же кривой, шишковатый, похожий на гнома ствол и расцеловала его шероховатую кору.
Так беглянка добралась до очарованного леса; и стоящие на страже сосны, с ветвей которых свесился бдительный плющ, поклонились проходящей Лиразель. Все чудеса этого леса, все зловещее веяние магии только воскрешали для нее прошлое, как будто бы оно только что миновало. Принцессе казалось, что не далее как вчера утром покинула она этот край; а вчерашнее утро до сих пор продолжалось. Проходя через лес, Лиразель видела, что раны, нанесенные мечом Алверика, еще совсем свежи и выделяются на стволах белыми отметинами.
И вот меж дерев замерцал свет, и вспыхнули переливы оттенков и красок, и Лиразель узнала отблеск роскошного великолепия тех цветов, что обрамляют поляны ее отца. К ним-то и поспешила принцесса; легкие следы ее ног, оставленные, когда Лиразель покинула дворец отца, дивясь появлению Алверика, еще не исчезли среди примятой травы, росы и паутины. Огромные венчики цветов лучились в эльфийском зареве; а за ними полыхал огнями дворец, поведать о котором можно только в песне, — двери портала, через который принцесса некогда вышла на поляны, так и остались широко распахнутыми. Туда-то и возвратилась Лиразель. Эльфийский король, что властью магии услышал бесшумную поступь дочери, поспешил к дверям ей навстречу.
Густая окладистая борода короля укрыла Лиразель едва ли не с головы до ног, когда обнялись они; долго, долго горевал о дочери король, пока длилось бесконечное эльфийское утро. Он сомневался, невзирая на свою мудрость; он терзался страхом, несмотря на все свои руны; он тосковал по дочери так, как тосковать умеют человеческие сердца — хотя и принадлежал к волшебному роду-племени, что обитает за пределами наших полей. Но теперь дочь возвратилась домой, и эльфийское утро засияло над бескрайней Волшебной Страной, озаренное радостью древнего короля-эльфа, и отблеск сияния этого заиграл на склонах эльфийских гор.
Сквозь лучистое зарево высоких врат отец и дочь вернулись под своды дворца и прошли мимо рыцаря стражи эльфийского короля; рыцарь отдал честь мечом, но не посмел обернуться вслед красоте Лиразель; они снова вступили в тронный зал эльфийского короля, выстроенный изо льда и радуг; могущественный король воссел на трон и посадил Лиразель на колени; и над Эльфландией воцарился покой.
Долго, долго, пока длилось бесконечное эльфийское утро, ничто не нарушало этого покоя; Лиразель отдыхала от земных забот, эльфийский король восседал на троне с умиротворенным сердцем, рыцарь стражи застыл, отдавая честь, меч его так и замер в воздухе острием вниз, дворец лучился огнями; все это напоминало дно глубокого озера вдали от городского шума: зеленые тростники, сверкающие рыбы, мириады крошечных раковин — все мерцает и переливается в сумерках глубоких вод, никем не потревоженных в течение долгого летнего дня. Так отдыхали отец и дочь, неподвластные разрушительной силе времени; часы и минуты отдыхали вокруг них — так отдыхают маленькие игривые волны на перекатах, когда лед успокоит ручей; и, словно неизменные грезы, возвышались над ними безмятежные голубые вершины эльфийских гор.
Но вдруг, словно городской шум, что раздастся вдруг среди лесного птичьего хора, словно рыдание, что послышится меж детей, собравшихся повеселиться, словно смех в толпе плачущих, словно резкий порыв ветра в вишневых садах среди первых цветов, словно волк, что пробирается через холмы к задремавшим овцам, некое предчувствие потревожило покойные грезы эльфийского короля — предчувствие, что некто направляется к ним через поля людей. То был Алверик с мечом, откованным из железа громовых стрел: привкус магии меча и ощутил каким-то непостижимым образом древний король.
Тогда встал эльфийский король перед своим лучезарным троном в самом центре Эльфландии и обнял левой рукою дочь, и воздел правую, дабы сотворить могущественное заклятие. Глубоким и ясным грудным голосом король мерно и нараспев произносил заклинание, составленное из слов, которые Лиразель никогда не слышала прежде, некий вековой заговор, отзывающий и уводящий Эльфландию прочь, далее от Земли. Услышали дивные цветы — и музыка напоила их лепестки; звучные ноты хлынули на поляны — и весь дворец дрогнул и затрепетал переливами ярких красок; чары пали на равнину до самой границы сумерек — и порыв ветра растревожил заколдованный лес. Но не смолк речитатив эльфийского короля. И вот звенящие грозные звуки донеслись до самых эльфийских гор, и дрогнула гряда их вершин — так подрагивают в туманной дымке холмы, когда летний зной надвигается от болот и обретает очертания в мерцающем воздухе. Вся Эльфландия услышала, вся Эльфландия покорилась заклятию. И вот король и его дочь заскользили прочь — так дым номадов плывет над Сахарой прочь от шатров из верблюжьего волоса, так уплывают на рассвете сны и облака на закате, и словно ветер вместе с дымом, ночь вместе со снами, жара с закатом, вся Эльфландия заскользила прочь вместе с ними. Вся Эльфландия заскользила вместе с ними прочь, оставляя за собою бесплодную равнину, унылую пустошь, расколдованную землю. Столь быстро произнесено было заклятие, столь внезапно повиновалась Эльфландия, что многие обрывки песен, воспоминания прошлого, сад или боярышник памятных лет, оказались увлечены течением и отливом совсем недалеко: слишком медленно повернули они в сторону востока, — и вот эльфийские поляны исчезли вдали, сумеречная преграда накатила и перелилась через них, оставляя забытые талисманы среди каменных завалов.
Куда Эльфландия отхлынула, я сказать не могу, не знаю даже, совпал ли путь ее с очертаниями Земли или уплыла она в сумерки за пределами наших скал; волшебные чары некогда подступали к самой границе ведомых нам полей, но вот их не стало — и куда бы ни исчезли они, путь туда лег неблизкий.
Эльфийский король умолк — задуманное свершилось. Так же безмолвно, как в одно мгновение, что никому не дано угадать, долгие полосы заката из золотых становятся розовыми, а сверкающие розовые оттенки тускнеют и гаснут, вся Эльфландия покинула пределы тех полей, подле которых чудеса ее таились на протяжении долгих людских веков, и исчезла, а куда, я не ведаю. Эльфийский король снова воссел на трон из льдов и туманов, в глубине которого таились очарованные радуги, и снова посадил на колени дочь свою Лиразель, и покой, нарушенный его речитативом, снова пал на Эльфландию тяжелой недвижной пеленою. Тяжелой недвижной пеленою окутал он цветы и поляны; каждая сверкающая травинка застыла, чуть изогнувшись, словно внезапно наступил конец света, и Природа в миг скорби сказала «Тише!» — а цветы все грезили в сиянии своей красоты, неподвластные ни осени, ни ветру. Далеко над болотами троллей, там, где дым над странными их жилищами повис в воздухе, разлился сонный покой эльфийского короля; в лесу он утишил дрожь бесчисленных розовых лепестков и успокоил озера, над гладью которых возвышались огромные лилии, — пока и сами цветы, и отражения их не задремали на поверхности вод, видя одни и те же великолепные сны. Там, под неподвижными кронами погруженных в сон деревьев, на застывшей воде, что грезила о застывшем воздухе, где огромные зеленые листья лилий покачивались в покойном этом безмолвии, на одном из таких листьев устроился тролль Лурулу. Ибо так нарекли в Эльфландии тролля, побывавшего в Эрле. Он сидел там, глядя на воду, с присущим ему крайне нахальным видом. Он все глядел и глядел, и глядел.
Ничто не двигалось, ничто не менялось. Все замерло, все отдыхало в покойном умиротворении короля. Рыцарь стражи вложил меч в ножны и снова застыл на вечном своем посту, словно музейные доспехи, владелец которых скончался много веков назад. Король молча восседал на троне, держа на коленях дочь; взгляд его синих глаз был неподвижен, словно бледно-голубые вершины, что струили сквозь широкие окна лучистый свет эльфийских гор.
Эльфийский король тоже не двигался и не менялся; он остановил мгновение, в котором обрел умиротворение и покой, и подчинил власти этого мига все свои владения во имя добра и благоденствия Эльфландии; ибо теперь король обладал тем, к чему стремится весь наш озабоченный мир с его переменами и столь редко находит, и, найдя, отбрасывает прочь. Он обрел умиротворение и покой — и стремился удержать их.
И пока над Эльфландией царила недвижная тишина, над ведомыми нам полями прошло десять лет.

Глава 16. ОРИОН ОХОТИТСЯ НА ОЛЕНЯ

Над ведомыми нам полями прошло десять лет; Орион возмужал и в совершенстве постиг искусство Ота, и перенял хитрости Треля; он знал леса и склоны, и долы меловых холмов так, как многие другие мальчики знают, как умножить одно число на другое либо как почерпнуть мысли из языка чуждого и снова изложить их словами родного наречия. Немногое ведал Орион о возможностях чернил — о том, что чернила могут начертать мысли умершего, дабы подивились в грядущем, и поведать о событиях, давно канувших в прошлое; и стать для нас голосом из тьмы времен, и спасти немало хрупких творений от всесокрушающей длани веков; либо донести до нас сквозь смену лет песнь, слетевшую на забытых холмах с уст певца, давно ушедшего в небытие. Немногое ведал о чернилах сын Алверика; однако отпечаток копыта косули на сухой земле даже три часа спустя служил для юноши ясным указанием, и не скиталось по лесам такого существа, чью повесть Орион не умел бы прочесть. Все звуки леса были столь же полны для Ориона глубокого смысла, как для математика — символы и цифры, что записывает он, когда делит свои миллионы на десятки и дюжины. Солнце и луна, и ветер подсказывали юноше, что за птицы прилетят в лес; он угадывал, окажется ли наступающее время года мягким или суровым, только чуть позже лесных зверей, что не обладают ни человеческим разумом, ни душою, однако осведомлены настолько лучше нас.
Так Орион научился распознавать само настроение лесов и вступал под их сумрачную сень словно один из обитателей чащ. Это проделывал он с легкостью, когда ему едва исполнилось четырнадцать; а многие проживут целую жизнь, но так и не научатся вступать в лес, не потревожив покоя тенистых троп. Ибо люди входят в лес, когда ветер, скорее всего, дует им в спину; они ломятся сквозь ветви, наступают на сучки, разговаривают, курят, тяжко топают; сойки возмущенно кричат на чужаков, дикие голуби вспархивают с дерев, кролики улепетывают в безопасное убежище; люди и не догадываются, сколько зверья ускользает неслышной поступью прочь от пришельцев. Но Орион в обуви из оленьей кожи ходил бесшумно, как Трель, шагом истинного охотника. И ни один лесной зверь не догадывался о его приходе.
Со временем у Ориона, в точности как у Ота, накопилась целая груда шкур, что юный охотник добыл в лесу при помощи лука; он развесил огромные оленьи рога в зале замка, под самым потолком, среди старых рогов, где на протяжении веков жил паук. Это и послужило одним из верных знаков, по которому жители Эрла признали в Орионе правителя, ибо от Алверика не было никаких известий, а все правители Эрла от века охотились на оленей. Другим же знаком явился уход ведьмы Зирундерель: она вернулась на холм, и Орион жил теперь в замке сам по себе, ведьма же опять поселилась в своей хижине, где в нагорьях близ самого грома росла ее капуста.
Всю зиму Орион охотился в лесу на оленей; но вот пришла весна, и он отложил лук в сторону. Однако же на протяжении всего сезона песен и цветов мысли юноши обращены были к травле; сын Алверика побывал во многих домах, владельцы которых держали хотя бы одну из долговязых и поджарых собак, что умеют охотиться. Иногда Орион откупал пса, иногда же владелец обещал ссужать собаку на время охоты. Так Орион составил свору бурых длинношерстных гончих и с нетерпением ждал окончания весны и лета. Но вот однажды, весенним вечером, когда Орион обхаживал своих псов, а селяне в большинстве своем стояли у порогов, примечая, сколь долгим кажется вечер, вверх по улице прошел никому не ведомый человек. Он явился с нагорий, замотанный в самые ветхие лохмотья, которые только возможно себе вообразить: лохмотья липли к нему так, словно бы никогда не носил он ничего другого, словно каким-то непостижимым образом составляли одно целое с ним и одно целое с землею, ибо глина с горных плато выкрасила ткань в сочный бурый цвет. И приметили люди его легкий шаг — шаг человека, привыкшего к долгим и трудным переходам, и усталость во взгляде его; и никто не ведал, кто это.
А потом кто-то из женщин сказал:
— Да это же Ванд, мы знавали его совсем мальчишкой.
Тогда все столпились вокруг пришлеца, ибо это и вправду был Ванд — Ванд, что покинул своих овец более десяти лет назад и уехал верхом вместе с Алвериком, а куда — никто в Эрле не знал.
— Как поживает наш правитель? — спросили селяне. И в глазах Ванда снова появилась усталость.
— Он стремится все вперед и вперед, — отвечал он.
— Куда? — спросили люди.
— На север, — отвечал Ванд. — Он по-прежнему разыскивает Эльфландию.
— Почему ты его покинул? — спросили люди.
— Я утратил надежду, — отозвался Ванд.
И более пришлеца в тот день не расспрашивали, ибо всякий знал — для того чтобы искать Эльфландию, необходимы уверенность и надежда, а без таковой никому не увидеть отблеска эльфийских гор в безмятежно-неизменной их синеве. А затем прибежала мать Нива.
— Неужели это и вправду Ванд? — спросила она. И все хором отозвались:
— Да, это Ванд.
И пока селяне перешептывались промеж себя о Ванде и о том, как годы скитаний изменили его, она попросила.
— Расскажи мне о моем сыне.
И отвечал Ванд.
— Он возглавляет поход. Господин мой доверяет ему превыше прочих.
И все подивились; однако же ни к чему тут было удивляться, ведь то был безумный поход.
Одна только мать Нива не удивилась.
— Я знала, что так оно и будет, — промолвила она. — Я знала, что так и будет. — И весьма порадовалась.
Ведомо, что характеру и настроению всякого человека подходят определенные события и времена года; и хотя воистину немногие подошли бы душевному настрою помешанного Нива, однако вот подвернулся поход Алверика к границам Эльфландии — тут-то Нив и нашел себе дело по душе.
И беседуя поздним вечером с Вандом, жители Эрла внимали историям о бесчисленных привалах и переходах, повести о бесцельных скитаниях вместе с Алвериком, что год за годом гонялся за горизонтами, словно призрак А иногда скорбь Ванда, порожденная этими впустую растраченными годами, озарялась улыбкой — когда припоминал он какое-нибудь нелепое происшествие на одном из привалов. Однако же все это рассказывал человек, утративший веру в дерзкий поход. Не так следовало о том рассказывать, не с сомнениями и не с улыбками. О таком походе поведать сумеет лишь воспламененный величием его — затемненное сознание Нива либо околдованный луною разум Зенда изобразили бы для нас поход этот так, что помыслы наши зажглись бы отблеском его глубокого смысла; никогда того не случится, ежели рассказ ведет тот, кого поход более не привлекает, — неважно, насмехается ли рассказчик или придерживается точных фактов. На небо выскользнули звезды, Ванд все говорил и говорил, и вот люди один за другим разошлись по домам своим, ибо более не хотелось им слушать о несбыточном походе. А вот если бы повесть эта вложена была в уста человека, сохранившего надежду, что по-прежнему вела вперед Алверика и прочих странников, звезды бы померкли прежде, чем слушатели покинули рассказчика, небеса посветлели бы настолько, прежде чем слушатели покинули бы его, что кто-нибудь непременно воскликнул бы наконец: «О! Надо же, уже утро!». Никак не ранее разошлись бы они.
А на следующий день Ванд вернулся в холмы к своим овцам и более не задумывался о великих и славных походах.
На протяжении всей весны люди опять рассуждали об Алверике, то изумляясь его затее, то сплетничая о Лиразель, гадая, куда ушла она и почему; когда же угадать не удавалось, селяне выдумывали какую-нибудь историю, все объясняющую, и передавалась та история из уст в уста, пока в нее не начинали верить Но вот миновала весна, и жители Эрла позабыли Алверика и стали повиноваться Ориону.
И тогда, в один прекрасный день, когда Орион с нетерпением дожидался конца лета и сердце юноши тосковало по морозным дням, а мечты блуждали в нагорьях вместе с гончими, через меловые холмы, той же тропою, по которой пришел Ванд, явился влюбленный Раннок и спустился в Эрл. Сердце Раннока наконец-то обрело свободу, от меланхолии его не осталось и следа; беззаботный, беспечный, не знающий горя, всем довольный Раннок жаждал только покоя после долгих своих скитаний и не вздыхал более. Только это и могло сделать его привлекательным в глазах Вирии — так звали девушку, любви которой Раннок добивался встарь.
В итоге дело закончилось свадьбой, и Раннок тоже не уходил более в фантастические походы.
И хотя кое-кто посматривал в сторону нагорий на протяжении не одного вечера, пока долгие дни не сделались короче и незнакомый ветер не коснулся листьев, и хотя многие вглядывались вдаль, за самый отдаленный кряж холмов, однако же не привелось людям увидеть никого более из участников похода Алверика, что возвращался бы тропою, протоптанной Вандом и Ранноком. И к тому времени, как листья вспыхнули великолепием алых и золотых красок, селяне перестали поминать имя Алверика, но признали правителем сына его Ориона.
В ту пору Орион проснулся однажды на рассвете, взял в руки рог и лук и отправился к своим гончим, что подивились, заслышав шаги хозяина еще до зари, — отлично различили они во сне знакомую поступь и пробудились, и шумно приветствовали юношу. Орион спустил псов с привязи и успокоил, и повел их в холмы. В царственное уединение холмов вступили они в тот час, когда люди еще спят, а олени пасутся на влажной траве. Пока длилось буйное росное утро, Орион и его гончие носились по мерцающим склонам, ликуя и радуясь. В воздухе, что жадно вдыхал Орион, разливался густой аромат тимьяна, пока охотник шагал сквозь густые его заросли, — в этом году тимьян зацвел поздно. На гончих же волной нахлынули все блуждающие запахи утра. Что за дикие твари сходились на холме в темноте, что за существа миновали гряду холмов на своем пути и куда они все исчезли с наступлением дня — дня, что принес с собою угрозу человека, — об этом Орион мог только гадать и недоумевать; для гончих же все было ясно как день. Одни запахи псы примечали, настороженно принюхиваясь, к другим отнеслись с презрением, а один искали напрасно — ибо огромные олени-маралы не побывали на холмах тем утром.
Орион увел свою свору далеко от долины Эрл, но в тот день оленя не встретил, и ветер так и не принес на крыльях своих запаха, что озабоченно искали гончие; и не привелось псам уловить заветный запах ни в траве, ни среди листьев. И вот наступил вечер, и Орион повел псов домой, звуком рога созывая отставших; солнце сделалось огромным и алым; и тише, чем отзвук его рога, далеко за меловыми холмами, за туманом, однако так отчетливо, что можно было различить каждую серебристую ноту, Орион услышал напев эльфийских рогов, всегда взывавший к нему вечерами.
Связанные нерушимым братством общей усталости, охотник и его гончие вернулись домой в темноте, при свете звезд. И вот наконец приветственными огнями вспыхнули для них окна Эрла. Псы вернулись в свои конуры, поели, улеглись и уснули, очень довольные; Орион отправился в замок. Он тоже поужинал, а после долго сидел, размышляя о холмах, о гончих и о прожитом дне; юноша был настолько утомлен, что никакие заботы не могли потревожить его отрешенных дум.
Так прошло немало дней. Но вот одним росным утром, перевалив через хребет меловых холмов, они взглянули вниз и увидели оленя — зверь пасся в одиночестве, припозднившись, в то время как собратья его уже ушли. Гончие разразились дружным ликующим лаем, тяжелый олень стремительно метнулся через траву, Орион выстрелил из лука и промахнулся; все это произошло в единый миг. А затем гончие стремительно понеслись вперед, ветер волной прокатывался по их спинам, раздувая шерсть; олень мчался так, словно на каждом из его копыт плясало по крохотной пружине. Сперва гончие обогнали Ориона, однако юноша был столь же неутомим, как и его свора, и, выбирая более короткую дорогу, нежели псы, умудрялся не отставать; но вот псы добрались до реки и остановились — теперь им потребовалась помощь человеческого разума. И ту помощь, что в состоянии предоставить в подобном деле человеческий разум, Орион им немедленно оказал, и вскоре псы возобновили погоню. Утро миновало, а они все мчались от холма к холму; им так и не удалось увидеть оленя снова; и вечер стал клониться к ночи, но по-прежнему гончие следовали каждому шагу оленя с искусством не менее удивительным, нежели магия. И ближе к вечеру Орион увидел зверя-, олень медленно брел по склону холма, по жесткой траве, что поблескивала в последних лучах заходящего солнца. Охотник подбодрил гончих криком; они гнали оленя еще через три неглубоких лощины, но на дне третьей олень развернулся и встал среди гальки ручья, поджидая гончих. Псы с лаем окружили его, не сводя глаз с огромных рогов. И на закате собаки повалили и убили зверя. И Орион затрубил в рог с великой радостью в сердце; он достиг предела своих желаний. И на той же торжествующей ноте, словно и они тоже ликовали, а может быть, только передразнивали ликование Ориона, над неведомыми юноше холмами, откуда-то из-за грани заката отозвались рога Эльфландии.

Глава 17. В ЗВЕЗДНОМ СВЕТЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ ЕДИНОРОГ

И вот пришла зима и выбелила крыши Эрла и лес, и нагорья. Теперь, когда Орион поутру уводил свою свору в поле, мир распахивался перед ним, словно книга, только что написанная самой Жизнью; ибо повесть предыдущей ночи от первого слова до последнего начертана была строками на снегу. Вот здесь крался лис, а там — барсук; тут из лесу вышел олень; следы уводили за холмы и терялись из виду — так деяния государственных мужей, воинов, придворных и политиков возникают и исчезают на страницах истории. Даже птицы оставили свою летопись на убеленных холмах: глаз мог проследить каждый шаг их тройных коготочков, пока по обе стороны следа не появлялись вдруг три крошечных штриха, где концы самых длинных перьев черкнули снег, — там след исчезал. Вот так порою боевой клич, безумная причуда возникают на день на страницах истории и исчезают, не оставив по себе иной памяти, кроме таких вот нескольких строк.
Среди всех летописей истории ночи Орион выбирал обычно след огромного оленя, относительно свежий, и шел по нему вместе со своей сворой через холмы — так далеко, что даже звук его рога не доносился более до селения Эрл. И видели жители Эрла, как Орион возвращается домой; и он, и его псы — черные тени на гребне холма на фоне алых отблесков заката; зачастую же охотник появлялся не раньше, чем в морозном небе зажигались звезды, все до одной. Нередко с плеч Ориона свисала шкура оленя, и огромные рога подрагивали и покачивались над головою охотника.
В ту пору в кузнице Нарла сошлись как-то раз селяне, люди Парламента Эрла — и Орион о том не ведал. Селяне сошлись на закате, когда закончены были дневные труды. Нарл торжественно подал каждому чашу с хмельным напитком, сваренным из клеверного меда; собравшись же вместе, селяне долго сидели молча. Но вот Нарл нарушил молчание, говоря, что Алверик более не повелевает в Эрле и правителем Эрла стал его сын; и напомнил кузнец о том, как все они надеялись, что чародей будет править в долине и прославит ее — и именно эту миссию народ возлагал на Ориона.
— Ну и где же, — вопросил Нарл, — магия, на которую мы все уповали? Ибо Орион охотится на оленей — ровно так же, как охотились все его предки, и нездешние чары не коснулись его, и все остается по-старому.
Но От выступил в защиту юноши.
— Орион проворен, как его псы, — сказал От. — Он охотится с рассвета до заката, уходит за самые далекие холмы и возвращается, ничуть не устав.
— Это только молодость, — отозвался Гук. И все поддержали его слова, кроме Треля.
Трель же встал и сказал:
— Ориону ведомы лесные тропы и тайны зверей — знание, недоступное людям.
— Это ты его научил, — откликнулся Гук. — Магии здесь нет и в помине.
— Ничего в том нет от нездешних чар, — подтвердил Нарл.
Так селяне спорили некоторое время, сокрушаясь об утрате магии, на которую так уповали; ибо нет на свете такой долины, что не оказалась хотя бы раз в самом центре исторических событий, нет на свете такой деревни, чтобы название ее хоть однажды не побывало бы у всех на устах; только деревня Эрл не была занесена в хроники; на протяжении веков никто о ней и слыхом не слыхивал за пределами круга холмов. Теперь же казалось, что замыслы селян, взлелеянные давным-давно, потерпели крах, и люди не видели более надежды, кроме как в хмельном напитке, сваренном из клеверного меда. К нему-то и обратились селяне в гробовом молчании. То был добрый напиток.
Очень скоро новые планы родились в головах их, новые замыслы, новые происки; и торжественные дебаты Парламента Эрла разгорелись с новой силой. Селяне совсем уже было выработали политику и стратегию, но вот с места поднялся От. А надо сказать, что в деревне Эрл, в кремневом доме хранилась древняя Летопись, переплетенный в кожу фолиант; в определенные времена люди заносили в нее всевозможные сведения: мудрые мысли земледельцев касательно времени сева, мудрые мысли охотников на предмет выслеживания оленя, мудрые мысли пророков о судьбах Земли. Вот оттуда-то и процитировал теперь От две строки с одной древней страницы, что запали ему в память; все остальное на этой странице посвящено было мотыжению; эти строки произнес От в Парламенте Эрла перед селянами, что сидели вокруг стола за чашами с медом:

В плащ непроглядной тьмы закутаны до срока ,
Сулят нам Судьбы то, что не познать пророку. 

И более не строили люди замыслов — может статься, благоговение, которым словно бы дышали эти строки, внесло покой в души парламентариев, а может быть, мед оказался сильнее, нежели записи в книгах. Как бы то ни было, жители Эрла еще немного посидели молча за чашами с медом. И едва загорелись звезды, а небо на западе еще не потемнело, селяне покинули кузницу Нарла и разошлись по домам, ворча по пути, что нет у них в Эрле правителя-чародея, и мечтая о магии, что спасла бы от забвения любимую деревню и долину. Один за другим люди прощались с друзьями, подходя к дому. А трое или четверо, что жили в самом конце деревни, под сенью холмов, не дошли еще до своих порогов, когда вдруг заметили они загнанного, измученного единорога — ослепительно-белый, сияющий в звездном свете и последних отблесках сумерек зверь мчался через холмы. Селяне замерли и уставились на невиданное чудо, прикрывая глаза рукою, и огладили бороды, и подивились. Воистину то самый настоящий белый единорог несся усталыми прыжками. И тогда люди услышали приближающийся лай псов Ориона.

Глава 18. СЕРЫЙ ШАТЕР ВЕЧЕРОМ

К тому моменту, когда загнанный единорог промчался через долину Эрл, Алверик провел в пути уже более одиннадцати лет. На протяжении десяти лет и даже дольше отряд из шести человек ехал за домами вдоль края ведомых нам полей, вечерами разбивая лагерь и навешивая на шесты невиданную ткань, повисавшую серыми складками. Неизвестно, отражался ли волшебный отблеск дерзкого похода во всем, что окружало шатер, — только лагерь скитальцев всегда казался самой необычной деталью пейзажа; и по мере того как вокруг сгущались сумерки, ореол романтики и тайны, окутывавший отряд, становился все ощутимее.
Несмотря на неистовое нетерпение Алверика, странники двигались лениво и неспешно; иногда, в красивом месте, они задерживались дня на три; затем снова пускались в путь. Девять или десять миль одолевали они и опять разбивали лагерь. Алверик уверен был в сердце своем, что в один прекрасный день они увидят границу сумерек, в один прекрасный день они вступят в Эльфландию. А в Эльфландии, как он знал, время течет иначе; в Эльфландии он встретит Лиразель, ничуть не изменившуюся с годами, ни одну улыбку не сотрут свирепые годы, ни одну морщинку не проложит губительное время. На то надеялся Алверик; и надежда эта вела странный отряд от привала к привалу и одинокими вечерами ободряла скитальцев у костра, и манила их все дальше на север — так ехали они, не сворачивая, вдоль края ведомых нам полей. Тамошние жители предпочитают не глядеть в ту сторону, потому никто не видел шестерых странников, никто их не замечал. Только помыслы Ванда отвращались понемногу от общей надежды, с каждым годом разум его все настойчивее отвергал приманку, что влекла вперед остальных. И, конечно же, дело кончилось тем, что Ванд утратил веру в Эльфландию. После того он просто следовал за отрядом, пока не настал день, когда подул ветер с дождем, все продрогли и вымокли, а лошади устали; тогда Ванд покинул отряд.
Раннок же отправился в путь, потому что в сердце у него не осталось надежды и хотел он уйти от страданий; но вот настал день, когда в кронах деревьев ведомых нам полей пели дрозды, и безнадежное отчаяние Раннока растаяло в сверкающем солнечном свете, и вспомнил он об уютных домах, о людских обителях. Вскоре как-то вечером и Раннок покинул лагерь и поспешил в края более отрадные.
Но помыслы оставшихся четверых были едины, и под грубой промокшей мешковиной, что натягивали странники на жерди, вечерами царило полное согласие и довольство. Ибо Алверик не расставался с надеждой с упорством своих предков, что в давних битвах завоевали Эрл раз и навсегда и удерживали долину на протяжении веков, а в отрешенном сознании Нива и Зенда мечта эта выросла и набрала силу, словно некий редкостный цветок, что садовник случайно посадит на неухоженной пустоши. Тиль пел о надежде; безумные его фантазии, что стремились вслед песне, расцвечивали поход Алверика все новыми и новыми волшебными красками. И помыслы оставшихся были едины. Предприятия гораздо более великие, как безумные, так и здравые, завершались успехом, когда дела обстояли подобным образом, и предприятия гораздо более великие терпели крах, ежели дело обстояло не так.
На протяжении долгих лет скитальцы ехали за домами в направлении севера; а порою сворачивали на восток — когда очертания неба либо некое странное ощущение, что приносил с собою вечер, либо просто пророчество Нива словно бы подсказывали: Эльфландия близка. В таких случаях отряд направлял коней через каменистую пустошь, что на протяжении всех этих лет ограждала ведомые нам поля, — и двигался вперед до тех пор, пока Алверик не подмечал, что провизии для коней и всадников едва достанет на обратный путь к людским селениям. Тогда Алверик снова поворачивал вспять, хотя Нив предпочел бы вести отряд через скалы все дальше и дальше, ибо по мере продвижения вперед увлекался все более; хотя Тиль пел спутникам пророческие песни, предвещающие успех; хотя Зенд уверял, что видит пики и шпили Эльфландии; однако Алверик сохранял ясную голову. И скитальцы снова возвращались к домам людей и закупали новые запасы провизии. Нив, Зенд и Тиль охотно разглагольствовали о походе, давая выход энтузиазму, что пылал в их сердцах; но Алверик ни словом не поминал о дерзкой затее, ибо хорошо запомнил: люди тамошних краев не говорят об Эльфландии и не смотрят в ту сторону, хотя он так и не узнал почему.
Очень скоро всадники снова пускались в путь, и селяне, продавшие им плоды ведомых нам полей, с любопытством глядели вслед отряду, словно полагали, будто все эти речи, услышанные от Нива, Зенда и Тиля, порождены одним лишь безумием и грезами, навеянными луною.
Так скитальцы ехали вперед и вперед, непрестанно стремясь к новым рубежам, откуда удалось бы разглядеть Эльфландию; слева от них веяли ароматы ведомых нам полей, благоухание майской сирени в деревенских садах сменялось благоуханием боярышника, а потом роз, а потом в воздухе нависал тяжелый и властный запах свежескошенного сена. Слева слышалось далекое мычание скота, слышались человеческие голоса и перекличка куропаток; слышались все те звуки, что доносятся с мирных хуторов; а по правую руку неизменно простиралась бесплодная пустошь, каменистая равнина; ни цветка, ни травинки не различал на ней взгляд. Четверо странников позабыли об обществе людей, однако отыскать Эльфландию им так и не удавалось. Спасали их только песни Тиля и твердая уверенность Нива.
И слухи о походе Алверика разнеслись по земле, опережая маленький отряд; и настало время, когда всяк, кого бы Алверик ни встречал на пути, знал историю правителя Эрла; одни встречали Алверика презрением — таков обычный удел тех, кто посвящает дни свои дерзкому подвигу, — другие же воздавали ему почести; Алверик же просил только о пополнении припасов и за все, что ему приносили, платил щедро. Всадники двигались все дальше. Словно герои легенд, проезжали они за домами, сумеречными вечерами устанавливая свой серый и бесформенный шатер. Они являлись неслышно, точно дождь, и исчезали, словно ускользающие туманы. О них складывали песни и шутливые байки. И песни жили дольше, чем насмешки. Наконец маленький отряд стал легендой, что навечно поселилась на тамошних хуторах — на скитальцев ссылались, когда люди заводили разговор о безнадежных походах; странников превозносили либо высмеивали, в зависимости от обстоятельств.
Все это время король Эльфландии не терял бдительности; ибо благодаря магии он чувствовал, ежели меч Алверика оказывался неподалеку; один раз клинок этот уже потревожил его королевство, и король Эльфландии отлично узнавал разлитый в воздухе привкус железа громовых стрел. От него-то король и отвел свои границы как можно дальше, оставив позади неровную каменистую, покинутую Эльфландией равнину; и хотя владыка Волшебной Страны не ведал, сколь далекие пути под силу преодолеть смертным, он на всякий случай оставил ровно такое расстояние, что утомило бы комету, и по праву почитал себя в безопасности.
Когда же Алверик вместе со своим мечом оказался далеко на севере, эльфийский король ослабил хватку, до сих пор удерживающую Эльфландию, — так Луна, что притягивает волны отлива, снова отпускает их на волю; и словно валы на песчаный плес, Эльфландия устремилась вспять. Обрамленная лентою сумерек, Волшебная Страна заскользила назад через каменистую пустошь; она возвратилась вместе с песнями, мечтами и голосами прошлого. Очень скоро граница сумерек, сверкая и переливаясь, снова пролегла близ ведомых нам полей, словно бесконечный летний вечер, что задержался на краю золотого века. Но далеко на севере, где странствовал Алверик, бескрайние унылые скалы по-прежнему загромождали бесплодную землю; огромный залив Эльфландии прихлынул только к тем полям, от которых Алверик со своим мечом и отрядом искателей приключений удалился на достаточное расстояние. И вот, на расстоянии каких-нибудь трех полей от хижины кожевника и окрестных хуторов снова раскинулась земля, изобилующая чудесами, что поэты ищут столь упорно, истинная сокровищница и кладезь всего небывалого и прекрасного; и эльфийские горы безмятежно оглядывали границы, словно их бледно-голубые вершины никогда не трогались с места. Там, вдоль границы по обычаю своему бродили единороги, иногда паслись они в Эльфландии, на родине всех легендарных созданий, объедая лилии под сенью эльфийских гор, а иногда, вечерами, когда наши поля замирали в безмолвии, прокрадывались за сумеречный предел пощипать земную траву. Именно благодаря любви к земной траве, что находит на них временами (вот так же олени-маралы шотландских нагорий раз в год стремятся к морю), люди знают о существовании единорогов, хотя звери они, безусловно, легендарные, ибо родились в Эльфландии. Лис, рожденный в наших полях, тоже пересекает порою границу и в определенные времена года забредает в сумеречные пределы; именно там пристают к нему некие чары, что зверь приносит потом в наши поля. Лис — тоже существо легендарное, только в Эльфландии; ровно так же, как единороги — здесь.
Жителям тамошних хуторов нечасто доводилось видеть единорогов — пусть даже едва различимыми в сумерках, ибо никогда не глядели селяне в сторону Эльфландии. Чудеса, красота, великолепие — словом, повесть об Эльфландии — это удел умов, обладающих досугом, чтобы оценить все это должным образом; селян же звали к себе посевы и скотина, отнюдь не легендарная, и соломенные крыши, и изгороди, и тысяча других забот; только в конце каждого года одерживали они победу над зимою, и то с превеликим трудом; селяне отлично знали, что стоит им позволить своим помыслам хотя бы на мгновение обратиться в сторону Эльфландии, величие Волшебной Страны тотчас же подчинит себе их души и отнимет весь досуг, и не останется у них времени на то, чтобы чинить изгороди и соломенные крыши и пахать ведомые нам поля. Но Орион, следуя на звук рогов, что доносился из Эльфландии вечерами и слышен был в ведомых нам полях одному ему (ибо слух юноши по-эльфийски настроен был на все волшебное), как-то раз поздним вечером оказался со своей сворой в поле, через которое пролегла граница сумерек, и увидел там единорогов. И прокравшись вдоль изгороди маленького поля, он зашел вместе со своими гончими между единорогом и сумеречным пределом и отрезал зверя от Эльфландии. Это и был тот самый единорог с ослепительно-белой шеей, весь в пене, серебром мерцающей в звездном свете, который, задыхаясь, загнанный и измученный промчался через долину Эрл, словно порыв вдохновения, словно новая династия в стране, усталой от незыблемости древних обычаев, словно весть о земле более счастливой, что отыскали далеко-далеко нежданно возвратившиеся мореходы.

Глава 19. ДВЕНАДЦАТЬ СТАРИКОВ,
МАГИЕЙ НЕ ОБЛАДАЮЩИХ

Нужно сказать, что очень немногому и немногим случалось миновать на пути своем деревню, не оставив позади себя разговоров и сплетен. Единорог не был исключением. Ибо те трое, что увидели при свете звезд, как единорог промчался мимо, немедленно сообщили своим домашним, а домашние тотчас же выбежали за двери поделиться хорошей новостью с соседями; ибо все странные новости почитались в Эрле за хорошие, потому что порождали разговоры; а разговоры, как известно, народу нужны и необходимы — без разговоров как скоротаешь вечер, когда закончены дневные труды?
И спустя день-два в кузнице Нарла снова сошелся Парламент Эрла, и уселись селяне перед чашами с медом, обсуждая единорога. Одни радовались и говорили, что Орион все-таки чародей, ибо единороги — существа, безусловно, волшебные и обитают за пределами наших полей.
— Потому выходит, что Орион побывал-таки в земле, о которой нам поминать не след, и, стало быть, наделен магией — как и все, что обитает в тех краях, — объявил один.
И многие согласились, утверждая, что замыслы их наконец-то увенчались успехом.
Но другие возразили, говоря так: допустим, что в звездном свете мимо промчался некий зверь (ежели и в самом деле промчался, это еще вопрос!), но кто сумел бы утверждать с уверенностью, что это был единорог? Один заметил, что в звездном свете трудно разглядеть доподлинно что бы то ни было, а другой подсказал, что единорога вообще узнать весьма непросто. Тогда парламентарии принялись со знанием дела обсуждать размеры и облик сих тварей и все известные легенды, о единорогах рассказывающие, но так и не пришли в итоге к единому мнению, в самом ли деле повелитель их гнал единорога или нет. И вот, наконец, Нарл, понимая, что так они до истины не доберутся, и почитая совершенно необходимым прийти раз и навсегда к определенному решению, поднялся и объявил, что настало время поставить вопрос на голосование. Вот так, опуская ракушки разных цветов в рог, что переходил из рук в руки (такой уж у них был метод), селяне проголосовали насчет единорога, как того потребовал Нарл. В гробовой тишине Нарл подсчитал голоса. И все увидели, что голосованием установлено: никакого единорога не было.
И признали тогда опечаленные парламентарии Эрла, что замысел их заполучить в правители чародея потерпел крах; все эти люди давно состарились, и теперь, когда поддерживающая их на протяжении долгих лет надежда угасла, не так легко им было обратиться к новым планам — не то что когда-то, в далеком прошлом. Что же теперь делать? — сетовали парламентарии. Где взять магию? Что бы такое придумать, чтобы мир запомнил долину Эрл? Двенадцать стариков, магией не обладающих… Так сидели они за чашами с медом, но даже в меду не находили утешения своей скорби.
Орион же со своими гончими в ту пору был далеко, близ того залива Эльфландии, что словно бы прихлынул к травам ведомых нам полей. Юноша отправился туда вечером, когда звонкие напевы рогов указывали ему путь, и теперь поджидал там, затаившись на краю поля, — поджидал, чтобы единороги прокрались через границу. Ибо на оленей Орион более не охотился.
Пока юноша шагал через поля, сгущались сумерки; селяне, что хлопотали на хуторах, радостно приветствовали его; но по мере того как Орион уходил все дальше и дальше на восток, с ним заговаривали все реже и реже, и вот, наконец, когда до границы было уже рукой подать, а Орион так и не свернул с пути, в его сторону более не глядели, но предоставили и его, и псов самим себе.
Когда солнце опускалось за горизонт, Орион обычно замирал у изгороди, что подходила к самой границе сумерек. Собаки жались одна к другой под плетнем, Орион же не спускал с них глаз, чтобы ни одна не посмела двинуться с места. Лесные голуби и щебечущие скворцы возвращались в гнезда, в кроны деревьев ведомых нам полей. И вот раздавались переливы эльфийских рогов: звонкая и серебристая волшебная музыка дрожала в морозном воздухе, и, словно в калейдоскопе, мгновенно менялись оттенки облаков; именно тогда, в угасающем свете, когда темнели краски, Орион поджидал, чтобы неясный белый силуэт выступил из сумеречной завесы. И в тот вечер, едва охотник успокоил собак рукою, едва поблекли наши поля, за туманный предел осторожно скользнул статный белый единорог, все еще пережевывая лилии, что в ведомых нам полях не цветут. Ослепительно-белый, он ступил вперед, совершенно неслышно отошел на четыре или пять ярдов в ведомые нам поля и замер неподвижно, словно лунный свет, напряженно прислушиваясь. Орион не шевелился, и собаки его молчали — может быть, покорные власти Ориона, а может быть, псы и без того были достаточно мудры. И через пять минут единорог шагнул вперед и принялся объедать высокую и сладкую земную траву. А едва зверь тронулся с места, из-за густо-синей сумеречной завесы появились и другие; и вот уже на поле паслось целых пять единорогов. Но Орион по-прежнему удерживал собак и выжидал.
Мало-помалу расстояние между единорогами и границей все увеличивалось, ибо густые и сочные земные травы, что пощипывали эти пятеро в вечернем безмолвии, манили зверей все дальше и дальше в поля. Если вдруг раздавался собачий лай или кричал запоздалый петух, единороги, все как один, тотчас же настораживали уши и замирали, недоверчиво оглядываясь, ибо всего опасались они в полях людей и не осмеливались отойти далеко от границы.
Но наконец тот, что прошел сквозь сумерки первым, настолько удалился от родных колдовских пределов, что Ориону удалось зайти между ним и границей, собаки же следовали по пятам за хозяином. А тогда — если бы для Ориона охота была бы только пустою забавой, если бы травил он зверя из минутного каприза, а не во имя той глубокой любви к охотничьему искусству, что только охотникам ведома, — тогда потерпел бы он неудачу; ибо псы Ориона бросились бы на ближайших единорогов, те в мгновение ока метнулись бы через границу и исчезли, а если бы гончие последовали за добычей, то и они бы не вернулись в поля людей и труды целого дня пропали бы втуне. Однако Орион натравил псов своих на того, что пасся далее прочих, и бдительно следил, чтобы ни одна гончая не погналась за другими; одна попыталась, но Орион держал наготове хлыст. Так охотник отрезал намеченную жертву от ее дома, и гончие Ориона во второй раз в своей жизни с громким лаем бросились в погоню за единорогом.
Едва единорог услышал приближение гончих и понял с первого же взгляда, что вернуться в зачарованные родные пределы ему не удастся, зверь одним внезапным прыжком метнулся вперед и стрелою помчался через ведомые нам поля Оказавшись перед изгородями, он словно бы не перепрыгнул через них, оттолкнувшись всеми четырьмя копытами, но плавно перенесся через преграду, ничуть не напрягая мышц, а коснувшись травы снова, перешел на галоп.
В азарте первых минут погони гончие далеко обогнали Ориона, и это позволяло охотнику направлять единорога в другую сторону, едва зверь пытался свернуть к Волшебной Стране; и каждый такой маневр снова сводил вместе охотника и псов. Когда же Орион повернул единорога в третий раз, тот поскакал, не сворачивая, напрямую, через поля людей. Лай гончих тревожил безмолвие вечера, словно полоса ряби на поверхности сонного озера, что отмечает невидимый путь неведомого ныряльщика. Мчась все прямо и прямо, единорог столь далеко оторвался от гончих, что вскоре Орион едва различал его вдалеке: белый блик, скользящий по склону в сумерках. Вот зверь достиг края долины и исчез из виду. Но острый непривычный запах, что вел псов, словно песня, остался в траве, отчетливо различим, и ни разу не помедлили и не остановились гончие, кроме как у ручьев. Даже там их бдительные носы снова находили колдовской след еще до того, как Орион являлся им на помощь.
По мере того как продолжалась травля, свет дня угас и небо подготовилось должным образом к приходу звезд. И вот появились одна-две звезды, и над ручьями заклубился туман и окутал поля белой пеленою — теперь охотник и его псы не разглядели бы единорога, окажись он прямо перед ними. Даже деревья, казалось, уснули. Орион и гончие миновали по пути несколько одиноких хижин под сенью вязов: тисовые изгороди отгораживали хижины от тех, кто блуждал в полях. Этих обителей Орион никогда прежде не видел и ведать о них не ведал до тех пор, пока единорог, что скакал не разбирая дороги, не привел охотника к их порогам. Хуторские собаки залаяли вслед чужакам и лаяли еще долго, ибо колдовской запах в воздухе, стремительный бег и перекличка своры подсказали им, что происходит нечто странное; сперва псы лаяли, потому что тоже хотели бы поучаствовать в происходящем (что бы это ни было), а после — чтобы упредить хозяев, происходит нечто странное. Долго лаяли псы в тот вечер.
Раз, когда миновали они на пути своем маленькую хижину в зарослях терновника, дверь внезапно распахнулась и на пороге застыла женщина, изумленно глядя вслед пробегающим. Ей, скорее всего, удалось рассмотреть только серые тени, но Орион на бегу увидел дом в зареве огней, яркий свет струился из окон на мороз. Уютное тепло взбодрило юношу, охотно отдохнул бы он в этом крохотном обжитом оазисе среди пустынных полей, однако гончие помчались дальше, и Орион последовал за ними; и обитатели хижин услышали удаляющийся лай, словно голоса труб, что эхом гаснут среди далеких холмов.
Лис заслышал приближение своры и замер неподвижно, и прислушался: в первое мгновение зверь не мог понять, в чем дело. Затем лис учуял единорога, и все стало ему ясно: колдовской привкус подсказал обитателю лесов , что это — гость из Эльфландии.
Но когда запах этот почуяли овцы, они пришли в ужас и помчались прочь, сбившись в кучу, и бежали, пока достало сил.
Коровы, вздрогнув, пробудились ото сна, отрешенно поглядели вокруг и подивились; но единорог промчался сквозь стадо и ускакал прочь; так напоенный розами ветер, что, покинув сады долин, заплутал среди городских улиц, проносится сквозь шумный поток машин — и исчезает.
Очень скоро звезды — все, сколько их есть, — уже глядели вниз на безмолвные поля, где продолжалась ликующая травля — росчерк неистовой жизни, рассекающий безмолвие и сон. Хотя взгляд преследователей по-прежнему не мог различить далеко оторвавшегося единорога, зверь более не выигрывал время у каждой изгороди. Ибо поначалу он замедлял бег перед плетнями не более, чем замедляет полет птица, пролетая сквозь облако, в то время как могучие гончие с трудом продирались сквозь лаз, что удавалось отыскать, либо ложились на бок и, извиваясь всем телом, протискивались между стволами. Но теперь единорогу становилось все труднее собраться с силами у каждой изгороди, порою он задевал за верхний край плетня и спотыкался. Бежал он уже не так быстро; ибо ни один единорог не проделывал еще такого путешествия в неподвижном покое Эльфландии. И что-то подсказало усталым гончим, что они близки к цели. И псы залаяли с новой радостью.
Они миновали еще несколько темных изгородей, а потом перед ними встала черная стена леса. Когда единорог вступил под его сень, лай собак уже доносился до зверя весьма отчетливо. Два лиса приметили медленно бредущего единорога и затрусили рядом — поглядеть, что станется с загнанным магическим существом, гостем из Эльфландии. Лисы бежали по обе стороны от единорога, приноравливаясь к его нескорому шагу и не сводя со зверя глаз; они не боялись собак, хотя слышали лай, ибо знали — тот, кто идет по колдовскому следу, никогда не свернет в сторону ради земной твари. Единорог с трудом продирался сквозь чащу; лисы, не отставая, с любопытством следили за ним.
Но вот под сень леса ворвались гончие, и лай их отозвался звонким эхом в кронах огромных дубов. Орион не отставал от своры — может быть, выносливости и проворству юноша научился в наших полях, а может быть, то сказывалось наследие Эльфландии. В лесу царил непроглядный мрак, однако охотник следовал на лай своих псов, а гончим зрение было и вовсе ни к чему, ибо их вел дивный запах. Это не походило на охоту за лисой или оленем; ибо другая лиса может перебежать дорогу первой; олень может промчаться на пути своем сквозь стадо оленей и оленух; даже несколько овец могут сбить гончих с толку, оказавшись у них на дороге; но в ту ночь других волшебных существ в наших полях не наблюдалось, и ни с чем невозможно было спутать след единорога в земной траве — горячий и острый привкус колдовских чар среди обыденного и повседневного. Гончие прогнали единорога через весь лес, ни разу не сбившись, а затем в долину; два лиса по-прежнему не отставали и не сводили глаз с жертвы. Единорог осторожно переступал копытами, сбегая вниз по холму, словно на спуске вес зверя отзывался в ногах болью, однако мчался он столь же быстро, как гончие; затем единорог пронесся чуть вперед по дну долины и свернул налево, как только оказался у подножья холма; но тогда расстояние между ним и гончими сократилось еще больше, и он направился к противоположному склону. Теперь было ясно видно, сколь измучен единорог, — а все дикие твари скрывают усталость до последнего; каждый шаг давался зверю с трудом, словно ноги его с трудом несли тяжелое тело. И вот с противоположного склона Орион увидел добычу.
Когда единорог достиг вершины, гончие были уже совсем рядом; зверь вдруг проворно развернулся, описав огромным рогом полукруг в воздухе, и встал перед псами с угрожающим видом. Псы с лаем запрыгали вокруг него, но рог двигался с таким стремительным изяществом, что гончим так и не удалось вцепиться в жертву; собаки отлично знали смерть в лицо, и хотя им не терпелось броситься на добычу, они отпрыгнули от сверкающего рога. Тут подоспел Орион с луком, но стрелять не стал — может быть, потому, что трудно было направить стрелу так, чтобы не задеть собак, а может быть, в силу того убеждения, которое все мы разделяем сегодня и которое для нас не ново, — убеждения, что по отношению к единорогу это неблагородно. Вместо того Орион извлек из ножен фамильный меч, что всегда носил при себе, прошел сквозь строй гончих и вступил в поединок со смертоносным рогом. Единорог выгнул шею; рог блеснул Ориону в глаза; и хотя зверь был порядком измучен, в мускулистой шее оставалось еще довольно сил, чтобы точно направить удар; Ориону с трудом удалось отразить нападение. Охотник сделал выпад, целя единорогу в горло, но гигантский рог с легкостью отвел лезвие в сторону и снова устремился вперед. И опять Орион отбил удар, вложив в руку всю свою силу, и отбил буквально-таки в дюйме от груди. Юноша снова атаковал, метя в горло, и снова единорог парировал удар меча — парировал почти что презрительно Снова и снова бил единорог, целя Ориону прямо в сердце; огромный белый зверь наступал, тесня Ориона назад. Единорог изящно наклонял шею — белая арка, дуга железных мускулов, направляющая смертоносный рог, уже утомила руку Ориона Юноша снова сделал выпад и промахнулся; он увидел, как глаза единорога злобно вспыхнули в звездном свете, он увидел прямо перед собою страшный изгиб ослепительно-белой шеи, он знал, что более не сможет выстоять; но в этот миг одна из гончих вцепилась зверю в правую лопатку. Почти тотчас же на единорога прыгнули и остальные псы, каждый точно наметив цель, несмотря на то, что со стороны собаки напоминали беспорядочно мятущуюся толпу. Орион более не нападал, ибо слишком много гончих одновременно оказались между ним и глоткой его недруга Единорог издал ужасный стон: подобных звуков в ведомых нам полях еще не доводилось слышать; а потом все смолкло, кроме глухого урчания псов, что рычали над удивительной тушей, барахтаясь в легендарной крови.

Глава 20. ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКТ

В самую гущу свары утомленных гончих, которым победная ярость придала новых сил, вступил Орион, размахивая хлыстом, и отогнал собак от гигантской мертвой туши; пока хлыст дрожал в воздухе, описывая широкий круг, Орион взял в другую руку меч и отсек единорогу голову. Затем он содрал шкуру с длинной белой шеи, чтобы унести с собой, — пустая оболочка свободно болталась вокруг среза. Все это время гончие возбужденно лаяли, по очереди нетерпеливо кидаясь на волшебную тушу, едва появлялась возможность увернуться от хлыста; потому очень нескоро Орион завладел своим трофеем, ибо хлыстом ему приходилось работать столь же усердно, как и мечом. Но наконец он перебросил голову единорога через плечо, подвесив на кожаном ремне; огромный рог торчал вверх справа от лица охотника, а перепачканная шкура свисала вниз вдоль спины. Закончив приготовления, Орион позволил гончим снова потерзать зубами остов и отведать дивной крови. Затем он созвал собак, затрубил в рог и неспешно направился назад, в Эрл; свора дружно последовала за хозяином. А два лиса подкрались отведать редкостной крови: именно этого они и дожидались.
Пока единорог поднимался на последний холм, охотнику казалось, будто он, Орион, настолько измучен, что более и шагу ступить не сможет, однако теперь, когда тяжелая голова свешивалась с его плеч, усталость юноши словно рукой сняло, шаг его был легок, словно поутру: ведь Орион добыл первого в своей жизни единорога! Казалось, что и гончие тоже преисполнились новых сил, словно кровь, что они лакали, обладала некими необычными свойствами; на обратном пути псы шумели, прыгали и резвились, и забегали вперед, будто их только что спустили со своры.
Так под покровом ночи Орион возвращался через холмы домой; вот он увидел перед собою долину: дым печных труб Эрла наполнял ее до самого края, в одной из башен запоздало светилось одинокое окно. Спустившись по склону знакомыми тропами, Орион отвел гончих на псарню и еще до того, как рассветный луч коснулся вершины холмов, затрубил в рог перед боковой дверью. И престарелый привратник, отворяя Ориону дверь, увидел огромный рог единорога, что покачивался над головой охотника.
Именно этот рог впоследствии послан был Папою в дар королю Франциску. Бенвенуто Челлини повествует об этом в своих мемуарах, сообщая, как Папа Климент послал за ним, Бенвенуто, и за неким Тоббией и повелел им сделать эскизы оправы для единорожьего рога, самого великолепного из всех виденных. Вы только вообразите себе восторг Ориона, ежели рог первого же добытого им единорога даже грядущие поколения признали великолепнейшим из всех виденных, да еще в таком граде, как Рим, с его неограниченными возможностями приобретать и сравнивать подобного рода ценности! Папа, должно быть, располагал целой коллекцией этих редкостных рогов, дабы выбрать в качестве подарка из всех виденных самый великолепный; однако во времена попроще, о которых я веду рассказ, рог представлял собою редкость столь великую, что единороги по-прежнему почитались существами легендарными. Дар королю Франциску приходится приблизительно на 1530 год; рог был оправлен в золото, контракт же достался Тоббии, а вовсе не Бенвенуто Челлини. Я привожу здесь эту дату затем, что встречаются на свете люди, которым дела нет до увлекательного рассказа, ежели в нем тут и там не приводятся исторические ссылки, и которых даже в истории более занимают факты, нежели философские истины. Если один из таких читателей как раз дошел в приключениях Ориона до этого места, он, должно быть, уже стосковался по дате либо историческому факту. Что до даты, я привожу для него 1530 год. Что до исторического факта, я выбираю щедрый дар, описанный Бенвенуто Челлини, потому что очень может быть, что, едва речь зашла о единорогах, подобный читатель почувствовал себя особенно далеким от истории и именно в этот момент особенно заскучал о предметах исторических. Повесть о том, каким образом рог единорога покинул замок Эрл и в чьих руках побывал, и как оказался, наконец, в городе Риме, разумеется, могла бы составить новую книгу.
Немногое остается мне добавить относительно сего рога: только то, что Орион отнес голову Трелю, тот снял шкуру, промыл ее и, выварив череп на протяжении нескольких часов, снова натянул кожу и набил шею соломой; и Орион укрепил трофей на почетном месте, посреди голов, украшавших зал с высокими сводами. И столь же стремительно, сколь скор бег единорога, по всему Эрлу разнеслись слухи о великолепном роге, добытом Орионом. Потому в кузнице Нарла снова собрался Парламент Эрла. Селяне уселись за стол, обсуждая слухи; ибо голову довелось видеть не одному только Трелю. И сперва, следуя разделению голосов последних дебатов, некоторые придерживались прежнего мнения: что никакого единорога и в помине не было. Они пили добрый мед Нарла и решительно отрицали чудище. Неизвестно, убедили ли их в итоге доводы Треля или сдались они из великодушия, что, словно дивный цветок, произросло из славно выдержанного меда, — однако как бы то ни было очень скоро аргументы тех, кто выступал против единорога, стихли, и когда началось голосование, парламентарии установили, что Орион и в самом деле убил единорога, какового пригнал сюда из-за пределов ведомых нам полей.
И все парламентарии немало тому порадовались; ибо наконец-то глазам их предстала та самая магия, о которой мечтали они, во имя которой строили замыслы много лет назад, когда все были моложе и затея казалась не столь безнадежной. Едва голосование закончилось, Нарл вынес еще меду, и парламентарии снова выпили в честь счастливого события; наконец-то, говорили они, магия снизошла на Ориона, и теперь Эрл, несомненно, ожидает славное будущее! Просторная комната и свечи, и приветливые лица, и весьма утешительный мед — все это позволяло с легкостью заглянуть чуть-чуть вперед, в будущее, окинуть взором год-другой, еще не наставшие, и усмотреть грядущие почести, что сияли в некотором отдалении. Люди снова заговорили о днях, уже совсем близких, когда отдаленные земли узнают о любимой селянами долине, опять принялись они толковать о том, как слава полей Эрла прошествует из города в город. Один превозносил до небес замок долины, другой — высокие и кряжистые меловые холмы, третий — саму долину, укрытую от всех глаз, еще один — милые и затейливые домики, выстроенные теми, кто давно канул в небытие, еще один — лесные чащи, что поднимались у самого горизонта; и все рассуждали о том времени, когда внешний мир услышит обо всем об этом благодаря магии Ориона; ибо всяк ведал, что к рассказам о магии мир всегда готов склонить слух и неизменно обращается в сторону удивительного, даже если погружен в сонную дремоту. Во весь голос восхваляли селяне магию, снова и снова пересказывали историю о единороге, упиваясь славным будущим Эрла, как вдруг на пороге возник фриар. Там, в дверях, стоял он, облаченный в длинную белую сутану, отделанную лиловым, и за спиною его была ночь. В отблесках свеч парламентарии могли разглядеть амулет, что висел на золотой цепочке на шее фриара. Нарл радушно приветствовал гостя, кто-то пододвинул к столу еще один стул; но фриар уже услышал, что народ разглагольствует о единороге. Не сходя с места, он возвысил голос и воззвал к селянам:
— Да будут прокляты единороги, — воскликнул он, — и повадки их, и все порождения магии.
В благоговейной тишине, преобразившей вдруг комнату, в которой только что царило безмятежное веселье, кто-то воскликнул:
— Господин! Не проклинай нас!
— Достойный фриар, — молвил Нарл, — ни один из нас не охотился на единорога.
Но фриар воздел руку в гневном протесте противу единорогов и еще раз надежно проклял их:
— Проклятие на рог этих тварей, — воскликнул он, — и на тот край, где обитают они, и на те лилии, что твари сии щиплют; проклятие на все до одной песни, о сих тварях повествующие. Да будут они прокляты навечно вместе со всеми прочими тварями, коим отказано в спасении души.
Фриар замолчал, давая парламентариям возможность отречься от единорогов; недвижно стоял он в дверях, суровым взглядом обводя комнату.
Люди же подумали о глянцевой шерсти единорога, о его стремительном беге и грациозной шее, и о красоте легендарного зверя, что на краткое мгновение блеснула перед ними, когда легким галопом промчался он мимо Эрла в вечерних сумерках. Люди подумали о несокрушимом и грозном роге; люди вспомнили песни, о единороге рассказывающие. Тревожное молчание воцарилось в кузне: никто не желал отрекаться от единорога.
Фриар отлично знал, что за мысли теснятся в головах селян, и снова воздел руку, отчетливо различимый в свете свечей, — и за спиною его была ночь.
— Да будет проклят их стремительный бег, — объявил фриар, — и глянцевая их шерсть; да будет проклята красота сих тварей и магия, в них заключенная; проклятие всем до одной тварям, что бродят у зачарованных рек.
Но и теперь фриар прочел в глазах людей неизбывную любовь ко всему, что запрещал он, и потому не умолк. Он еще более возвысил голос и продолжал, не сводя сурового взгляда со встревоженных лиц:
— Проклятие троллям, эльфам, гоблинам и феям на земле, гиппогрифам и Пегасу в воздухе, и всем племенам водяных и русалок под водою. Наши священные обряды запрещают их. Да будут прокляты все сомнения, все странные сны, все фантазии. И да отвратятся от магии все истинно верные. Аминь.
Фриар стремительно обернулся и исчез в ночи. Ветер, помешкав у двери, рывком захлопнул ее. В просторной комнате кузницы Нарла все осталось так, как несколько минут назад, однако блаженное умиротворение словно бы омрачилось и померкло. Тогда заговорил Нарл, поднявшись над столом и нарушая угрюмую тишину:
— Или встарь замышляли мы наши замыслы и уповали на магию, — молвил он, — для того, чтобы теперь отречься от существ волшебных и проклясть ближних наших, безвредный народ, обитающий за пределами ведомых нам полей, и прекрасные создания воздуха, и возлюбленных утонувших мореходов, что живут на дне моря?
— Ни в коем случае, — раздались голоса. И парламентарии снова жадно глотнули меду.
А затем поднялся один из них, высоко подняв рог с медом, и еще один, и еще, пока, наконец, все они не стояли вокруг стола, озаренного светом свечей. «Магия!» — воскликнул один. И все дружно подхватили его клич, и вот уже все хором кричали: «Магия!».
По пути домой фриар услышал призыв «Магия!»; он поплотнее закутался в священные одежды и покрепче вцепился в свои священные реликвии, и произнес заговор, дабы охранить себя от нежданных демонов и сомнительных созданий тумана.

Глава 21. НА КРАЮ ЗЕМЛИ

В тот день Орион дал своим гончим отдых. Но на следующий день он поднялся спозаранку, отправился на псарню и спустил ликующих гончих с привязи навстречу искристым рассветным лучам, и снова повел псов прочь из долины, за холмы, к границе сумерек. Отныне Орион более не брал с собою лука, но только меч и хлыст, ибо по душе ему пришлось азартное упоение пятнадцати гончих, с каким гнали они однорогое чудище; Орион чувствовал, что восторг каждой гончей передается и ему тоже; а подстрелить единорога стрелою означало бы пережить только одно радостное мгновение.
На протяжении целого дня шел Орион через поля, то и дело приветствуя встречного селянина либо батрака и слыша приветствия в ответ и пожелания доброй охоты. Когда же наступил вечер и до границы осталось совсем немного, все реже и реже приветствовали юношу люди, ибо охотник явно держал путь туда, куда не забредал никто, куда народ не обращался даже думами. Теперь юноша шагал в одиночестве, однако его подбадривали нетерпеливые мысли и радовало чувство братства, что связывало охотника и псов, — и его помыслы, и помыслы гончих обращены были к травле.
Так Орион снова вышел к сумеречной преграде. От полей людей к ней вели изгороди, они подступали вплотную к туманной завесе, обретали причудливые, расплывчатые очертания в сиянии, нашей земле чуждом, и терялись в сумерках. Орион и его свора остановились у одной из этих изгородей, там, где она соприкасалась с лучистой преградой. Отблеск света на краю изгороди, ежели на Земле и возможно подобрать для него сравнение, скорее всего, напоминал матовые переливы, что вспыхивают за полем на плетне, осиянном радугой: в небе радуга отчетливо видна, а на противоположной стороне широкого поля конец радуги едва различим, однако нездешнее прикосновение небес уже преобразило плетень. В зареве, подобном этому, мерцали кусты боярышника — те, что росли на самом краю людских полей. А сразу за ними, словно расплавленный опал, средоточием блуждающих огней протянулся предел, за который не проникает взгляд человеческий, из-за которого не доносится никаких звуков, кроме напевов эльфийских рогов, да и те слышны весьма немногим. Рога трубили и теперь, пронзая завесу сумеречного света и тишину колдовским отзвуком серебряных переливов, словно бы сокрушая все препятствия, чтобы достичь слуха Ориона, — так солнечный свет пробивается сквозь эфир, дабы зажечь лунные долины.
Рога смолкли; со стороны Эльфландии не доносилось ни шороха; теперь безмолвие нарушали только голоса земного вечера. Но и они понемногу стихали, а единороги так и не появились.
Вдалеке залаяла собака; неспешно катясь домой, прогрохотала телега — только ее и слышно было на пустынной дороге; на узкой тропинке прозвучал чей-то голос, а затем снова воцарилась глубокая тишина, ибо слова словно бы оскорбляли безмолвие, нависшее над нашими полями от края до края. В наступившем безмолвии Орион не сводил напряженного взгляда с туманной преграды, поджидая единорогов, что так и не появились, надеясь, что вот-вот увидит, как один из них выступит из сумерек. Но юноша поступил неразумно, явившись на то же самое место, где обнаружил пять единорогов только два дня тому назад. Ибо нет на свете существа пугливее единорога, с неусыпной бдительностью оберегают единороги свою красоту от человеческого взора; весь день проводят они за пределами ведомых нам полей и только изредка, вечерами, когда все умолкает, отваживаются переступить черту, но даже тогда не осмеливаются отойти от границ далее чем на несколько шагов. Дважды за два дня подстеречь подобных созданий на одном и том же месте, да еще и с собаками, после того как один из единорогов был загнан и убит, являлось делом гораздо более невероятным, нежели полагал Орион. Победное торжество удачной охоты переполняло сердце юноши; воспоминания о погоне властно влекли его назад, к тому самому месту, откуда травля началась, — ибо места обладают подобной властью. Орион вглядывался в завесу тумана, поджидая, чтобы одно из этих великолепных созданий гордо выступило из сумерек, чтобы из опаловой дымки вдруг возник огромный осязаемый силуэт. Однако единороги так и не появились.
Орион стоял там так долго, вглядываясь в сумерки, что почувствовал наконец, как невиданная граница завлекает его и манит, и вот мысли юноши закружились в вихре ее блуждающих огней, и возмечтал он о горных вершинах Эльфландии. Тем, кто жил на хуторах вдоль края ведомых нам полей, влечение это было отлично знакомо; с похвальной предусмотрительностью люди не обращали взоры свои в сторону дивной преграды, что переливалась волшебными красками совсем близко, за домами. Ибо в ней заключена была красота, нашим полям чуждая; смолоду наставляют селян, что, ежели надолго задержат они взгляд свой на блуждающих огнях, перестанут их радовать наши добрые поля, славные бурые пашни и волны пшеницы, и все, что от века принадлежит нам; сердца их устремятся далеко прочь, в эльфийские угодья, и затоскуют навеки по неведомым горам и по народу, фриаром не благословленному.
И теперь, пока Орион стоял у самого края колдовских сумерек и медленно угасал наш земной вечер, все причастное Земле изгладилось вдруг из его памяти, словно подхваченное порывом ветра; любовь к эльфийским угодьям внезапно овладела юношей, не оставляя места для земных забот. Из числа всех тех, кто бродил дорогами людей, Орион помнил теперь одну только свою мать; юноша вдруг понял, словно сумерки подсказали ему, что Лиразель была заколдована и что сам он принадлежит к волшебному роду. Никто не говорил Ориону об этом прежде; теперь он об этом узнал.
На протяжении долгих лет размышлял он вечерами, гадая, куда исчезла его мать; он гадал в одиноком безмолвии, и никто не ведал, что за мысли теснятся в голове ребенка; теперь же ответ словно бы повис в воздухе; казалось, Лиразель была совсем рядом, по ту сторону заколдованных сумерек, что отделяли наши хутора от Эльфландии. Орион сделал три шага и оказался прямо перед границей. Он стоял на самом краю ведомых нам полей: прямо перед его глазами подрагивала туманная завеса, торжественно переливаясь всеми оттенками жемчуга. Едва Орион двинулся с места, одна из гончих привстала; псы повернули головы, не сводя с хозяина глаз; Орион остановился, и собаки снова успокоились. Юноша попытался разглядеть сквозь преграду, что там, по другую сторону, но ничего не увидел, кроме блуждающих огней; огни сии сотканы из сумерек тысячи угасающих дней, магия сохранила их нетронутыми, дабы возвести волшебную преграду. Орион позвал свою мать через разделяющую их бездну, через эти несколько ярдов эфемерных сумерек, что пали на поля: по одну сторону их находились Земля и людские обители, и время, что мы измеряем минутами, часами и годами, а по другую — Эльфландия и иные временные законы. Юноша дважды позвал Лиразель, прислушался и позвал снова; но ни ответа, ни шепота не донеслось со стороны Эльфландии. Тогда Орион ощутил всю глубину пропасти, что разлучала его с матерью, и понял: пропасть эта широка, темна и непреодолима, словно те пропасти, что отделяют наши времена от прошлого, и те, что пролегли между жизнью повседневной и образами сна; между теми, кто пашет землю, и героями песен; между теми, что живы и по сей день, и теми, кого они оплакивают. Преграда переливалась и мерцала — словно завеса столь эфемерно-воздушная никогда не отделяла минувшие годы от того мимолетного мгновения, что мы называем «Сейчас».
Там стоял Орион; за его спиною звучали голоса Земли, едва различимые в угасании вечера, и мерцало матовое зарево ласковых земных сумерек; а перед ним, прямо перед глазами, застыло недвижное безмолвие Эльфландии, и искрилась нездешне-прекрасная граница, что это безмолвие создала. Орион не думал более о земном: он не сводил взгляда со стены сумерек, словно пророк, что, играя с запретным знанием, вглядывается в мутные кристаллы. Ко всему, что только было эльфийского в крови Ориона, ко всему магическому, что досталось ему от матери, взывали крохотные огни возведенной из сумерек преграды, соблазняя и маня. Юноша задумался о своей матери, живущей в безмятежном одиночестве вне ярости Времени, он задумался о величии Эльфландии, которое смутно представлял себе благодаря колдовским воспоминаниям, унаследованным от Лиразель. Он более не слышал отрывистые и негромкие голоса земного вечера позади себя и более не внимал им. Вместе с этими едва уловимыми звуками для Ориона канули в никуда обычаи и нужды людей, и замыслы их; все, ради чего трудятся люди и на что уповают, и то немногое, чего добиваются они при помощи терпения. В свете нежданного откровения о волшебном своем происхождении, откровении, что снизошло на него подле этой сверкающей границы, Ориону захотелось тотчас же отречься от вассальной зависимости пред Временем и покинуть владения Времени, этого тирана, что неизменно обрушивает на них свою карающую длань; покинуть их — для этого требовалось не более пяти шагов — и вступить в неподвластные векам угодья, где мать его пребывала подле своего царственного отца, восседающего на изваянном из туманов троне в зале, о колдовской красоте которого догадывались только песни. Эрл более не был юноше домом; обычаи людей показались ему чужды: не ступать ему более по людским полям! Нет же, вершины эльфийских гор ныне стали для Ориона тем, чем приветливые соломенные стрехи кажутся вечерами земным труженикам; все легендарное и неземное призывало Ориона домой. Так сумеречная преграда, на которую глядел он слишком долго, зачаровала юношу; настолько больше магии заключала она в себе, нежели земные вечера!
Есть на свете такие люди, что долго не сводили бы с преграды глаз, а потом все-таки отвернулись бы; но для Ориона это было непросто; ибо хотя магия и обладает властью подчинять себе земные создания, они отзываются на чары нескоро и неохотно, в то время как все, что только было колдовского в крови Ориона, ослепительно вспыхнуло в ответ на зов магии, что лучилась в туманной завесе, ограждающей Эльфландию, словно крепостной вал. Пелена эта соткана была из редчайших огней, что носятся в воздухе, и ослепительно-прекрасных бликов солнца, что изумляют поля наши в разгар грозы, из туманов над ручейками, из мерцания цветочных лепестков в лунном свете, из арок наших радуг, из их волшебного великолепия, из отблесков вечернего зарева, надолго сохраненных в памяти умудренных старцев. В эти чары вступил Орион, отрекаясь от всего земного; но едва нога его коснулась сумерек, один из псов, что все это время сидел у ног хозяина под плетнем, столь долго воздерживаясь от травли, слегка потянулся и издал один из тихих нетерпеливых визгов, что среди людей сошли бы за зевок.
По старой привычке Орион обернулся на звук и заметил пса, и подошел к нему на миг, и потрепал его рукою, и хотел уже было попрощаться; но в этот миг все гончие обступили хозяина, тыкаясь носами в ладони и заглядывая в глаза. И стоя там среди своих встревоженных гончих, Орион, который только мгновением раньше мечтал о вещах легендарных, чьи помыслы парили над волшебными землями, взмывая к заколдованным вершинам эльфийских гор, вдруг повиновался зову своего земного происхождения. Нельзя сказать, будто душа его больше лежала к охоте, нежели к тому, чтобы навсегда поселиться с матушкой за пределами разрушительной власти времени, во владениях ее отца, более дивных, нежели поется в песнях; нельзя сказать, будто он настолько любил своих гончих, что не в силах был с ними расстаться; однако предки Ориона травили зверя от поколения к поколению, ровно так же, как род его матери испокон веков придерживался магии; пока Орион глядел на колдовские угодья, магия властно призывала его к себе, но древний зов земной крови не менее властно манил юношу к охоте. Прекрасная граница сумерек заставила его возмечтать об Эльфландии, но в следующее же мгновение гончие принудили хозяина обернуться в другую сторону — любому из нас непросто избежать подчиняющего влияния внешних обстоятельств.
Несколько минут Орион стоял среди своих собак, размышляя, пытаясь решить, куда ему направиться, взвешивая в уме покойно-ленивые века, что нависли над безмятежными полянами, и равнодушное великолепие Эльфландии — и славные бурые пашни и пастбища, и невысокие изгороди Земли. Но гончие обступили хозяина тесным кольцом; они терлись носами, повизгивали, заглядывали ему в глаза, уговаривая (ежели хвосты и лапы, и огромные карие глаза умеют говорить), настаивая: «Прочь! Прочь!». Размышлять и дальше в такой суматохе было невозможно; Орион так и не решился ни на что, и гончие настояли на своем и хозяин, и его псы вместе отправились домой через ведомые нам поля

Глава 22. ОРИОН НАЗНАЧАЕТ ДОЕЗЖАЧЕГО

Еще много раз, пока стояла зима, Орион возвращался со своими гончими к дивной границе и поджидал там в угасающих земных сумерках; иногда, когда в наших полях все замирало, охотник видел, как из тумана осторожно и бесшумно выходят единороги, огромные и прекрасные ослепительно-белые силуэты. Но юноше не довелось более гнать зверя через ведомые нам поля и возвращаться в замок Эрл с драгоценным рогом, ибо единороги, ежели и появлялись, то удалялись от границы в наши поля не более чем на несколько шагов, и Ориону ни разу больше не удалось отрезать одного из них от Эльфландии. Однажды он попытался — и едва не потерял всех своих гончих: несколько псов уже ступили в сумеречную завесу, когда юноша отогнал их назад хлыстом; еще два ярда — и звук земного охотничьего рога более не донесся бы до заплутавших собак. Именно тогда юноша понял: несмотря на всю свою власть над гончими, пусть даже во власти этой было нечто от магии, одному и без посторонней помощи ему не под силу охотиться с гончими столь близко от предела, ступив за который, собака сгинет навек.
После этого Орион некоторое время наблюдал за вечерними играми подростков Эрла и наконец приметил троих, что проворством и силой явно превосходили прочих; двоих из них он и решил нанять в доезжачие. Когда игры закончились и в домах только-только затеплили огни, Орион отправился к хижине одного из парней — того, что был высок и весьма проворен. И мальчуган, и его мать оказались дома; оба поднялись из-за стола, едва отец отворил дверь и Орион переступил порог. Орион приветливо спросил паренька, не согласится ли тот следовать за гончими с хлыстом и не давать псам отбиваться от своры. Гробовое молчание было ему ответом. Всяк и каждый знал, что Орион охотится на странных тварей и водит своих гончих в места весьма странные. Никто из жителей Эрла никогда не переступал пределов ведомых нам полей. Мальчугану одна эта мысль явно внушала страх. Родители же ни за что не согласились бы отпустить его. И вот наконец молчание нарушили извинения и сбивчивые фразы, и неловкие недомолвки, и Орион понял, что этот паренек с ним не пойдет.
Тогда он отправился в дом второго мальчишки. И в этой хижине тоже горели свечи, и стол стоял накрыт. Две старушки и мальчуган сидели за ужином. Орион сообщил им о своей нужде в доезжачем и предложил пареньку эту должность. Обитатели этого дома перепугались еще сильнее: это видно было и невооруженным глазом. Старушки хором воскликнули, что парень еще слишком молод, что бегать он разучился, что столь великой чести он недостоин, что собаки ни в жизнь к нему не привыкнут. Много чего еще наговорили они, пока, наконец, не принялись нести откровенную чушь Ориону ничего не оставалось делать, как покинуть их и отправиться в дом третьего. Но и там произошла та же история. Старейшины мечтали о магии для Эрла, но прикосновение к ней наяву и даже самая мысль о магии пугали народ хижин. Никто не соглашался отпустить сыновей в незнаемые угодья переведаться с тамошними существами: в столь мрачном и грозном свете представили обитателей Волшебной Страны слухи Эрла, подобно огромной и зловещей тени. Потому никто не сопровождал Ориона, когда он снова поднялся со своими псами по склону долины и направился на восток через наши поля — туда, куда обитатели Земли ходить отказывались наотрез.
Март уже близился к концу; Орион почивал в своей башне, когда снизу до него донесся крик павлинов, резкий и отчетливый поутру. Затем в сон его ворвалось блеяние овец с далеких нагорий; пронзительно кричали петухи, ибо в солнечном воздухе пела весна. Орион поднялся и отправился на псарню; очень скоро вставшие спозаранку пахари увидели, как поднимается он по крутому склону долины и все его псы бегут за ним, выделяясь на зеленом фойе рыжими пятнами. Так юноша миновал ведомые нам поля. Так добрался он еще до того, как солнце село, до той полоски земли, от Которой все люди отвращают взоры, где к западу среди полей жирной бурой глины поднимаются обители людей, а к востоку над сумеречной границей сияют эльфийские горы.
Орион и его свора спустились вдоль последней изгороди к самой границе. И едва оказавшись там, юноша заметил, как совсем рядом из пелены сумерек, разделяющей Землю и Эльфландию, выскользнул лис, зверь пробежал несколько ярдов вдоль края наших полей, а затем снова нырнул в туман. Ориона это не удивило; таков уж обычай лиса — шнырять на окраинах Эльфландии и снова возвращаться в наши поля: именно оттуда лис приносит сюда, к нам, нечто такое, о чем не догадываются наши города. Но очень скоро лис опять выпрыгнул из сумерек, пробежал еще немного и опять юркнул в лучистую завесу. Тогда Орион пригляделся, пытаясь понять, чем лис занят. И снова появился лис в ведомых нам полях и снова спрятался в сумерки. Гончие тоже наблюдали за происходящим, не выказывая ни малейшего желания поохотиться за лисом, ибо они уже отведали легендарной крови.
Орион прошел еще немного вперед вдоль сумеречной преграды, следуя за лисом, и по мере того как лис то показывался в наших полях, то снова исчезал, любопытство Ориона все разгоралось. Гончие неспешно трусили за хозяином, хотя очень скоро утратили всякий интерес к занятию лиса. Но загадка мгновенно разъяснилась: через туманную завесу вдруг перескочил тролль Лурулу и приземлился в наших полях — именно с ним и играл лис.
— Человек, — вслух сообщил Лурулу самому себе, а может быть, и приятелю-лису, говоря на языке троллей. И Орион тотчас же вспомнил тролля, что некогда явился к нему в детскую, вооружившись крохотным амулетом против времени, и скакал по потолку и с полки на полку, чем вывел из себя Зирундерель, опасавшуюся за свои чашки и плошки.
— Тролль! — откликнулся юноша, тоже на языке троллей; ибо еще в детстве матушка нашептала ему это наречие, рассказывая Ориону предания о троллях и напевая их древние песни.
— Кому это ведомо наречие троллей? — полюбопытствовал Лурулу.
Орион сообщил троллю свое имя, но для Лурулу то был пустой звук.
Однако тролль уселся на корточки и слегка поворошил в том, что у троллей примерно соответствует нашей памяти; и разгребая и перетряхивая немало пустячных воспоминаний, что время ведомых нам полей уничтожить не сумело, и недвижную апатию неизменных веков Эльфландии, он вдруг натолкнулся на воспоминание об Эрле; тролль снова оглядел Ориона с ног до головы и слегка поразмыслил. В этот самый миг Орион назвал троллю царственное имя своей матушки. И немедленно Лурулу проделал то, что среди троллей Эльфландии известно как преклонение пяти точек; иными словами, он опустился на колени и коснулся земли ладонями и лбом. Затем он снова вскочил и перекувыркнулся в воздухе, потому что почтительность овладевала троллем крайне ненадолго.
— Что ты делаешь в полях людей? — спросил Орион.
— Играю, — отозвался Лурулу.
— А что ты поделываешь в Эльфландии?
— Слежу за временем, — отвечал Лурулу.
— Меня бы это не позабавило, — заметил Орион.
— Ты же никогда не пробовал, — откликнулся Лурулу. — В полях людей следить за временем невозможно.
— Почему бы и нет? — спросил Орион.
— Оно мчится слишком быстро.
Орион поразмыслил над словами тролля, однако сути их так и не постиг; никогда не покидая ведомых нам полей, юноша знал одну только поступь времени и, стало быть, сравнивать не мог.
— Сколько лет прошло для тебя с тех пор, как мы беседовали в Эрле? — полюбопытствовал тролль.
— Лет? — переспросил Орион.
— Сто? — предположил тролль.
— Около двенадцати, — отвечал Орион. — А для тебя?
— А для меня все еще продолжается день сегодняшний, — отвечал тролль.
И Орион не пожелал более говорить о времени, ибо не лежала у него душа к обсуждению темы, в которой он явно был осведомлен меньше самого заурядного тролля.
— Хочешь носить хлыст, — спросил Орион, — и бегать с моими гончими, когда мы погоним единорога через ведомые нам поля?
Лурулу придирчиво оглядел гончих, отмечая выражение их карих глаз; гончие с сомнением обратили носы свои в сторону тролля и вопросительно принюхались.
— Они же собаки, — сказал тролль так, словно это свидетельствовало против гончих. — Однако мысли у них славные.
— Значит, ты будешь носить хлыст, — подвел итог Орион.
— М-да. Да, — подтвердил тролль.
Тогда Орион отныне и навсегда вручил троллю свой собственный хлыст и затрубил в рог, и зашагал прочь от сумеречной преграды, наказав Лурулу собрать гончих и повести свору следом, Не давая псам разбегаться.
При виде тролля гончие встревожились, не желая повиноваться существу ростом не больше их самих; они принюхивались и принюхивались, но более похожим на человека тролль от этого не становился. Псы подбежали к нему из любопытства и отскочили в отвращении, и вызывающе разбрелись кто куда. Но безграничной находчивости проворного тролля противостоять было не так-то просто; хлыст взвился в воздух, показавшись в крошечной ручке в три раза больше, нежели на самом деле, плеть устремилась вперед и хлестнула одну из гончих по носу. Гончая взвизгнула, в глазах у нее читалось неприкрытое удивление; прочие псы все не унимались — они, должно быть, сочли происшедшее случайностью. Но снова взлетела плеть и хлестнула по другому носу; и тогда гончие поняли, что эти жалящие удары направляет не случайность, но беспощадный и наметанный глаз. И с этой минуты и впредь псы почитали Лурулу, хотя так и не учуяли в нем человека, как ни старались.
Так Орион и его свора гончих возвращались поздним вечером домой, и ни одна овчарка не стерегла стадо в низине, где рыщет волк, надежнее и бдительнее, нежели Лурулу следил за сворой: он забегал то справа, то слева, то держался позади, где бы ни оказался отбившийся пес; он с легкостью перепрыгивал через всю свору с одной стороны на другую И не успел Орион удалиться от границы и на сто шагов, как бледно-голубые эльфийские горы исчезли из виду: чуждые тьме вершины укрыла земная ночь, что сгущалась над ведомыми нам полями.
Они направлялись домой; очень скоро над их головами вспыхнули блуждающие сонмы видимых с Земли звезд Лурулу то и дело поглядывал вверх, дивясь на звезды, как все мы когда-то делали; однако по большей части он не спускал глаз с гончих, ибо теперь, оказавшись в земных полях, тролль проникся заботами Земли. Едва одна из гончих отставала, хлыст Лурулу обрушивался на нее с легким, похожим на взрыв щелчком, прикоснувшись, может статься, к кончику хвоста и взметнув облачко шерстинок и пыли; гончая с визгом подбегала к остальным, и вся свора знала: еще один из точно направленных ударов попал в цель.
Когда вся жизнь доезжачего посвящена охоте с гончими, тогда приходят и грация в обращении с хлыстом, и уверенная меткость — приходят, скажем, лет через двадцать. Иногда качества эти передаются по наследству, что еще лучше, нежели годы практики. Но ни годы практики, ни привычка к хлысту, заключенная в самой крови, не смогут наделить доезжачего такой точностью и таким глазомером, какие дать может только одно — магия. Взмах плети, стремительный, словно движение зрачка, попадание хлыста в избранную точку с той же точностью, как направленный взгляд, не были свойствами этой земли. И хотя пощелкивание хлыста прохожим показалось бы самым обычным делом земного охотника, однако все до одной гончие знали, что речь шла о большем: с хлыстом управлялось существо из-за пределов наших полей.
На небе уже загорелся рассвет, когда Орион снова увидел деревню Эрл, что вознесла вверх колонны дыма от спозаранку растопленных печей, и спустился по склону долины вместе со своими гончими и новообретенным доезжачим. Утренние окна подмигивали юноше, когда проходил он по улице; в прохладной тишине Орион дошел до пустой псарни. Когда же все до одной гончие свернулись на соломе, Орион подыскал местечко для Лурулу: на полуразрушенном чердаке, где свалены были мешки и несколько охапок сена; несколько отбившихся голубей из голубятни прямо над чердаком рядком расселись вдоль балок. Там Орион оставил Лурулу и отправился в свою башню — продрогший, ибо ему хотелось спать и есть, и усталый — усталость не имела бы над юношей власти, отыщи он единорога, но когда Орион наткнулся на Лурулу у сумеречной границы, пронзительная скороговорка тролля, уж верно, распугала всех единорогов в округе, и поджидать их и далее в тот вечер было занятием бесполезным. Орион уснул. А тролль долго еще сидел на связке сена на своем полуразрушенном чердаке, следя ход времени. Сквозь щели в ветхих ставнях Лурулу увидел, как по небу движутся звезды; он увидел, как побледнели они, он увидел, как разливается иной свет; он увидел чудо восхода, он почувствовал, что мрак чердака заполнило воркование голубей; он приметил их неугомонную возню; он услышал, как в вязах под окном проснулись птицы, как на улицах спозаранку задвигались люди и кони, и телеги, и коровы; все менялось по мере того, как разгоралось утро. Земля перемен! Потрескавшиеся доски чердака и мох на известковой стене снаружи, и старые гниющие бревна — все, казалось, повторяло одну и ту же историю. Все менялось; ничто не ведало постоянства. Тролль представил себе вековой покой, что хранит красоту Эльфландии. А потом он вспомнил об оставшемся в Эльфландии племени троллей, гадая, что бы родня его подумала о повадках Земли. И Лурулу громко и от души расхохотался, до смерти перепугав голубей.

Глава 23. ЛУРУЛУ НАБЛЮДАЕТ НЕУГОМОННЫЙ НРАВ ЗЕМЛИ

День близился к полудню, но Орион все еще спал крепким сном, и даже гончие его смирно лежали в своих конурах на псарне неподалеку; толкотня людей и телег внизу не имели к троллю ни малейшего отношения, и Лурулу вдруг почувствовал себя одиноко. В лощинах, где обитают бурые тролли, этих созданий не счесть, и, разумеется, ни один одиноким себя не чувствует. Тролли сидят там в молчании, наслаждаясь красотою Эльфландии либо собственными непутевыми мыслями; а изредка, когда Эльфландия пробуждается от глубокого сна, своего естественного состояния, смех троллей потоком захлестывает лощины. Там тролли не более одиноки, чем, скажем, кролики. Но в полях Земли от края и до края был только один тролль, и этот тролль почувствовал себя совершенно заброшенным. Открытая дверца голубятни находилась на расстоянии примерно десяти футов от двери сеновала и примерно шестью футами выше. На сеновал вела лестница, прикрепленная к стене железными скобами, но ничто не сообщалось с голубятней, дабы туда не добрались коты. Гомон кипучей жизни, что доносился оттуда, привлек внимание одинокого тролля. Перепрыгнуть от одной двери до другой для Лурулу оказалось делом пустячным; он приземлился на пол голубятни в обычной своей позе, с выражением нахальной приветливости на физиономии. Но загудел вихрь крыльев, голуби с шумом вылетели через окна, и тролль снова остался один.
Тролль оглядел голубятню и остался весьма доволен увиденным. Все говорило о кипении жизни, и все пришлось ему по душе, сотни крохотных домиков из шифера и штукатурки, мириады перьев и запах пыли. Лурулу понравилась умиротворенная тишина сонной голубятни и завесы паутины, что задрапировали углы, вобрав в себя пыль многих и многих лет. Тролль не знал, что такое паутина; в Эльфландии он ничего подобного не видел, однако от души восхитился тонкой работой.
В столь незапамятные времена возведена была голубятня, что минувшие с тех пор годы заполнили углы паутиной и обломками штукатурки, обвалившейся со стен, открыв взгляду красновато-бурые кирпичи под нею, и обнажили дранку крыши и даже шифер над дранкой, придавая сему призрачному месту некое сходство с покоем Эльфландии; однако и под голубятней, и повсюду вокруг Лурулу подмечал неугомонную суматоху Земли. Даже солнечный свет, что играл на стене, пробившись сквозь крошечные отдушины, — и тот двигался.
Очень скоро снова послышался шум голубиных крыльев и царапанье лапок о шиферную крышу, однако возвращаться к домам своим птицы не спешили. Лурулу видел, как тень верхней крыши ложится на другую крышу, под нею, и различал беспокойные тени голубей на краю. Тролль приметил серый лишайник, что затянул нижнюю крышу, и аккуратные округлые пятна лишайника молодого и желтого на бесформенной серой массе. Тролль услышал, как шесть или семь раз размеренно прокрякала утка. Тролль услышал, как в конюшню под голубятней вошел человек и вывел коня. Проснулась и затявкала гончая. Несколько галок, вспугнутых с одной из башен, взмыли высоко в небо, перекликаясь резкими, шумливыми голосами. Тролль увидел, как огромные облака торопятся мимо вершин далеких холмов. Тролль услышал, как в кроне ближнего дерева кричит дикий голубь. Переговариваясь, мимо прошли люди. А спустя некоторое время изумленный до крайности тролль заметил то, что проглядел во время своего предыдущего визита в Эрл: даже тени домов не оставались на одном месте; Лурулу увидел, как тень той крыши, под которой он находился, слегка сместилась на нижней крыше, плавно скользя по серому и желтому лишайнику. Непрестанное движение, непрестанные перемены! Дивясь, тролль сравнивал увиденное с глубоким покоем родных ему угодьев, где одно мгновение двигалось медленнее, нежели тени деревьев здесь, и не истекало, пока каждое создание Эльфландии не насладится всею заключенной в нем отрадой.
А затем снова загудел вихрь крыльев: голуби возвращались. Они слетели с зубчатых стен самой высокой башни Эрла, где укрылись на время, почитая себя в безопасности под защитой ее головокружительной высоты и седой древности от странного, внушавшего страх чужака. Голуби вернулись, расселись на подоконниках и заглянули внутрь, одним глазом косясь на тролля. Одни были совершенно белые, а у других, серых, шейки переливались радугой, почти столь же красиво, как те оттенки и краски, из которых составлено великолепие Эльфландии; и Лурулу, неподвижно сидя в углу, по мере того как птицы подозрительно наблюдали за ним, всем сердцем захотел разделить их утонченное общество. Но неугомонные дети неугомонного воздуха и земли по-прежнему отказывались вернуться в голубятню, и Лурулу попытался подольститься к ним, явив тот же неугомонный нрав, что, как полагал он, отличает всех обитателей наших полей, любителей суматохи. Тролль вдруг подпрыгнул вверх; он скакнул к шиферному голубиному домику, укрепленному высоко под потолком; он метнулся через всю голубятню к противоположной стене и снова приземлился на пол; но снова раздался возмущенный гул крыльев, и голуби исчезли. И постепенно тролль понял, что голуби предпочитают неподвижность.
Их крылья вскоре снова зашумели на крыше; лапки снова заскребли и зацокали на шифере; но ненадолго вернулись голуби к своим домам. Всеми покинутый тролль выглянул из окна, наблюдая обычаи Земли. Он увидел, как на нижнюю крышу опустилась трясогузка, и следил за нею, пока птичка не упорхнула. А затем две ласточки слетели поклевать зерно, рассыпанное по земле; их тролль тоже приметил. Каждое из этих созданий представляло для тролля совершенно новый вид, и Лурулу выказал не меньше интереса, следя за каждым движением ласточек, нежели выказали бы мы, повстречав птицу, науке абсолютно неизвестную. Когда ласточки упорхнули, утка закрякала опять, да так обдуманно, что прошло еще десять минут, пока Лурулу пытался понять, что она говорит; и хотя тролль бросил это занятие, отвлекшись на другие занятные вещи, он остался в убеждении, что утка сообщила нечто важное. Затем в воздухе снова закувыркались галки, но их голоса звучали фривольно, и Лурулу не обратил на них особого внимания. К голубям на крыше, что упорно не желали возвращаться в гнезда, он прислушивался долго, не пытаясь понять, что они говорят, однако удовлетворенный уже тем, как они излагают суть дела; троллю казалось, что голуби рассказывают повесть самой жизни и что все в мире обстоит лучше некуда. А еще он почувствовал, прислушиваясь к негромкой воркотне голубей, что Земля, должно быть, существует весьма долго.
За рядами крыш к небу поднимались высокие деревья; ветви их были голы, за исключением вечнозеленых дубов и лавров, сосен и тисов, и плюща, что карабкался по стволам вверх; однако почки буков уже готовы были раскрыться, солнечный свет мерцал и вспыхивал на почках и листьях, и плющ и лавр переливались золотом. Подул ветерок, мимо проплыл дым от соседней трубы. Вдалеке Лурулу различил огромную и серую каменную стену, что окружила сад, дремлющий в лучах зари; в солнечном свете он отчетливо различил проплывающую мимо бабочку: долетев до сада, бабочка резко спланировала вниз. А затем тролль увидел, как мимо церемонно прошествовали два павлина. Тролль увидел, как тень крыш пала на стволы и нижние ветви сверкающих дерев. Он услышал, как где-то закукарекал петух и снова залаяла гончая. А затем на крыши внезапно хлынул ливень, и голубям немедленно захотелось вернуться домой. Они опять слетелись к оконцам и искоса поглядели на тролля; но на этот раз Лурулу замер неподвижно; и спустя некоторое время голуби, хотя и видели, что чужак никоим образом на голубя не смахивает, согласились, что к племени котов он не принадлежит, и возвратились наконец на родную улицу, к своим крошечным домикам, и продолжили там свой занятный и древний рассказ. Лурулу весьма не прочь был в свою очередь поведать им причудливые легенды троллей, заветные предания Эльфландии, но он обнаружил, что наречия троллей голуби не понимают. Потому тролль просто сидел и слушал разговор голубей — до тех пор, пока ему не показалось, что птицы убаюкивают неугомонный нрав Земли, и он подумал, что, может статься, при помощи некоего сонного заклинания голуби пытаются оградить от времени свои гнезда. Лурулу еще не до конца постиг власть времени и до поры не ведал, что в наших полях ничто не обладает силою выстоять против времени. Даже голубиные гнезда выстроены были на руинах старых гнезд, на прочном основании обломков, что время возвело в голубятне, — точно так же, как за ее пределами пласты земной тверди состоят из ставших прахом холмов. Непросто оказалось для тролля воспринять разрушительную работу столь грандиозную и непрестанную, ибо сообразительность и сметка Лурулу рассчитаны были на дремотную тишину и покой Эльфландии; и он предпочел предаться размышлениям менее глобальным. Видя, что теперь голуби настроены вполне дружелюбно, тролль снова спрыгнул на сеновал, вернулся с охапкою сена и сложил сено в углу, устраиваясь поудобнее. Голуби, наблюдая за этой деятельностью, снова искоса оглядели гостя, и шейки их странно подрагивали; но в конце концов птицы решили примириться с жильцом. Тролль свернулся на сене и стал слушать историю Земли — он полагал, что именно о ней ведут речь голуби, хотя языка их не понимал.
Время шло, и тролль ощутил голод — гораздо раньше, чем это случалось в Эльфландии; там, даже будучи голодным, ему нужно было всего лишь протянуть руку и сорвать ягоды, что в лесу, окружавшем лощины троллей, свисали с деревьев почти до земли. А поскольку тролли всегда едят такие ягоды, когда испытывают голод (что бывает крайне редко), эти странные плоды получили название «ягоды троллей». И вот Лурулу соскочил с голубятни и поскакал наружу, оглядываясь по сторонам в поисках заветных ягод. Однако ровным счетом никаких ягод он не увидел: мы-то хорошо знаем, что ягоды появляются только раз в году; это один из трюков времени. Но тот факт, что все ягоды Земли на какое-то время пропадают, оказался слишком поразительным для понимания тролля. Лурулу обошел фермерские постройки и наконец увидел крысу, что, припадая к земле, медленно кралась через темный хлев. Наречия крыс Лурулу не знал, однако — странная вещь! — ежели двое преследуют одну и ту же цель, каждый с первого же взгляда каким-то непостижимым образом узнает, чем занят другой. Все мы отчасти слепы к времяпрепровождению других, однако, повстречав кого-то, кто стремится к тому же, к чему и мы, мы очень скоро узнаем об этом — сами, без посторонней помощи. Едва Лурулу увидел в сарае крысу, он словно бы понял, что крыса промышляет еду. Потому тролль тихо последовал за крысой. Очень скоро крыса набрела на мешок с овсом; чтобы проделать в нем дыру, грызуну потребовалось не больше времени, чем вылущить гороховый стручок; очень скоро крыса уже поедала овес.
— Вкусно? — спросил Лурулу на наречии троллей.
Крыса с сомнением оглядела чужака, отметила его сходство с человеком и, с другой стороны, его резкое отличие от собак. Но в общем и целом впечатление у крысы составилось нелестное; и, еще раз внимательно приглядевшись, она молча отвернулась и вышла из сарая. Тогда Лурулу поел овса и обнаружил, что это вкусно.
Наевшись овса, тролль возвратился на голубятню и долго сидел там у одного из оконцев, следя через крыши за странными, непривычными повадками времени. И вот тени на деревьях поднялись выше, и мерцание на лаврах и в нижней части крон погасло. Свет, играющий на листьях плюща и каменного дуба, из серебряного сделался бледно-золотым. А тени поднялись еще выше. Весь мир менялся.
Старик с тощей и длинной седой бородой приковылял к псарне, открыл дверь, вошел и накормил собак мясом, что принес из сарая. И вечер зазвенел эхом собачьего лая. Очень скоро старик снова вышел, и медленная его поступь показалась зоркому троллю еще одним проявлением неугомонного нрава Земли.
А потом слуга неспешно провел коня в стойло под голубятней и снова ушел, оставив коню поесть. Тени на стенах, деревьях и крышах поднялись еще выше. Только на вершинах дерев и на шпиле высокой колокольни еще играл свет. Красноватые почки на раскидистых буках засияли, словно тусклые рубины. Великое умиротворение снизошло на бледно-голубое небо; легкие облака, что лениво скользили вдоль горизонта, вспыхнули оранжевым пламенем, мимо них грачи пролетели в гнезда, к рощице под холмами. То была мирная картина. Однако троллю, что наблюдал из доверху набитой перьями пыльной голубятни, гвалт грачей и их шумливые стаи, заполонившие небо, тупой, размеренный хруст, что доносился из конюшни, где ужинал конь, и неторопливый звук шагов, затихающий в направлении дома, и скрип закрываемых ворот показались лишним свидетельством того, что ничто не ведает отдыха в ведомых нам полях. Сонная, ленивая деревушка, что дремала себе в долине Эрл и ведала о других землях не больше, чем жители иных краев знали о ее истории, представлялась этому простодушному троллю водоворотом суматошного непокоя.
И вот солнечный свет погас на вершинах, и недавно народившаяся луна засияла над голубятней; из окна Лурулу луны не было видно, однако серебряный свет ее дрожал в воздухе, окрашивая мир в новые, причудливые оттенки. Все эти перемены потрясли тролля, потому какое-то время он раздумывал, а не вернуться ли в Эльфландию, но тут Лурулу пришла в голову новая причуда — удивить родичей-троллей; и пока причуда эта владела им, он проворно спустился с голубятни и отправился искать Ориона.

Глава 24. ЛУРУЛУ РАССКАЗЫВАЕТ О ЗЕМЛЕ И ПОВАДКАХ ЛЮДЕЙ

Тролль отыскал Ориона в замке и изложил перед ним свой замысел.
Вкратце замысел сей состоял в том, чтобы приставить к своре побольше доезжачих. Ибо одному доезжачему трудно уследить за каждой гончей близ сумеречной преграды, на расстоянии всего лишь нескольких ярдов от тех угодий, откуда гончая, если она и до-бредет-таки домой, как возвращаются вечером заплутавшие псы, придет жалкая, изнуренная старостью, хотя отстанет всего-то на полчаса. К каждой гончей, говорил Лурулу, следует приставить тролля, чтобы тот бежал рядом с нею на охоте и прислуживал ей, когда гончая возвратится домой, голодная и забрызганная грязью. И Орион тотчас же понял несравненное преимущество того, чтобы каждую гончую направлял бдительный, хотя и крохотный разум, и велел Лурулу немедленно отправляться за троллями. Потому, пока гончие спали, сбившись в кучу на дощатом полу двух своих конур (ибо выжлецы и выжлицы жили отдельно), сквозь сумерки, что дрожали на краю лунного света, тролль поскакал через ведомые нам поля в сторону Эльфландии.
Лурулу миновал побеленную хижину с маленьким оконцем в его сторону, что ярко светилось на фоне бледно-голубой стены: в этот цвет стену окрасила луна. Две собаки залаяли на тролля и помчались в погоню, и в любой другой день тролль всласть поиздевался бы над ними и не упустил бы случая обвести глупых псов вокруг пальца. Но сейчас помыслы Лурулу занимала только его высокая миссия, и тролль обратил на преследователей не больше внимания, нежели обратил бы пух чертополоха в ветреный сентябрьский день; и продолжил путь, перескакивая с травинки на травинку; и очень скоро собаки далеко отстали, с трудом переводя дух.
И задолго до того, как звезды померкли при первом прикосновении рассвета, тролль добрался до черты, что отделяет наши поля от обителей подобных ему созданий, высоко подпрыгнул, перескочил через сумеречную преграду, оставляя позади земную ночь, и приземлился на четвереньки на родную почву, в бесконечный день Эльфландии. Сквозь сонный воздух, великолепная красота которого затмевает наши озера в час восхода, пред которой бледнеют все наши земные краски, он помчался во всю прыть, сгорая от нетерпения удивить новостями соплеменников. Лурулу добрался до болот троллей, где эти создания обитают в своих причудливых жилищах, и издал условный писк, каковым у троллей принято созывать народ; Лурулу добрался до леса, где тролли поселились в стволах огромных деревьев; ибо есть на свете лесные тролли и тролли болотные, два племени, что в родстве и дружбе между собою; и там он снова издал условный писк, скликающий троллей. Очень скоро в чаще леса зашелестели цветы, словно одновременно подули все четыре ветра; шорох нарастал и нарастал, и вот появились тролли и один за другим уселись на корточки подле Лурулу. Но шорох все нарастал, растревожив лес от края до края, бурые тролли шли и шли нескончаемым потоком, рассаживаясь на земле вокруг Лурулу. Из бессчетных древесных стволов и лощин, густо заросших папоротником, кувыркаясь, появлялись все новые и новые тролли; и от высоких и тонких гома-ков на далеких болотах — так называют в Эльфландии эти странные жилища, для которых на Земле нет названия, — странные, серые, похожие на ткань завесы, укрепленные на шесте на манер шатра. Тролли собрались вокруг Лурулу в смутном сверкающем свете, что омывал кроны волшебных деревьев (их высокие стволы превосходили наши столетние сосны) и сиял на шипах кактусов, которые и не снились нашему миру. Когда же все бурые массы троллей собрались там, при взгляде на лесной дерн можно было подумать, что в Эльфландию из ведомых нам полей ненароком забрела осень. Едва шуршание смолкло и снова воцарилась глубокая тишина, что нависала над Эльфландией на протяжении веков, Лурулу обратился к троллям и принялся пересказывать байки о времени.
Никогда прежде не слыхивали в Эльфландии подобных рассказов. Тролли и раньше заходили в ведомые нам поля и возвращались обратно, весьма озадаченные; однако Лурулу побывал в домах Эрла и среди людей; а поступь времени в деревне (как поведал он троллям) на удивление стремительнее, нежели в травах земных полей. Лурулу рассказал о том, как движется солнечный луч, Лурулу рассказал про тени и о том, как воздух одновременно тускл, прозрачен и ярок; Лурулу рассказал о том, как на краткое мгновение, когда свет стал менее резким и заиграли переливы красок, Земля обрела сходство с Эльфландией; а затем, едва представишь себе родные края, зарево гаснет и краски блекнут. Лурулу рассказал о звездах. Лурулу рассказал о коровах, о козах и о луне: о трех рогатых созданиях, что показались ему занятными. Больше чудес увидел тролль на Земле, нежели храним мы в памяти, хотя и мы тоже когда-то увидели все это в первый раз. Удивления, которое внушили Лурулу обычаи ведомых нам полей, хватило не на одну повесть, что завладели вниманием дотошных троллей и заставили рассевшихся на лесном дерне надолго затаить дыхание, словно они и впрямь были грудою бурых октябрьских листьев, внезапно скованных морозом. Впервые в жизни услыхали тролли о печных трубах и телегах; с замиранием сердца слушали они о ветряных мельницах. Зачарованные, внимали тролли рассказу об обычаях людей; и то и дело, когда тролль поминал о шляпах, по лесу прокатывалась волна отрывистых взрывов хохота.
Тогда Лурулу объявил, что троллям следует своими глазами увидеть лопаты и шляпы, и собачьи конуры и поглядеть сквозь створчатые окна, и познакомиться с ветряными мельницами; и любопытство овладело бурыми толпами троллей, ибо племя их отличается неуемной любознательностью. Но Лурулу не остановился на достигнутом и не стал полагаться на то, что сумеет выманить троллей из Эльфландии в ведомые нам поля при помощи одного только любопытства; нет, он затронул и другие чувства. Теперь Лурулу помянул о надменных и скрытных, статных, сверкающих единорогах, что задержатся, чтобы побеседовать с троллем не больше, чем коровы, которые пьют из наших озер, дадут себе труд поболтать с лягушками. Все тролли отлично знали излюбленные пастбища единорогов; троллям следует проследить пути их и обо всем этом рассказать людям; так что в итоге люди смогут охотиться за единорогами — с кем бы вы думали? — с собаками! И как ни мало знали тролли о собаках, страх перед псами, как я уже говорил, присущ всем живым существам; и тролли от души посмеялись при мысли о том, как собаки погонят единорогов. Так Лурулу заманивал троллей на Землю, играя на любопытстве и неприязни; и знал он, что уже близок к успеху; и захихикал про себя, ощущая внутри приятную теплоту. Ибо среди троллей никто не пользуется большим почетом, нежели тот, кто сумеет удивить остальных или показать им нечто забавное и нелепое, или остроумно обвести соплеменников вокруг пальца и озадачить. Лурулу мог показать троллям Землю, а обычаи Земли считаются среди истинных ценителей столь странными и нелепыми, что любознательному наблюдателю лучшего и желать не приходится.
Но тут заговорил седой тролль, тот, что весьма часто пересекал сумеречную границу Земли, дабы понаблюдать за повадками людей; и поскольку наблюдал он за ними слишком долго, время убелило тролля сединою.
— Неужели мы покинем леса, известные всем и каждому, и откажемся от отрадных обычаев Волшебной Страны для того только, чтобы поглядеть на нечто новое — и стать добычею времени? — молвил он. И над толпою троллей раздался ропот, что загудел под сенью леса и угас вдали, словно на Земле — жужжание летящих домой жуков. — Разве здесь не длится день сегодняшний? — продолжал седой тролль. — Однако там они говорят «сегодня», но никто не знает, что это такое; вернитесь за сумеречный предел еще раз взглянуть на это «сегодня»; хвать — а его уже и нет. Время свирепствует там, словно лающие псы, что забредают порою за нашу преграду: перепуганные, злые, в безумии своем желающие одного только — вернуться домой.
— Верно, верно, — хором подтвердили тролли; они, положим, понятия не имели обо всем этом, но слова седого тролля имели в лесу немалый вес.
— Так давайте же дорожить днем сегодняшним, пока он с нами, — изрек влиятельный тролль, — и не стремиться туда, где сегодняшний день слишком легко утратить. Ибо всякий раз, как люди расстаются с сегодняшним днем, волосы их становятся белее, руки и ноги — слабее, лица — печальнее, и все ближе и ближе подступает к ним завтра.
Столь серьезно произнес он слово «завтра», что бурые тролли испугались.
— А что происходит завтра? — спросил один.
— Они умирают, — отвечал седой тролль. — А прочие роют в земле яму и кладут их туда — я сам это видел; и тогда умершие отправляются на Небеса — я сам это слышал. — И дрожь охватила скопище троллей, рассевшихся на лесном дерне, насколько хватало глаз.
И доезжачий Ориона, что все это время злился про себя, слыша, как сей влиятельный тролль дурно отзывается о Земле, куда он, Лурулу, старался заманить соплеменников, дабы подивились они странным земным обычаям, заговорил в защиту Небес.
— Небеса — отличное место, — выпалил он сгоряча, хотя мало что доводилось ему слыхать об этом месте.
— Там пребывают все блаженные души, — отозвался седой тролль, — и ангелов там полным-полно. На что там рассчитывать троллю? Ангелы его сцапают, ибо на Земле говорят, будто у всех ангелов есть крылья; они сцапают тролля, сцапают и поколотят — тут-то троллю и конец.
И все бурые тролли в лесу зарыдали.
— Нас словить не так-то просто, — отозвался Лурулу.
— Так у них же крылья, — возразил седой тролль.
И все опечалились и покачали головами, ибо тролли знали, сколь проворны крылатые существа.
Птицы Эльфландии главным образом парят в сонном воздухе и неизменно созерцают легендарную красоту, которая заменяет им и пищу, и гнезда и о которой они временами поют; но тролли, что, заигравшись у сумеречной границы, заглядывали в ведомые нам поля, видели, как земные птицы стремительно носятся в воздухе и камнем падают вниз, на добычу; и дивились им, как мы дивимся созданиям небес, и знали, что, если такая крылатая тварь погонится за троллем, бедному троллю с трудом удастся ускользнуть. «Увы!» — вздохнули тролли.
Седой тролль не проронил более ни слова, да этого и не требовалось, ибо весь лес от края и до края затопила скорбь троллей: они сидели, размышляя о Небесах и опасаясь, что ежели осмелятся поселиться на Земле, то очень скоро там, на Небесах, окажутся.
И Лурулу более не спорил. Не время было спорить; слишком опечалились тролли, чтобы внять гласу рассудка. Потому Лурулу торжественно заговорил с соплеменниками о вещах серьезных, произнося ученые слова и стоя в почтительной позе. А ничто так не забавляет троллей, как ученость и благоговейная торжественность, и над почтительною позой, и над малейшим намеком на серьезность они готовы потешаться часами. Так благодаря Лурулу к троллям снова вернулось присущее им легкомыслие. Когда же Лурулу этого добился, он снова заговорил о Земле, рассказывая забавные байки о повадках людей.
Я не намерен записать все то, что Лурулу рассказывал о людях, чтобы не пострадало самоуважение моего читателя, чтобы не задеть того или ту, кого тщусь я только позабавить; однако весь лес дрожал и звенел от смеха. И седой тролль ничего более не смог придумать, чем обуздать любопытство, все сильнее подчиняющее себе сборище бурых троллей: всем хотелось посмотреть, на что похожи те, кто живет в домах, у кого прямо над головою — шляпа, а еще выше — печная труба; на тех, кто разговаривает с собаками, но отказывается говорить со свиньями; чья серьезность забавнее, нежели все, что в состоянии вытворить тролли. Так всеми до одного троллями овладела причуда сей же миг отправиться на Землю и поглядеть на поросят и телеги, и ветряные мельницы, и посмеяться над человеком. И Лурулу, что обещал Ориону привести с собою дюжину троллей, потребовалось немало труда, чтобы удержать все бурые толпы от того, чтобы они немедленно тронулись в путь, — столь быстро меняются настроение и причуды троллей. Если бы Лурулу предоставил соплеменников самим себе, в Эльфландии не осталось бы ни одного тролля, ибо даже седой тролль изменил свое мнение вместе с остальными. Из всей толпы Лурулу отобрал пятьдесят спутников и повел троллей к опасной границе Земли; и поскакали они прочь от сумрачных лесных кущ — так вихрь бурых дубовых листьев уносится прочь в непогожие дни октября.

Глава 25. ЛИРАЗЕЛЬ ВСПОМИНАЕТ ВЕДОМЫЕ НАМ ПОЛЯ

В то время как тролли во всю прыть скакали в сторону Земли — посмеяться над обычаями людей, Лиразель соскользнула с коленей отца, что, величественный и невозмутимый, восседал на изваянном из туманов троне, едва ли двинувшись с места за двенадцать наших земных лет. Она вздохнула; вздох ее зажурчал над холмами сна и слегка растревожил Эльфландию. Рассветы и закаты, сумерки и бледно-голубое мерцание звезд, что навечно слиты воедино в зареве Эльфландии, ощутили легкое прикосновение скорби, и сияние их дрогнуло. Ибо магия, что поймала и удержала эти огни, и чары, что сковали их воедино, дабы вечно озаряли они землю, не признающую власти Времени, уступали в силе скорби, что темной тенью поднималась в царственной душе принцессы эльфийского рода. Она вздохнула, ибо в столь долго владевшем ею отрадном умиротворении и сквозь покой Эльфландии пронеслась мысль о Земле; и вот среди роскошного великолепия Эльфландии, о котором едва ли поведает песня, принцессе припомнились самые обыкновенные калужницы и прочие неброские травы ведомых нам полей. А в полях тех, по другую сторону границы сумерек мысленным взором увидела она Ориона — и не ведала Лиразель, какая пропасть лет пролегла между ними. И магический блеск, и сияние Эльфландии, и красота волшебной земли, что нам не увидеть даже во сне, и глубокий, глубокий покой, в котором дремали века, не задетые и не понукаемые временем, и искусство ее отца, что оберегало от увядания самую незаметную из лилий, и чары, с помощью которых он добивался исполнения сокровенных желаний и грез, не властны были отныне удержать воображение принцессы, что рвалось на волю, и более ее не радовали. Потому вздох ее пронесся над колдовской землей и легким дуновением растревожил цветы.
И отец Лиразель ощутил печаль дочери и увидел, что печаль эта всколыхнула цветы и нарушила покой, царящий над Эльфландией, — хотя и не больше, чем птица, что сбилась с пути летней ночью, потревожит царственные занавеси, запутавшись в складках. И хотя ведал король и о том, что Лиразель загрустила всего лишь о жалкой Земле, предпочитая какой-нибудь мирской обычай сокровеннейшему великолепию Эльфландии, — загрустила, восседая вместе с отцом на троне, о котором поведать можно только в песне, — однако одно только сострадание проснулось в магическом сердце короля; так мы пожалеем ребенка, что в храмах, которые мы почитаем священными, вздыхает по какому-нибудь пустяку. И тем более что Земля представлялась ему не стоящей скорби: беспомощная жертва времени, где все приходит и уходит, не задерживаясь надолго, мимолетное видение, различимое от берегов Эльфландии, слишком краткое для того, чтобы занимать помыслы, обремененные магией, — тем более жалел король свое дитя за упрямую причуду, что неосторожно забрела в наши поля и запуталась — увы! — в сетях преходящего. Ну что же! — принцесса затосковала. Король-эльф не проклинал Землю, приманившую фантазии принцессы; Лиразель не была счастлива среди сокровенного великолепия Эльфландии, она вздыхала о большем; что ж, великое искусство короля подарит принцессе все то, чего ей недостает. И вот повелитель волшебной страны воздел правую руку над тем местом, где до того покоилась она, над той частью загадочного трона, что соткана из музыки и миражей; он воздел правую руку, и над Эльфландией воцарилась тишина.
В зеленых чащах леса замер шорох огромных листьев; умолкли легендарные птицы и звери, словно изваянные из мрамора; бурые тролли, что удирали во все лопатки в сторону Земли, все как один остановились вдруг и притихли. Тогда в безмолвии дрогнул, нарастая, то там, то здесь, тихий зовущий шепот, негромкие трели, словно бы тоскующие по тому, о чем песни поведать не в силах, звуки, подобные голосам слез, если бы только каждая крошечная водяная капля могла ожить и обрести голос, дабы поведать о законах горя. И вот все эти неясные отзвуки закружились в торжественном танце, сплетаясь в мелодию, которую призвала магическая длань повелителя Эльфландии. И говорила эта мелодия о рассвете, что поднимается над бескрайними болотами — далеко-далеко на Земле либо какой-нибудь иной планете, про которую Эльфландия не ведает; поднимается, медленно нарастая из глубин тьмы, звездного света и жгучего холода; сперва беспомощный, леденящий и безотрадный, с трудом затмевающий звезды; затемненный тенями грома, ненавистный всем порождениям мрака; стойкой, набирающей силу сверкающей волной поднимается он; и вот наступает миг торжества, и, хлынув сквозь мрак болот, в холодном воздухе разливается гордое великолепие красок, и вместе с ликованием оттенков нагрянет заря, и самые черные тучи медленно порозовеют и поплывут по сиреневому морю, и самые темные скалы, что доселе ограждали ночь, полыхнут вдруг золотистым заревом. Когда же мелодия короля-чародея ничего более не могла добавить к этому чуду, что от века оставалось чуждым эльфийским угодьям, тогда король взмахнул высоко воздетой рукою, словно скликая птиц, и призвал в Эльфландию рассвет, приманив его с одной из тех планет, что ближе всего к солнцу. И засиял восход над Эльфландией, прежде восходов не ведавшей, — свеж и прекрасен засиял он, хотя и явился из-за пределов, географией не охваченных, и принадлежал давно утраченному веку вне кругозора истории. Росы Эльфландии, повисшие на кончиках изогнутых травинок, собрались в рассветных лучах в крохотные сферы и задержали там сверкающее и удивительное великолепие небес, подобных нашим, что довелось им увидеть впервые.
А удивительный рассвет неспешно набирал силу над нездешними землями, изливая на них краски, что день ото дня на протяжении всех недель своего цветения жадно впитывают в безмолвном буйстве роскошные куртины наших нарциссов и диких роз. Незнакомый лесу отблеск заиграл на невиданных продолговатых листьях, неведомые Эльфландии тени бесшумно отделились от чудовищных древесных стволов и скользнули через травы, которым и не снился их приход; а шпили дворца, наблюдая это чудо, им, правда, в красоте уступающее, поняли тем не менее, что гость — волшебного происхождения, и ответили отблеском своих священных окон, что полыхнул над холмами эльфов, словно порыв вдохновения, и смешал розовый блик с синевою эльфийских гор. Стражи дивных вершин, что на протяжении веков зорко оглядывали мир с высоты утесов, дабы никто чужой не смел ступить в Эльфландию — с Земли ли или с какой-нибудь звезды, — стражи приметили, как зарумянилось небо, ощутив приближение рассвета, и поднесли к губам рога, и протрубили сигнал, упреждая Эльфландию о появлении чужака. Хранители девственных долин высоко подняли рога легендарных быков и вновь заиграли напев тревоги во мраке жутких пропастей, и эхо отнесло его прочь от мраморных ликов чудовищных скал, и ряды их варварского воинства повторили напев — так над Эльфландией звенел тревожный голос рога, возвещая, что нечто странное потревожило берега Волшебной Страны. Вдоль одиноких утесов замер ряд вознесенных волшебных сабель, призванных из потемневших ножен напевом рогов, дабы дать отпор врагу; и вот на землю, застывшую в тревожном ожидании, нахлынул рассвет, бескрайний и золотой, бесконечно древнее, ведомое нам таинство. И дворец призвал на помощь все чудеса свои, все заклятия и чары, и из глубины его синего льдистого сияния вспыхнуло слепящее зарево привета или ревнивого вызова, одарив Эльфландию новым великолепием, поведать о котором может только песня.
Тогда эльфийский король снова взмахнул рукою, воздетой над хрустальными зубцами короны, и стены магического дворца расступились, и явил он Лиразель немеряные пространства своего королевства. И пока пальцы короля творили это заклятие, при помощи магии увидела принцесса темно-зеленые леса и холмы Эльфландии от края до края, и торжественные бледно-голубые горы, и долины, оберегаемые таинственным племенем, и все создания легенд, что крались в сумраке под сенью огромных листьев, и шумливых, непоседливых троллей, что спешили прочь, к Земле. Она увидела, как стражи поднесли рога к губам, в то время как на рогах заиграл тот свет, что по праву можно было счесть самой гордой победой тайного искусства ее отца: свет зари, завлеченной через немыслимые пространства, дабы утешить дочь и утишить ее причуды, и отозвать фантазии ее от Земли. Она увидела поляны, где Время нежилось в праздности на протяжении веков, не иссушив ни одного лепестка среди пышных цветочных куртин; она увидела, как сквозь густую завесу красок Эльфландии на любимые ею поляны хлынул новый свет и наделил их новой красотою — подобной красоты не ведали они до тех пор, пока рассвет не проделал путь столь немыслимый, дабы слиться с заколдованными сумерками; и все это время переливались, сияли и вспыхивали дворцовые шпили, поведать о которых может только песня. От этой чарующей красоты король отвратил взор и снова заглянул в лицо дочери, надеясь прочесть благоговейное изумление, с каким станет приветствовать она роскошные родные угодья, едва фантазии ее возвратятся от полей старения и смерти, куда — увы! — забрели они, сбившись с пути. И хотя глаза Лиразель обращены были к эльфийским горам, глаза, что до странности верно отражали синеву их и тайну, однако, заглянув в эти глаза (а ведь только ради них король-эльф приманил рассвет столь далеко от его привычных путей), он увидел в их волшебных глубинах мысль о Земле! Мысль о Земле, хотя он уже воздел руку и сотворил мистический знак, дабы при помощи всего своего могущества призвать в Эльфландию диво, что примирило бы Лиразель с домом. Все владения короля-эльфа возликовали при этом, стражи на жутких утесах протрубили странные сигналы; звери и насекомые, цветы и птицы порадовались новой радостью, а здесь, в самом центре Эльфландии, дочь его думала о Земле!
Если бы только король явил принцессе любое другое чудо, а не рассвет, может статься, ему и удалось бы приманить домой ее фантазии, но, призвав в Эльфландию эту иноземную красоту, чтобы слилась она с древними чудесами Волшебной Страны, король пробудил в дочери воспоминания об утре, что приходит в неведомые ему поля, и в воображении своем Лиразель снова играла с Орионом в полях, где среди трав Англии распускались отнюдь не колдовские, земные цветы.
— Неужели этого недостаточно? — молвил король нездешним звучным магическим голосом и указал на свои бескрайние владения рукою, что умела призывать чудеса.
Лиразель вздохнула: этого было недостаточно.
И королем-чародеем овладела скорбь: только одна дочь была у него, и дочь эта вздыхала по Земле. Некогда вместе с ним Эльфландией правила королева; но она была смертной и, будучи смертной, умерла. Ибо часто уходила она к земным холмам поглядеть на боярышник в цвету или на буковый лес по осени; и хотя оставалась она в ведомых нам полях не более дня и возвращалась во дворец за пределами сумерек еще до захода нашего солнца, однако Время настигало ее всякий раз; и она увядала и вскоре умерла в Эльфландии, ибо была всего лишь смертной. И изумленные эльфы погребли ее — так, как хоронят дочерей людей. И король с дочерью остались одни, и вот теперь дочь короля вздыхала по Земле. Скорбь овладела повелителем Волшебной Страны, но, как то часто случается с людьми, из тьмы этой скорби поднялось и воспарило, распевая, над печальными его помыслами вдохновение, сверкающее смехом и радостью. Тогда встал король и воздел обе руки, и вдохновение его музыкой загремело над Эльфландией. А на гребне волны этой музыки, подобно силе моря, нахлынуло неодолимое желание вскочить и пуститься в пляс, и никто и ничто в Эльфландии не смогло ему противостоять. Король торжественно взмахнул руками, и мелодия разлилась над волшебными угодьями; и все, что рыскало по лесу либо ползало по листьям, все, что скакало среди скалистых высот либо паслось на бескрайних лугах лилий, всевозможные создания во всевозможных уголках земли и даже часовой, что охранял королевский покой, и даже одинокие стражи гор, и тролли, что во всю прыть неслись в сторону Земли, — все они затанцевали под музыку, что соткана была из дуновения весны, слетевшей на крыльях земного утра к счастливым стадам коз.
Тролли почти добрались до сумеречной границы, физиономии их уже сморщились в предвкушении того, как посмеются они над повадками людей; маленьким тщеславным созданиям не терпелось оказаться за пределами сумерек, что пролегли между Эльфландией и Землей. Но теперь они более не скакали вперед, а скользили кругами и хитрыми спиралями, увлеченные танцем, что напоминал танец комаров летним вечером над ведомыми нам полями. Степенные легендарные чудища в глубинах папоротникового леса исполняли менуэты, что ведьмы сотворили из собственных причуд и смеха на заре времен, давным-давно, в дни их юности, еще до того, как в мир пришли города. Лесные деревья с трудом вытянули из почвы окостеневшие корни, неуклюже покачались на них и затанцевали, словно бы приподнявшись на чудовищных когтях, и жуки заплясали на огромных трепещущих листьях. В заколдованном плену непроглядного мрака бесконечных пещер невиданные существа пробудились от векового сна и закружились в танце на сыром камне.
А подле короля-чародея стояла, слегка покачиваясь в лад мелодии, что закружила в танце всех волшебных созданий, принцесса Лиразель, и на лице ее играл легкий отблеск, рожденный от скрытой улыбки; ибо втайне она всегда улыбалась могуществу своей великой красоты. И вдруг король-эльф воздел одну руку еще выше и задержал ее — и по его воле все танцующие в Эльфландии замерли неподвижно, и всех волшебных созданий внезапно сковало благоговение. И вот над Эльфландией разлилась мелодия, сотканная из нот, что королю принесли блуждающие порывы вдохновения — те, что поют, проносясь сквозь прозрачную голубизну за пределами наших земных берегов, — и вся земля потонула в магии этой неслыханной музыки. Дикие твари, о которых Земля догадывается, и существа, сокрытые даже от взора преданий, не могли не запеть древние, как век, песни, что давно изгладились было из их памяти. Легендарные создания воздуха спустились вниз с головокружительных высот на дивный зов. Неведомые, немыслимые чувства растревожили спокойствие Эльфландии. Поток музыки дивными волнами бился о склоны торжественных синих эльфийских гор, пока в пропастях скал не отозвалось странное, похожее на звон бронзы эхо. На Земле не слышали ни эха, ни музыки: Ми одна нота не проникла за узкую границу сумерек, ни звука, ни шепота. Повсюду вокруг напевы набирали высоту, подобно редкостным, невиданным мотылькам, проносились через все Небесные Угодья от края до края и, словно неуловимые воспоминания, овевали блаженные души; и музыку эту услышали ангелы, но ангелам запрещено было завидовать ей. И хотя напев не достиг Земли, и хотя полям нашим никогда не доводилось внимать музыке Эльфландии, однако, как и в любую эпоху (дабы отчаяние не овладело народами Земли), жили и тогда те, что слагают песни для нужд скорби и радости. Даже до них ни шепота не донеслось из Эльфландии через границу сумерек, что убивает все звуки, однако в помыслах своих ощутили они танец волшебных нот и записали эти ноты, и земные инструменты сыграли их; только тогда и не раньше услышали мы музыку Эльфландии.
Некоторое время по воле короля-эльфа все покорные ему создания, все их желания и удивленные домыслы, страхи и мечты сонно покачивались на волнах музыки, сотканной не из земных звуков, но скорее из того зыбкого вещества, в котором плавают планеты и много чего другого, о чем ведает только магия. И вот, в то время как вся Эльфландия впивала музыку так, как наша Земля впивает ласковые дожди, король снова оборотился к дочери, и глаза его говорили: «Есть ли на свете земли прекраснее нашей?». Принцесса повернулась к отцу, чтобы заверить его: «Здесь дом мой навеки». Губы ее приоткрылись, дабы произнести эти слова, в синеве ее эльфийских глаз светилась любовь; она уже протянула к отцу точеные руки, как вдруг отец и дочь услышали звук рога — словно усталый охотник трубил из последних сил у границы Земли.

Глава 26. ОХОТНИЧИЙ РОГ АЛВЕРИКА

На север от пустынных земель продолжал свой безнадежный путь Алверик на протяжении долгих изнуряющих лет, и подхваченные ветром обрывки его серого и мрачного шатра добавляли уныния к холодным вечерам в тех краях. Когда в домах зажигались свечи и скирды сена выделялись на фоне бледно-зеленого неба темными силуэтами, обитатели одиноких хуторов слышали порою стук колотушек Нива и Зенда: в вечернем безмолвии отчетливо доносился он от той земли, по которой не ступал никто другой. Дети селян, высматривая в створчатые окна звезду, замечали, наверное, нездешний серый силуэт шатра, что взмахивал лохмотьями над самыми дальними изгородями, где мгновением раньше царили только серые сумерки. На следующее утро народ гадал и недоумевал, дети радовались и пугались, а взрослые рассказывали им предания; кое-кто украдкой разведывал окраинные пределы людских полей, боязливо заглядывая сквозь нечетко очерченные зеленые бреши в последней из изгородей (хотя обращать взгляды на восток было запрещено); так рождались слухи и неясные ожидания; и все это сливалось воедино силою изумления, что является с востока, и переходило в легенды, что жили еще много лет после этого утра; но Алверик и шатер его исчезали, словно их и не было.
Так сменялись дни и времена года, а отряд все скитался в глуши: одинокий, утративший любимую странник, зачарованный луною юноша и безумец, и старый серый шатер с длинным изогнутым шестом. Им стали известны все звезды и знакомы все четыре ветра, и дождь, и туман, и град, но желтые, приветливые огоньки окон, зазывающие ночами в тепло и уют, узнавали они только для того, чтобы сказать им «прощай». Едва загорался первый рассветный луч, едва веяло утренней прохладой, Алверик пробуждался от беспокойных снов; с ликующим воплем подскакивал Нив, и отправлялись они в путь, продолжая безумный крестовый поход, еще до того, как на притихших, смутно различимых коньках крыш появлялись первые признаки пробуждения. И каждое утро Нив предсказывал, что они непременно отыщут Эльфландию; так тянулись дни и года.
Тиль давно их покинул; Тиль, что пламенной песней пророчил друзьям победу; Тиль, чье вдохновение подбадривало Алверика в самые холодные ночи и помогало преодолеть самые каменистые тропы; однажды вечером Тиль вдруг запел о девичьих кудрях — Тиль, кому подобало бы возглавить поход. А потом, в один прекрасный день, в сумерках, когда пел черный дрозд и боярышник стоял в цвету на целые мили, он свернул к домам людей и женился, и более никогда не имел дела с отрядами скитальцев.
Лошади пали; Нив и Зенд тащили все пожитки на шесте. Миновало много лет. Однажды осенним утром Алверик покинул лагерь и отправился к домам людей. Нив и Зенд переглянулись. Для чего Алверику понадобилось разузнавать дорогу у других? Ибо каким-то непостижимым образом замутненный рассудок этих помешанных постиг цель Алверика скорее, нежели сумела бы интуиция людей здравых. Разве, чтобы направить путь его, недостаточно пророчеств Нива и того, что сообщила Зенду под присягой полная луна?
Алверик явился к домам людей; и из тех, кого расспрашивал он, очень немногие соглашались вести речи о том, что находится на востоке, а ежели заговаривал гость о землях, через которые проехал за много лет, к нему прислушивались столь же мало, как если бы Алверик сообщал, будто доводилось ему раскидывать свой шатер на разноцветных слоях воздуха, что мерцают, дрожат и темнеют у горизонта на закате. А те немногие, что отвечали Алверику, говорили одно: только магам сие ведомо.
Узнав об этом, Алверик покинул поля и изгороди и вернулся к старому серому шатру, в те края, к которым никто не обращался даже в помыслах. Нив и Зенд сидели у шатра в молчании, искоса поглядывая на предводителя, ибо видели они: Алверик не доверяет безумию и истинам, подсказанным луной. И на следующий день, когда в утренней прохладе скитальцы снялись с лагеря, Нив повел отряд, не огласив воздух ликующим криком.
И снова потянулись дни невероятного их путешествия, но не так уж много прошло недель, когда в одно прекрасное утро на Краю возделанных полей повстречался Алверику некто, чья высокая и узкая коническая шляпа и загадочный вид явственно выдавали в нем колдуна; он наполнял ведро у колодца.
— О господин мой, чье искусство вселяет в смертных страх, — молвил Алверик, — есть у меня вопрос касательно будущего, и хотел бы я его задать.
Колдун отвернулся от ведра и окинул Алверика недоверчивым взглядом, ибо оборванный вид странника никак не наводил на мысль о щедром вознаграждении, причитающемся с тех, кто по праву вопрошает грядущее. И помянул колдун щедрое вознаграждение, ровно так, как есть. И в кошельке Алверика оказалось достаточно, чтобы развеять сомнения колдуна. Потому кудесник указал туда, где над миртовыми кущами поднималась вершина его башни, и велел Алверику прийти к его дверям, когда засияет вечерняя звезда; и в этот благоприятный час он откроет перед гостем будущее.
И снова отлично поняли Нив и Зенд, что предводитель их доверился грезам и тайнам, порожденным не безумием и не луною. И покинул спутников Алверик; и помешанные остались сидеть неподвижно, не говоря ни слова, однако в помыслах их бушевали яростные видения.
Сквозь матовый воздух, поджидающий вечернюю звезду, Алверик прошел через возделанные людьми поля и приблизился к почерневшей дубовой двери башни мага; с каждым порывом ветра о дверь колотились миртовые ветви. Юный ученик чародея отворил гостю и по ветхим деревянным ступеням, крысам знакомым лучше, чем людям, провел Алверика в верхние покои колдуна.
Чародей облачен был в черный шелковый плащ, который почитал необходимою данью будущему; без такового он ни в жизнь не стал бы вопрошать грядущие годы. Едва юный ученик ушел, колдун обратился к некоему фолианту, что покоился на высоком столике, и, переведя взгляд от фолианта на Алверика, осведомился, что именно гость желает узнать о будущем. И спросил Алверик, как ему добраться до Эльфландии. Тогда чародей открыл потемневший переплет великой книги и принялся перелистывать страницы, и очень долго страницы под рукою его оставались абсолютно чисты, однако далее в книге появилось немало записей, подобных которым Алверику не приходилось видеть. И пояснил колдун, что такого рода книги повествуют обо всем на свете, однако он, заинтересованный только в грядущем, не нуждается в письменах прошлого и потому обзавелся книгой, что говорит только о будущем; хотя мог бы выписать и другие из Колледжа Чародейства, ежели бы дал себе труд изучать безрассудства, людьми уже совершенные.
Некоторое время колдун сосредоточенно читал свою книгу, и Алверик услышал, как крысы тихо возвращаются к улицам и домам, что прогрызли в ступенях лестницы. Но вот кудесник отыскал в летописи будущего то, что искал, и сообщил гостю, что в книге сей сказана никогда он, Алверик, не достигнет Эльфландии, пока при нем волшебный меч.
Выслушав это, Алверик вручил чародею причитающееся щедрое вознаграждение и ушел, весьма опечаленный. Ибо знал он, что опасностям Эльфландии ни один обычный клинок, откованный на наковальнях людей, противостоять не в силах. Он не догадывался, что заключенная в мече магия, подобно молнии, оставляет в воздухе привкус и запах, что проникают сквозь сумеречную преграду и разливаются над Эльфландией; не догадывался он и о том, что именно так король-эльф узнает о его приближении и отводит от чужака свои границы, дабы Алверик не тревожил более его царство; однако скиталец поверил в то, что прочел ему чародей из книги, и потому побрел прочь, весьма опечаленный. Предоставив дубовую лестницу времени и крысам, он вышел из миртовой рощи, миновал поля людей и возвратился к тому меланхоличному месту, где серый шатер его скорбно повисал над пустошью, унылый и безмолвный, как и сидящие рядом Нив и Зенд. И тогда скитальцы повернули и двинулись на юг, ибо теперь все пути казались Алверику одинаково безнадежными: он не соглашался отказаться от меча и бросить вызов волшебным опасностям без волшебной поддержки.
Нив и Зенд молча повиновались предводителю, более не направляя его путь бредовыми пророчествами либо откровениями, подсказанными луной, ибо они видели, что Алверик внял совету другого.
Скитаясь в одиночестве долгими и трудными путями, они далеко продвинулись на юг, но граница Эльфландии с густою завесой сумерек так и не показалась; однако Алверик упрямо не желал отказываться от меча, ибо справедливо полагал он, что Эльфландия страшится силы магического лезвия и мало у него надежды вернуть Лиразель при помощи клинка, внушающего ужас только смертным. Спустя какое-то время Нив снова принялся предрекать будущее, и в ночи полнолуния Зенд опять взял за привычку возвращаться в шатер крайне поздно и будить Алверика своими откровениями. И несмотря на ореол тайны, окружающий Зенда, когда говорил он, и несмотря на восторженный экстаз пророчествующего Нива, Алверик знал теперь, что откровения и пророчества пусты и лживы и ни одно из них никогда не приведет его к Эльфландии. Обремененный безотрадным этим знанием, он все-таки по-прежнему снимался с лагеря на рассвете, по-прежнему двигался вперед через пустынные земли, по-прежнему искал границу — и так проходили месяцы.
И вот однажды вечером на окраине Земли, на дикой и неухоженной вересковой пустоши, сбегавшей вниз до самой каменистой равнины, где отряд встал лагерем, Алверик увидел некую особу в ведьминской шляпе и плаще, что подметала пустошь метлой. При каждом взмахе метлы вересковая пустошь отступала от ведомых нам полей все дальше и дальше, к каменистой равнине, на восток, в сторону Эльфландии. При каждом могучем взмахе ветер относил огромные клубы сухой черной земли и песка в сторону Алверика. Алверик покинул свой жалкий лагерь, направился к женщине, остановился подле и стал следить за тем, как она подметает, но все с тем же рвением предавалась она своему усердному занятию и, скрытая облаком пыли, удалялась от ведомых нам полей, подметая и подметая на ходу. Однако вскоре особа сия подняла взгляд (занятия своего, впрочем, не прерывая) и поглядела на Алверика, и странник узнал в ней ведьму Зирундерель. Спустя столько лет снова увидел он ведьму, она же приметила под развевающимися лохмотьями плаща тот самый меч, что некогда отковала для него на своем холме. Кожаные ножны не могли скрыть от глаз Зирундерель, что перед нею — тот самый меч, ибо она узнала привкус магии, что поднимался от меча неуловимой струйкой и разливался в вечернем воздухе.
— Матушка ведьма! — воскликнул Алверик.
И ведьма низко присела в реверансе, невзирая на то, что обладала магической силой, и невзирая на то, что годы, канувшие в никуда еще до отца Алверика, весьма ее состарили; и хотя многие в Эрле к тому времени позабыли своего правителя, однако Зирундерель не забыла.
Алверик спросил ведьму, что делает она тут с метлой, на вересковой пустоши, в преддверии ночи.
— Подметаю мир, — отозвалась ведьма.
И подивился Алверик, гадая, что за негодный сор выметает она из мира вместе с серой пылью; пыль тоскливо кружилась в нескончаемом круговороте, скользя над полями людей и медленно утекая во тьму, что сгущалась за пределами наших берегов.
— Для чего ты подметаешь мир, матушка ведьма? — спросил он.
— Есть в мире много такого, чего быть не должно, — сообщила Зирундерель.
Тогда Алверик печально поглядел на клубящиеся серые облака, что поднимались от ее метлы и уплывали в сторону Эльфландии.
— Матушка ведьма, — спросил он, — могу ли и я покинуть мир? Двенадцать лет искал я Эльфландию, но так и не увидел отблеска эльфийских гор.
И старая ведьма посмотрела на странника сочувственно и перевела взор на меч.
— Он страшится моей магии, — молвила Зирундерель, и нечто загадочное вспыхнуло в глазах ее при этих словах или, может быть, тайная мысль.
— Кто? — переспросил Алверик.
И Зирундерель опустила взгляд.
— Король, — отвечала она.
И поведала ведьма Алверику, что монарх-чародей привык отступать от всего, что однажды одержало над ним верх, и, отступая, отводит прочь все, чем владеет, не терпя присутствия магии, способной соперничать с его собственной.
Но не верилось Алверику, что властелин столь могущественный такое большое значение придает магии, заключенной в его, Алверика, потертых черных ножнах.
— Да уж он таков, — отвечала Зирундерель.
Но по-прежнему не верилось Алверику, что король-эльф заставил отступить Эльфландию.
— Это он может, — заверила ведьма.
Однако и теперь Алверик готов был бросить вызов грозному королю и всей его магической власти; но и колдун, и ведьма упредили его, что пока при нем волшебный меч, в Эльфландию странник не вступит, а как пройти безоружному через жуткий лес, преградивший путь к чудесному дворцу? Ибо отправиться туда с клинком, откованным на наковальнях людей, — все равно что отправиться безоружному.
— Матушка ведьма, — воскликнул Алверик, — неужели так и не удастся мне снова вступить в Эльфландию?
Неизбывная тоска и горе, прозвучавшие в его голосе, растрогали сердце ведьмы и пробудили в нем магическую жалость.
— Удастся, — отвечала Зирундерель.
В унылом вечернем сумраке стоял там Алверик, предаваясь отчаянию и грезам о Лиразель. Ведьма же извлекла из-под плаща маленькую поддельную гирю, что некогда похитила у булочника.
— Проведи вот этим вдоль лезвия меча, — посоветовала Зирундерель, — от самого острия до рукояти — и клинок окажется расколдован, и король ни за что не узнает меча.
— Но поможет ли мне подобный меч в битве? — вопросил Алверик.
— Нет, — отозвалась ведьма. — Но как только пересечешь сумеречную границу, возьми этот манускрипт и протри им лезвие везде, где касалась клинка поддельная гиря. — Зирундерель снова порылась в складках плаща и извлекла на свет пергаментный свиток с начертанной на нем поэмой. — Это зачарует меч снова, — сообщила ведьма.
И Алверик взял поддельную гирю и манускрипт.
— Не давай им соприкасаться, — предупредила ведьма.
И Алверик развел руки как можно дальше.
— Как только ты окажешься по ту сторону преграды, — проговорила Зирундерель, — король может переносить Эльфландию куда угодно, но и ты, и меч останетесь в пределах Волшебной Страны.
— Матушка ведьма, — проговорил Алверик, — не рассердится ли на тебя король, ежели я все это проделаю?
— Рассердится! — воскликнула Зирундерель. — Рассердится? Он рассвирепеет и придет в самую что ни на есть неуемную ярость, которая не снилась и тиграм.
— Не хотел бы я навлечь это на тебя, матушка ведьма, — промолвил Алверик.
— Ха! — отозвалась Зирундерель. — Мне-то что?
Ночь сгущалась, в воздухе и над болотами разливалась непроглядная мгла, подобная черному плащу ведьмы. Ведьма расхохоталась и отступила в темноту. Очень скоро ночь превратилась в средоточие мрака и смеха; ведьмы же Алверик больше не видел.
Тогда Алверик повернул к лагерю на каменистой равнине, на свет одинокого костра.
И едва над пустошью засияло утро и отблеск заиграл на никчемных каменных глыбах, Алверик взял в руки поддельную гирю и осторожно провел ею по лезвию меча с обеих сторон, снимая чары с клинка от острия до рукояти. Проделал он это в шатре, пока остальные спали: Алверик надеялся скрыть от своих спутников, что ищет помощи, которая берет начало не в бредовых пророчествах Нива и не в откровениях, доверенных Зенду луною.
Однако беспокойный сон безумца не столь глубок, чтобы одержимый Нив не проследил за Алвериком краем хитрого глаза, заслышав, как тихо скребет по лезвию поддельная гиря.
Когда же Алверик втайне проделал это и втайне же был уличен, он окликнул своих спутников, и те явились и свернули изорванный шатер, и подхватили длинный шест, и подвесили на него свои жалкие пожитки, и Алверик двинулся дальше вдоль края ведомых нам полей, и не терпелось ему оказаться наконец в той земле, что ускользала от него столь долго. Нив и Зенд брели вслед за ним, неся промеж себя шест: с шеста свисали тюки, и лохмотья развевались по ветру.
Они прошли немного вглубь земли, к домам людей, дабы закупить съестные припасы; и после полудня приобрели они необходимое у селянина, живущего в одинокой хижине столь близко от границы ведомых нам полей, что, должно быть, его дом был в видимом мире самым крайним. Там закупили странники хлеба и овсяной муки, и сыра, и копченой ветчины, и другие тому подобные вещи и сложили еду в мешки, и подвесили мешки на шест, и распрощались с селянином, и двинулись прочь и от его полей, и от прочих полей людей. И едва сгустился вечер, увидели они, как прямо над изгородью, освещая землю мягким нездешним заревом, что этой земле явно не принадлежало, раскинулась сумеречная преграда, заветная граница Эльфландии.
— Лиразель! — воскликнул Алверик, обнажил меч и решительно ступил в сумерки. Нив и Зенд последовали за ним: все их подозрения вспыхнули пламенем ревности — ревности к озарению и магии, им не принадлежащим.
Алверик позвал Лиразель; затем, не полагаясь на силу голоса в этой бескрайней непонятной земле, он взял в руки охотничий рог, что висел на ремне у пояса, поднес его к губам и, измученный годами странствий, устало затрубил. Алверик стоял в завесе сумерек; рог сиял в свете Эльфландии.
Но Нив и Зенд выронили шест в эти неземные сумерки, где он и остался лежать, словно обломок кораблекрушения в каком-нибудь не отмеченном на карте море, и крепко вцепились в своего господина.
— Земля грез! — объявил Нив. — Разве моих грез недостаточно?
— Там нет луны! — закричал Зенд.
Алверик ударил Зенда мечом по плечу, но клинок был расколдован и туп и почти не повредил ему. Тогда оба безумца схватились за меч и потащили Алверика назад. Кто бы мог поверить, что помешанный наделен подобною силой? Безумцы снова вытолкнули Алверика в ведомые нам поля, где эти двое оставались непонятными чужаками и ревновали ко всему непонятному и чужому; и увели его прочь от бледно-голубых гор. Так и не довелось ему вступить в Эльфландию.
Но охотничий рог Алверика пронзил край сумеречной преграды и растревожил воздух Эльфландии, и в сонном покое Волшебной Страны прозвучала долгая, скорбная земная нота: зов этого рога и услышала Лиразель, говоря с отцом.

Глава 27. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛУРУЛУ

Над деревушкой Эрл и над замком прошествовала весна; во всякий уголок и во всякую трещину заглянула она: ласковое благословение освятило даже воздух и выманило на свет каждую живую тварь, не обойдя даже крохотные растения, поселившиеся в самых укромных местах, под стрехами крыш, в щелях старых бочек или вдоль прослоек штукатурки, что удерживали древние ряды камней. На протяжении этих месяцев Орион не охотился на единорогов; разумеется, он понятия не имел о том, в какое время года единороги в Эльфландии обзаводятся потомством, ибо в Волшебной Стране ход времени иной, нежели здесь; однако от бессчетных поколений земных своих предков юноша унаследовал некое внутреннее убеждение, запрещающее ему охотиться за кем бы то ни было в дивную пору цветов и песен. Потому Орион обхаживал своих гончих и то и дело поглядывал в сторону холмов, всякий день поджидая возвращения Лурулу.
Но вот миновала весна, и распустились цветы лета, но по-прежнему о тролле не было ни слуху ни духу, ибо над лощинами Эльфландии время идет не так, как над полями людей. Орион долго вглядывался в угасающие вечерние сумерки, пока очертания холмов не терялись во мраке, но так и не довелось ему увидеть круглые головки троллей, резво скачущих через холмы.
И вот от холодных земель налетели, стеная, долгие осенние ветра. Орион же по-прежнему высматривал троллей; и вот туман и хоровод листьев воззвали к сердцу охотника. Гончие скулили, тоскуя по открытым равнинам и по росчерку следа, что, словно таинственная тропа, пересекает широкий мир, однако Орион упрямо не желал охотиться ни на кого, кроме единорогов, и все поджидал Лурулу.
В один из этих земных дней, когда в воздухе ощущалось угрожающее дыхание мороза и на небе пылало алое закатное зарево, беседа Лурулу с троллями подошла в лесу к концу, и маленькие резвые создания, за которыми не угнаться и зайцам, в два счета добрались до сумеречной преграды. Те обитатели наших полей, что глядели (нечасто случалось это с ними!) в сторону таинственной границы, где заканчивалась Земля, могли бы увидеть причудливые силуэты проворных троллей, что серой тенью шмыгнули сквозь вечерние сумерки. Тролли появлялись один за одним: они перелетали через границу сумерек в головокружительном прыжке и с размаху шлепались на землю. Приземлившись столь бесцеремонно в наших полях, они устремлялись дальше, весело подскакивая, кувыркаясь в воздухе, порою переходя на бег и то и дело разражаясь нахальным хохотом, ибо полагали, что именно так и следует вступать на планету никак не из самых малых.
Тролли прошелестели мимо хижин, словно ветер сквозь солому, и никто из заслышавших легкий шорох не ведал, сколь необычны промчавшиеся чужаки; никто, кроме собак, конечно, дело которых — сторожить; уж собаки-то знают, насколько чужд человеку тот или иной проходящий мимо. На цыган, бродяг и на всех тех, у кого нет своего дома, собаки лают, едва завидев; диких обитателей леса псы облаивают с еще большим отвращением, ибо отлично ведомо псам дерзкое презрение, с которым эти твари относятся к человеку; на окруженного ореолом тайны лиса, любителя дальних странствий, собаки лают не в пример яростнее. Однако никогда не лаяли псы с таким отвращением и яростью, как в ту ночь; многим селянам подумалось, что собака их захлебнулась лаем.
Резво скача через поля и не задержавшись ни на мгновение, дабы посмеяться над удирающими в испуге неуклюжими овцами, ибо тролли приберегали смех свой для человека, собратья Лурулу очень скоро добрались до меловых холмов над долиной Эрл. Внизу, в долине, ночь и дым человеческого жилья сливались в единую серую массу. И не ведая, сколь пустяковые причины порождают дым — там селянка кипятит чайник, тут кто-то высушивает одежду ребенка, либо несколько стариков согревают вечером руки, — не ведая всего этого, тролли воздержались от смеха, хотя намеревались похохотать всласть, едва столкнутся с творениями рук человеческих. Может быть, даже тролли, чьи самые серьезные мысли отделены от смеха самой что ни на есть тонкою преградой, — может быть, даже они слегка преисполнились благоговения: столь близок и непонятен был человек, уснувший в своей деревушке, со всех сторон окутанный дымом. Однако благоговение в легкомысленных этих головах задерживалось не дольше, чем белка — на конце тонкой веточки.
Но вот, вдоволь налюбовавшись на долину, тролли подняли глаза: небо на западе все еще сияло над последними отблесками сумерек, словно узкая полоска красок и меркнущего света — полоска столь дивная, что подумалось троллям, будто по другую сторону долины раскинулась еще одна Эльфландия и целых две матово-прозрачных магических эльфийских земли окаймляют долину и примыкающие к ней поля людей. Тролли расселись на склоне холма и поглядели на запад, и следующее, что они увидели, была звезда: у самого западного горизонта сияла Венера, до краев наполненная синевой. Тролли все как один поклонились прекрасному бледно-голубому незнакомцу бессчетное количество раз; ибо хотя учтивостью тролли не отличались, они видели, что Вечерняя Звезда Земле не принадлежит и к делам людей отношения не имеет, и решили, что Венера явилась из неведомых им эльфийских угодьев в западной части мира. А тем временем зажигались все новые и новые звезды — пока тролли не испугались, ибо ничего не знали они об этих сверкающих странниках, что крадучись выбирались из тьмы и вспыхивали огнем. Сперва сородичи Лурулу объявили: «Троллей на свете куда больше, чем звезд» — и утешились, ибо весьма доверяли численному превосходству. Но очень скоро звезд оказалось больше, чем троллей, и тролли, рассевшиеся в темноте под этими бесчисленными сонмами, почувствовали себя неуютно. Однако гости из Волшебной Страны тут же напрочь позабыли о своих нелепых страхах, ибо никакая мысль не задерживалась в маленьких головах надолго. Вместо того тролли обратили свое непостоянное внимание на желтые огоньки, что светились там и тут между ними и серой завесой: там, совсем близко к троллям, стояло несколько человеческих хижин, средоточия тепла и уюта. Мимо пролетел жук; тролли прикусили языки, прислушиваясь, не скажет ли чего; но жук с гудением пронесся мимо, направляясь домой, и языка его тролли не поняли. Вдалеке не умолкая гавкала собака, тревожная нота будила глубокое безмолвие ночи. Троллей собачий лай весьма разозлил, ибо они почувствовали: пес готов встать между ними и человеком. Потом из мрака выскользнуло мягкое белое облачко и опустилось на ветку дерева, и склонило голову налево, и поглядело на троллей, затем склонило голову направо и поглядело на них в новом ракурсе, а затем снова налево, потому что чужаки внушали явное подозрение. «Сова», — сообщил Лурулу; но многим, помимо Лурулу, уже доводилось видеть эту птицу, ибо сова частенько летает вдоль границы Эльфландии. Скоро сова упорхнула, и тролли услышали, как птица охотится над холмами и лощинами; а затем все звуки смолкли, кроме голосов людей, резких криков детей и лая пса, что упреждал людей о приходе троллей. «Разумная тварь», — сказали тролли о сове, ибо им по душе пришелся совиный клич; голоса же людей и лай собаки показались маленьким созданиям утомительной бессмыслицей.
То и дело тролли замечали огонек запоздалого путника, что шагал через холмы, направляясь в Эрл, а порою слышали песню, так подбадривали себя в ночном безмолвии те, у кого фонаря не было. А Вечерняя Звезда тем временем разгоралась все ярче, и вековые деревья делались все темнее.
Затем из-под завесы дыма и тумана над ручьем, из самых недр воцарившейся в долине ночи загремел вдруг бронзовый колокол фриара. Ночь и склоны Эрла, и темные холмы отозвались эхом; эхо докатилось до троллей, словно бы бросая вызов и им, и прочим проклятым тварям, и разгуливающим по свету духам, и телам, фриаром не благословленным.
Торжественный отзвук эха, что разносился в ночи с каждым тяжелым ударом священного колокола, подбодрил отряд троллей, затерянный среди непонятных земных угодьев, ибо все торжественное неизменно приводит троллей в настроение крайне легкомысленное. Они развеселились и захихикали промеж себя.
А пока тролли следили звездное воинство, гадая, дружелюбно ли оно настроено, небо приобрело синеватый стальной оттенок, восточные звезды померкли, туман и дым людских жилищ побелели, и лучистое зарево коснулось противоположного края долины: над холмами за спиною у троллей вставала луна. Тогда в священной обители фриара запели голоса, повторяя слова лунной заутрени; так полагалось петь ночами полной луны, пока луна стояла совсем низко у горизонта — обряд этот назывался утром луны. Колокол стих, случайные голоса более не слышались, бдительного пса в долине хозяева заставили умолкнуть; одинокая, торжественная и печальная песнь воспарила над свечами в квадратной и тесной обители, сложенной из серого камня людьми, что давным-давно ушли в небытие. Луна поднималась все выше, и вместе с нею нарастала бесконечно-торжественная песнь: печальная, словно ночь, загадочная, словно полная луна, исполненная глубокого смысла, что самые серьезные раздумья троллей охватить не в силах. И тролли, все как один, вскочили на ноги, подпрыгнули над заиндевелой травою холмов и толпою хлынули в долину — посмеяться над повадками людей, поиздеваться над священными их реликвиями и поглядеть, устоит ли их пение против тролльего легкомыслия.
Вспугнутые кролики удирали во все лопатки перед их стремительным натиском; собратья Лурулу провожали робких зверьков взрывами смеха. С востока на запад пронесся сверкающий метеор, догоняя солнце, — не то знамением, упреждая деревушку Эрл, что к домам людей приближается народ из-за земных пределов, не то повинуясь некоему закону природы. Троллям же показалось, что упала одна из надменных звезд, и возликовали они с типично эльфийским легкомыслием.
Так, хихикая, тролли выскочили из темноты и промчались по деревенской улице — невидимые, подобно диким обитателям лесов и полей, что рыщут во мраке. Лурулу привел сородичей к голубятне, и все они шумной толпою вскарабкались туда. По деревне прошел слух, будто в голубятню запрыгнула лиса, однако слухи улеглись, едва голуби возвратились к своим домам, и народ Эрла до самого утра не подозревал, что в деревню явилось нечто из-за пределов Земли.
Теснясь и толкаясь, словно поросята вдоль края корыта, тролли бурою массой затопили пол голубятни. И вот над ними потекло время, ровно так же, как над всеми обитателями Земли. Тролли отлично знали (хоть ум им был дан невеликий), что, пересекая границу сумерек, они навлекают на себя разрушительное влияние Времени. Всяк, кто живет у самого края какой бы то ни было опасности, не остается в неведении относительно нависшей угрозы; как кролики в высоких скалах осознают, сколь опасен отвесный утес, так и те, кто обитает у самых границ Земли, отлично знают, сколь опасно время. Однако же тролли явились. Чудеса Земли оказались для них слишком соблазнительною приманкой. Разве не растрачивают юноши молодость точно так же, как тролли проматывали бессмертие?
Лурулу показал собратьям, как ненадолго задержать время, которое иначе воспользуется каждым мгновением, чтобы их состарить, и закружит в беспокойном вихре, и не отпустит до утра — таков уж неугомонный нрав Земли. Затем Лурулу подтянул к себе колени и закрыл глаза, и улегся неподвижно. Это сон, сообщил он троллям; и упредив их, что дышать желательно не переставать, хотя во всех прочих отношениях полагается оставаться неподвижным, он заснул всерьез; и после нескольких неудачных попыток бурые тролли последовали его примеру.
Когда же взошло солнце, разбудив всех обитателей земли, долгие лучи хлынули в тридцать окошек, и птицы и тролли разом проснулись. Тролли толпою устремились к окнам — полюбоваться на Землю, а голуби вспорхнули к балкам и оттуда принялись искоса поглядывать на чужаков. Там тролли бы и остались; сбившись в беспорядочную кучу, они взбирались друг другу на плечи и загораживали окна, жадно изучая разнообразие и беспокойную круговерть Земли и находя, что воистину не лгут самые невероятные байки, принесенные странниками из наших полей; и хотя Лурулу не раз и не два напомнил собратьям о деле, те напрочь позабыли о заносчивых единорогах, на которых им предстояло охотиться с собаками.
Однако очень скоро Лурулу заставил собратьев спуститься с чердака и повел на псарню. Тролли вскарабкались на высокий забор и сверху оглядели собак.
Едва псы приметили невиданные головы, торчавшие из-за частокола, они разразились оглушительным лаем. И люди немедленно подоспели поглядеть, что встревожило гончих. И увидели селяне рассевшихся на заборе троллей, и сказали селяне друг другу, и то же повторили все, кто слышал: «В Эрл пришла магия».

Глава 28. ГЛАВА ОБ ОХОТЕ НА ВДИНОРОГОВ

Никому в Эрле важные дела не помешали в то утро пойти и поглядеть своими глазами на только что прибывшую из Эльфландии магию и сравнить живых троллей с тем, что рассказывали про них соседи. Долго глазели селяне Эрла на троллей, а тролли — на селян Эрла, и всласть повеселились и те, и другие; ибо, как это часто случается с умами неравноценного объема, немало позабавили они друг друга. И обитатели долины нашли нахальные ужимки бурых троллей, проворных и нагих, ничуть не менее нелепыми, ничуть не менее достойными насмешки, нежели троллям показались респектабельные высокие шляпы, невиданные одежды и важный вид поселян.
Очень скоро явился и Орион, и жители деревни почтительно сняли высокие узкие шляпы; и хотя тролли готовы были посмеяться и над правителем Эрла, Лурулу отыскал свой хлыст и с его помощью заставил толпу непутевых собратьев оказать Ориону подобающие почести — так, как принято в Эльфландии приветствовать владык королевского дома.
Когда же наступил полдень, то есть час обеда, селяне покинули псарню и разошлись по домам, хором превознося до небес магию, что наконец-то явилась в Эрл.
В последующие дни гончие Ориона убедились, что гоняться за троллем — труд напрасный, а рычать на тролля неразумно. Ибо впридачу к их чисто эльфийской резвости, тролли умеют высоко подскакивать в воздух, прямо над головами собак; а когда каждому троллю выдали по хлысту, маленькие создания получили возможность отплатить за рычание метким ударом. Ни один обитатель Земли не мог похвастаться подобною меткостью, кроме тех, чьи предки на протяжении многих поколений приставлены были к гончим доезжачими.
И вот однажды утром Орион явился к голубятне спозаранку и окликнул Лурулу, и тот выгнал собратьев за порог, и они поспешили на псарню, и Орион распахнул двери и всех повел на восток через меловые холмы. Гончие держались вместе, а тролли, вооруженные хлыстами, бежали рядом — так несколько колли пасут стадо овец. Отряд отправился к границе Эльфландии, дабы подстеречь единорогов, когда те выйдут из сумерек попастись вечером на земной траве. И едва земной вечер смягчил очертания ведомых нам полей, охотники добрались до опаловой границы, что отгораживает те поля от Эльфландии. Там затаились они, поджидая могучих единорогов, пока над Землею сгущалась тьма. Подле каждой гончей стоял тролль, правая рука тролля лежала на загривке либо на боку пса, успокаивая его и унимая, и удерживая на месте, в то время как левая рука крепко сжимала хлыст. Необычный отряд замер у плетня; по мере того как угасали последние отблески света, неподвижные силуэты казались все темнее. Когда же земные угодья померкли и стихли достаточно, на придирчивый единорожий вкус, статные создания тихо проскользнули сквозь сумеречную преграду и далеко зашли в земные поля, прежде чем тролли позволили своим гончим тронуться с места. Потому, когда Орион подал сигнал, охотники с легкостью отсекли одного из единорогов от его эльфийского дома и погнали всхрапывающую добычу через те поля, что отданы в удел людям. И вот над магическим галопом гордого зверя и над гончими, опьяненными волшебным запахом, и над подпрыгивающими, едва ли не парящими в воздухе троллями сомкнулась ночь.
Когда же галки, что расселись на самых высоких башнях Эрла, приметили над заиндевелыми полями алый ободок солнца, Орион спустился с холмов вместе со своими гончими и троллями, неся превосходную голову, лучше которой охотнику за единорогами и желать нечего. Очень скоро гончие, усталые, но довольные, свернулись в своих конурах, а Орион улегся в постель; тролли же на своей голубятне понемногу начали ощущать то, что ни один из них, кроме Лурулу, доселе не чувствовал, — тягостное, изнуряющее бремя времени.
Орион проспал весь день, а вместе с ним и гончие; ни одному псу не было дела, с какой стати он спит и как именно. Троллей же одолевало беспокойство: они изо всех сил старались заснуть как можно быстрее в надежде защититься хотя бы отчасти от яростного натиска времени — гости из Эльфландии опасались, что время уже угрожающе подступило к ним. А вечером, пока все они спали — гончие, тролли и Орион, — в кузнице Нарла снова сошелся Парламент Эрла.
Из кузницы во внутренние покои прошествовали, потирая руки и улыбаясь, двенадцать стариков — пышущие здоровьем, разрумянившиеся от резкого северного ветра и собственных развеселых предчувствий: очень довольные тем, что правитель их наконец-то проявил себя чародеем, они предвидели великие события, что грядут в Эрл.
— Народ, — обратился Нарл ко всем собравшимся, называя их так по древнему обычаю, — разве не наступили для нас и для нашей долины отрадные дни? Глядите: все сбывается, что замыслили мы встарь. Ибо правитель наш воистину наделен магией, как мы того и желали, и волшебные твари явились к нему из нездешних угодьев, и все они повинуются его воле.
— Воистину так, — подтвердили все, кроме Гасика, торговца скотом.
Деревушка Эрл, маленькая и древняя, лежала вдали от наезженных путей, запертая в глубокой долине; ни малейшего следа не довелось ей оставить в истории; но двенадцать парламентариев всей душою любили свое село и мечтали его прославить. Теперь же возликовали они, внимая словам Нарла.
— Какая другая деревня, — молвил кузнец, — сносится с нездешним миром?
Но Гасик, хотя и разделял радость односельчан, все-таки поднялся на ноги, едва общее ликование слегка поутихло.
— Немало невиданных тварей, — молвил он, — нагрянуло в нашу деревню из нездешних угодьев. Может статься, люди и обычаи ведомых нам полей все-таки лучше.
Однако От и Трель с презрением отнеслись к подобным речам.
— Магия не в пример лучше, — объявили все.
И Гасик снова замолчал и более не поднимал голоса против столь многих; и по кругу заходили чаши с медом, и все принялись толковать о славе Эрла; и Гасик позабыл о своем дурном настроении и о страхах, дурным настроением подсказанных.
До глубокой ночи веселились парламентарии: они пили мед и с его безыскусной помощью заглядывали в грядущие года так далеко, как только может проникнуть взор человеческий. Однако радовались и ликовали они с оглядкой, осмотрительно понизив голос, дабы не услышал их бдительный фриар; ибо радость пришла к селянам из тех краев, которым самая мысль о спасении была заказана, и надежды свои возложили селяне встарь на магию, протешу которой (как превосходно они знали) гневно гудела по вечерам каждая нота фриарова колокола. Парламентарии разошлись поздно, восхваляя магию приглушенными голосами, и возвратились к домам своим, постаравшись остаться незамеченными, ибо опасались проклятия, что фриар обрушил на головы единорогов, и боялись, как бы их, парламентариев, собственные имена не оказались вплетены в одно из проклятий, призванных сим достойным на созданий магических.
На следующий день Орион дал своим гончим отдых, а тролли и обитатели Эрла глазели друг на друга. Но день спустя Орион взял в руки меч, собрал отряд троллей и свору псов, и все они снова отправились далеко за холмы, к туманной опаловой границе, дабы подстеречь единорогов, что выходят из сумерек вечерами.
Они приблизились к границе достаточно далеко от того места, где вспугнули добычу только тремя вечерами раньше. Болтливые тролли указывали Ориону путь: уж они-то отлично знали излюбленные пастбища необщительных единорогов. И вот наступил земной вечер, бескрайний и безмолвный, и все вокруг поблекло, сливаясь с сумерками; но не услышали охотники поступи единорогов и не приметили ослепительно-белого отблеска. Однако же тролли хорошо знали свое дело: когда Орион уже отчаялся было поохотиться этой ночью и показалось ему, что в вечерней мгле нет ни души, на земном краю сумерек, где только мгновение назад не было ровным счетом ничего, возник единорог. Очень скоро зверь медленно двинулся вперед сквозь земную траву и удалился в поля людей на несколько ярдов.
За ним последовал другой и тоже отошел на несколько ярдов; и оба замерли, словно статуи, на пятнадцать наших земных минут: двигались только уши. Все это время тролли успокаивали гончих, что затаились под плетнем ведомых нам полей. Тьма почти скрыла их, когда единороги наконец стронулись с места. И как только самый крупный удалился от границы на достаточное расстояние, тролли спустили гончих со своры и с пронзительными насмешливыми воплями помчались вместе с псами вдогонку за единорогом, ничуть не сомневаясь, что надменная голова зверя у них уже почти что в руках.
Но хотя цепкие крохотные умы троллей узнали о Земле уже немало, они еще не успели постичь изменчивость луны. Темнота оказалась для троллей внове, и собак они очень скоро растеряли. Одержимый охотой Орион выбрал неподходящую ночь, мгла стояла непроглядная, луна вышла только под утро. Очень скоро отстал и он.
Ориону не составило труда собрать троллей: в ночи тут и там слышались их легкомысленные вопли. Собратья Лурулу послушно явились на рог, но ни одна из гончих не оставила бы пряного магического следа ради охотничьего рога какого-то там смертного. Усталые псы добрели домой на следующий день: единорога они упустили.
И в то время как вечером после охоты каждый тролль обхаживал и кормил свою гончую, и раскладывал для нее охапку соломы, и расчесывал шерсть, и вынимал из лап колючки, и выпутывал из ушей репьи, Лурулу сидел в одиночестве, на протяжении целых часов напрягая свой крохотный сметливый ум, подобный маленькой яркой искре зажигательного стекла, над одним вопросом. Вопрос, над которым размышлял Лурулу поздней ночью, заключался в том, как охотиться на единорогов с гончими в полной темноте. И к полуночи в эльфийском уме тролля созрел ясный план.

Глава 29. О ТОМ, КАК ЗАМАНИЛИ НАРОД БОЛОТ

На закате следующего дня возможно было бы при желании заметить одинокого путника, направляющегося к болотам, что раскинулись вдоль хуторских окраин на юго-востоке, в некотором отдалении от Эрла — жуткая пустошь протянулась до самого горизонта и даже через границу, в угодья Эльфландии. Свет над землею медленно угасал; трясины зловеще поблескивали.
Столь черны были благопристойные одежды и высокая степенная шляпа путника, что издалека заметили бы его на фоне поблекшей зелени полей, пока спускался он в вечерних сумерках к самому краю болот. Только некому было заметить его в такой час близ нехоженого сего места, ибо в полях ощущалось уже угрожающее приближение темноты, все до одной коровы давно вернулись в хлев, а селяне — в теплые дома; и путник шагал в полном одиночестве. Очень скоро дошел он неверными тропами до тростников и хрупких камышей; ветер рассказывал им предания, что для человека — не более чем пустой звук, бесконечные истории холода и древние легенды дождей. Темнеющие нагорья остались далеко позади: путник видел, как в той стороне, где возвышались дома, замерцали огни. Он шагал с видом сосредоточенным и серьезным, как и подобает тому, у кого к людям неотложное дело; однако дома людей оставил он за спиною и направлялся туда, куда не забредал никто из смертных; путь его лежал отнюдь не к деревне и не к одинокой хижине, ибо болото уводило прямо в Эльфландию. Между ним и туманной границей, что отделяет Землю от Эльфландии, не было ни души, и однако путник шел все вперед и вперед, словно обремененный поручением крайней важности. При каждом степенном шаге вздрагивали яркие мхи, и болото, казалось, вот-вот готово было поглотить чужака, и респектабельный его посох глубоко погружался в ил, не давая ему ни малейшей поддержки; однако же путника, казалось, не заботило ничто, кроме собственной торжественной поступи. Так шествовал он через смертоносную трясину столь церемонно, как то подобает разве что медленной процессии, когда по праздничным дням старейшины открывают ярмарку и самый уважаемый благословляет торговлю, и все селяне стекаются к прилавкам и обмениваются товаром.
Порхая в воздухе вверх-вниз, вверх-вниз, певчие птицы возвращались к гнездам, огибая болото по пути к родным изгородям; в  сторону твердой земли пролетели голуби, спеша устроиться на ночлег в кронах высоких темных дерев; даже отставшие от стаи грачи унеслись прочь, небо казалось пустынным.
И вот новости о появлении чужака разнеслись по болоту от края до края, и бескрайние трясины замерли в предвкушении. Едва путник степенно ступил на сверкающие мхи, что обрамляют омуты, дрожь пробежала по корням их и передалась стеблям камыша, и пронеслась у самой поверхности воды, словно блик света, словно отзвук песни, и затрепетала над дальними топями, и, пульсируя, достигла границы колдовских сумерек, что отделяют Эльфландию от Земли; однако не задержалась и там, но потревожила саму границу и проникла за нее, и дала о себе знать в Эльфландии — ибо там, где великие болота подступают к краю Земли, сумеречная преграда тоньше и не в пример более зыбкая, нежели в других местах.
И едва распространилась дрожь эта до самого дна, от глубинных своих обителей поднялись к поверхности блуждающие огни, и замерцал их неверный свет над подрагивающими мхами, маня путника за собою в час, когда на ночлег стаями слетаются утки. И под ликующий, неистовый шум и гул утиных крыльев путник последовал за колеблющимися искрами в глубь болот, все дальше и дальше. Однако же то и дело он сворачивал с намеченной для него дороги, так что какое-то время болотные огни следовали за незнакомцем, а вовсе не направляли его шаги, как водится у болотных огней, — пока не удавалось им обойти путника кругом и снова оказаться впереди, и опять поманить за собою. Посторонний наблюдатель, если бы таковой оказался в столь гибельном месте в столь темное время суток, очень скоро заметил бы в манерах почтенного путника странное сходство с движениями зеленой курочки-ржанки, когда весною она уводит за собою чужака прочь от мшистого берега, где открытые взору лежат ее яйца. Впрочем, может статься, подобное сходство явилось лишь причудою разыгравшегося воображения, и посторонний наблюдатель не заметил бы ничего подобного. Как бы то ни было, в ту ночь в пустынном сем месте никаких наблюдателей и в помине не было.
Путник же следовал своим прихотливым путем, сворачивая то в сторону смертоносных мхов, то в сторону спасительной зеленой земли; неизменно степенною поступью шествовал он с неизменно важным видом; блуждающие огни роем собрались вокруг него Но по-прежнему глубинная дрожь, упреждающая болота о чужаке, пульсировала в иле под корнями камыша и не замирала, как это обычно происходит, едва погибнет незваный гость, но пронизывала топи, словно эхо некой музыки, увековеченной магией; и вот даже в пределах Эльфландии всполошились блуждающие огни.
В мои намерения отнюдь не входит задеть достоинство блуждающих огней, написав нечто, что возможно было бы истолковать как явное неуважение к ним; не следует усматривать в моих писаниях ничего подобного. Однако отлично известно, что народ болот заманивает путников к верной гибели и предается сему развлечению испокон веков; да позволено мне будет помянуть сей факт безо всякого осуждения.
Тогда болотные огни, что собрались вокруг странника, удвоили свои яростные усилия; когда же чужак снова не поддался на их ухищрения и ускользнул, оказавшись уже у самого края опаснейших топей, и живехонький безмятежно продолжал путь, и все болото об этом знало — тогда блуждающие огни, более крупные, те, что живут в Эльфландии, поднялись со дна магических трясин и хлынули за сумеречную преграду. Все болото взволновалось.
Словно крохотные луны, что набрались вдруг проворства и дерзости, народ болот замерцал перед почтенным путником, направляя его степенную поступь прямо к краю гибели для того только, чтобы снова повернуть назад ни с чем и поманить за собою вспять. А затем, невзирая на исключительную высоту путниковой шляпы и длину его темного плаща, беспечное племя стало понемногу подмечать: под ногою незнакомца не прогибались даже те мхи, что отродясь не выдерживали ни одного путника. И от этого ярость блуждающих огней разгорелась еще сильнее, и все они метнулись к нему; все теснее и теснее окружали они чужака, куда бы тот ни направился; и, ослепленные гневом, забывали о хитрости, и лукавые их уловки теряли силу.
А теперь посторонний наблюдатель, затаившийся среди болот (ежели бы он и в самом деле там затаился), увидел бы нечто большее, чем просто путника в окружении блуждающих огней, он заметил бы, что не блуждающие огни манят путника, но сам путник едва ли не ведет их за собой. И в нетерпении покончить с чужаком обитатели болот не отдавали себе отчета, что оказываются все ближе и ближе к твердой земле.
Когда же все, кроме воды, стемнело, жители топей вдруг обнаружили, что вокруг — не болота, а поросшее травою поле и ступают они по жесткому, колючему дерну; путник же уселся на землю, подтянув колени к подбородку и разглядывая блуждающие огни из-под полей своей высокой черной шляпы. Никогда прежде не случалось такого, чтобы путнику удалось выманить на твердую почву хотя бы одного из обитателей трясин, а в ту ночь среди них оказались старейшие и мудрейшие, что явились со своими, подобными луне, огнями из-за сумеречной преграды, прямиком из Эльфландии. Жители топей в тревожном изумлении поглядели друг на друга и безвольно рухнули в траву, ибо тем, кто привык к зыбким трясинам, тяжело давался каждый шаг на твердой земле. Но вот они заметили, что почтенный путник, чьи блестящие глаза зорко 'следили за ними из черной массы одежд, — путник этот едва ли крупнее их самих, несмотря на весь свой до крайности благопристойный вид. И в самом деле, хотя незнакомец казался упитаннее и плотнее, ростом он явно не вышел. Кто же это такой, забормотали они, кто же одурачил блуждающие огни? И несколько огней-старейшин из самой Эльфландии приблизились к нему, дабы спросить, как посмел дерзкий заманить на землю таких, как они. Но в этот миг путник заговорил. Не поднимаясь и даже не повернув головы, он воззвал с того самого места, где сидел.
— Народ болот, — вопросил он, — по душе ли вам единороги?
При слове «единороги» в каждом крохотном сердце среди фривольного сего сборища забурлил презрительный смех, вытесняя все прочие чувства, так что обманутые жители топей напрочь позабыли о досаде, хотя приманить блуждающие огни означает нанести им величайшее из оскорблений, и ни в жизнь не простили бы они ничего подобного, не будь память у них столь коротка. При слове «единороги» все обитатели трясин безмолвно захихикали. Это проделали они, заколыхавшись вверх-вниз, словно отблеск маленького зеркальца, направленного дерзкой ручонкой. Единороги! Заносчивые создания не внушали блуждающим огням ни малейшей любви. Пусть-ка усвоят, что с народом болот пристало перемолвиться хотя бы словом, ежели приходишь напиться к их заводям! Пусть-ка научатся относиться с должным почтением к великим огням Эльфландии и к огням меньшим, что освещают трясины Земли!
— Нет, — подвел итог старейшина болотных огней, — никому не по душе надменные единороги.
— Тогда пойдемте со мною, — предложил путник, — ужо мы на них поохотимся! Вы посветите нам в ночи своими огнями, когда мы с собаками погоним их через поля людей.
— Почтенный путник, — начал было старейшина; но при этих словах путник подбросил вверх шляпу и выскочил из длинного черного плаща, и предстал перед болотными огнями нагишом. И народ болот увидел, что провел их не кто иной, как тролль.
И не слишком-то разгневались при этом обитатели топей; ибо и народу болот не раз случалось одурачить троллей, и троллям не раз случалось одурачить народ болот; и те и другие проделывали это на протяжении веков бессчетное количество раз, и одни только мудрые ведали, кто кого в этом деле обставил и на сколько Блуждающие огни немедленно утешились, припомнив все те случаи, когда троллей удалось выставить в нелепом свете, и согласились отправиться вместе со своими огнями на охоту за единорогами, ибо воля жителей трясин слабела, когда оказывались они на твердой земле, и с легкостью соглашались они на любое предложение, и слушались кого угодно.
Не кто иной, как Лурулу обвел народ топей вокруг пальца, зная, как любят они заманивать путников; раздобыв самую высокую шляпу и самый солидный плащ, что только удалось стащить, тролль выступил в путь, притворяясь, так сказать, наживкой, что непременно должна была привлечь блуждающие огни со всего болота. Теперь же, собрав обитателей трясин на твердой земле вокруг себя и заручившись их обещанием помочь своим светом в охоте на единорогов (что особого труда не составило, ибо заносчивых единорогов блуждающие огни терпеть не могут), Лурулу повел их к деревне Эрл, поначалу медленно, чтобы те попривыкли ступать по твердой земле. Так через поля дохромали они до Эрла.
И теперь в болотах от края до края не осталось никого и ничего, что имело бы отдаленное сходство с человеком; и гуси наконец снизились, оглушительно шумя крыльями. Маленький быстрый чирок стрелой промчался домой; и темный воздух загудел, как струна, вторя полету уток.

Глава 30. МАГИИ СЛИШКОМ МНОГО

В Эрле, что некогда вздыхал по магии, теперь магии оказалось хоть отбавляй. Голубятня и старые дровяные склады над конюшней были битком набиты троллями; шутовские их выходки просто-таки никому не давали проходу; а поздними ночами, когда стихала деревенская сутолока, на улицах дрожали и метались вверх-вниз яркие искры. То болотные огни взяли за моду разгуливать, приплясывая, вдоль канав; они поселились на топких берегах утиных прудов и в черно-зеленых прослойках мха, что затянул самые старые соломенные крыши. Казалось, что все в деревне идет не так, как прежде.
И среди этого волшебного племени магическая суть Ориона, та волшебная половина его души, что дремала прежде, пока общался он с земными людьми, всякий день внимая разговорам заурядным, — суть эта очнулась от сна и пробудила в его голове давно уснувшие Мысли. И перезвоны эльфийских рогов, что часто слышал Орион вечерами, ныне преисполнились для юноши скрытого смысла и зазвучали гораздо громче, словно теперь играли не в пример ближе.
Жители деревни, наблюдая за своим правителем днем, видели, что взор его обращен в сторону Эльфландии, видели, что дела ему нет до разумных земных забот, ночи же приносили с собою невиданные огни и бессмысленную скороговорку троллей. В Эрле воцарился страх.
В ту пору Парламент сошелся снова: двенадцать седобородых перепуганных мужей собрались в доме Нарла — вечером, когда окончены были дневные труды. Благодаря всей этой новообретенной маши, что пожаловала из Эльфландии, в дыхании вечера ощущалось нечто нездешнее. Все до одного парламентарии, пока бежали они сломя голову от собственных натопленных хижин к кузнице Нарла, видели непоседливые огни и слышали невнятные голоса, что земле христианской никоим образом не принадлежали. Неясные тени, происхождения явно неземного, крались в сумерках — кое-кто приметил и их; и опасались селяне, что существа самые разнообразные пробрались за границу Эльфландии, дабы навестить троллей.
Парламентарии вели дебаты, понизив голос: всяк говорил одно и то же, всяк пересказывал одну и ту же повесть, повесть перепуганных детей, повесть женщин, что требовали возврата к прежним обычаям. Переговариваясь, селяне не спускали глаз с окон и щелей, ибо никто не ведал, что может появиться нежданно-негаданно.
И молвил От:
— Давайте ж, народ, отправимся к лорду Ориону, как некогда явились мы к его деду в просторный, отделанный в алых тонах зал. Давайте скажем так встарь жаждали мы магии и ныне обрели ее с избытком; пусть более не занимается колдовством и тем, что от смертных скрыто.
Окруженный притихшими приятелями-односельчанами, От напряженно прислушался. Не голоса ли гоблинов передразнивают его или всего-навсего эхо? Кто знает? Почти тотчас же все умолкло в ночи.
И молвил Трель:
— Нет. Слишком поздно.
Как-то вечером Трелю довелось увидеть правителя Эрла: один-одинешенек тот стоял на холме, не двигаясь, и, обратив взор свой к востоку, прислушивался к чему-то, что доносилось из Эльфландии. Ни звука не раздавалось в тиши; все вокруг безмолвствовало, однако Орион стоял там, внимая зову, недоступному слуху смертных.
— Слишком поздно, — повторил Трель.
Этого-то все и боялись.
Тогда с места медленно поднялся Гук и встал у стола. Тролли оглашали голубятню бессвязной тарабарщиной, словно летучие мыши; поблескивали бледные болотные огни; во мраке рыскали нездешние твари — топоток их лап то и дело доносился до двенадцати парламентариев, что собрались во внутренних покоях. И объявил Гук:
— Что до магии, мы просили самую малость, не более.
И со стороны троллей отчетливо донесся новый взрыв невнятного лепета. Парламентарии пообсуждали немного, сколько именно магии просили они в былые времена, когда Эрлом правил дед Ориона. Когда же селяне пришли-таки к определенному плану, план этот принадлежал Гуку.
— Ежели мы не в силах повлиять на правителя нашего Ориона, — подсказал Гук, — ежели взор его обращен к Эльфландии, давайте же всем Парламентом поднимемся на холм к ведьме Зирундерель и изложим перед нею наше дело, и попросим какой-нибудь амулет, что охранил бы нас от нашествия магии.
При имени Зирундерель двенадцать парламентариев снова приободрились; ибо ведали они, что чары ведьмы могущественнее магии блуждающих огней, и знали селяне, что нет на свете такого тролля и такого порождения ночи, которые не устрашились бы ее метлы. Парламентарии снова приободрились и залпом осушили кружки, и снова наполнили их крепким медом Нарла, и восхвалили Гука.
Было уже совсем поздно, когда парламентарии собрались расходиться по домам; поднялись и вышли они все вместе и дорогою держались друг подле друга, и распевали древние торжественные гимны, дабы отпугнуть наводящих ужас тварей; однако легкомысленным троллям и болотным огням торжественные гимны ни малейшего почтения не внушали. Когда же от всей толпы остался только один, он припустил к дому бегом, и блуждающие огни гнались за ним до самого порога.
На следующий день селяне закончили дневные труды пораньше, ибо перспектива оказаться на холме ведьмы после наступления ночи парламентариев Эрла не особенно радовала, да и в сумерках, строго говоря, задерживаться там явно не стоило. Одиннадцать парламентариев сошлись у дверей кузницы Нарла вскоре после полудня и вызвали Нарла. Все они принарядились ради такого случая так, как одевались обычно, отправляясь вместе с односельчанами к священной обители фриара, хотя не было на свете такой души, хотя бы раз фриаром проклятой, что не пришлась бы ведьме по сердцу. И вот побрели селяне, опираясь на старые добрые посохи, вверх по склону холма.
И поднялись они к дому ведьмы — постаравшись проделать это по возможности быстрее. На холме обнаружили они хозяйку, устроившись на свежем воздухе, Зирундерель всматривалась вдаль, за долину; ведьма не казалась ни моложе, ни старше, словно годы никоим образом не имели над нею власти.
— Мы — Парламент Эрла, — сообщили селяне, представ перед хозяйкой хижины в своих до крайности респектабельных одеждах.
— Ага, — ответствовала ведьма. — Вы возжелали магии Получили вы то, о чем просили?
— Воистину, — признали они, — и с избытком.
— Еще не то будет, — заверила Зирундерель.
— Матушка ведьма, — молвил Нарл, — мы собрались здесь, дабы умолять тебя: не дашь ли ты нам какой-нибудь славный амулет, способный охранить нас от магии, так, чтобы не осталось в долине ничего подобного, ибо явилось ее предостаточно?
— Предостаточно? — переспросила ведьма. — Предостаточно магии! Разве магия — не соль и не суть жизни, не гордость и не украшение ее? Клянусь метлою, — негодующе объявила она, — никакого амулета против магии я вам не дам.
И представили себе селяне блуждающие огни и едва различимых глазом говорливых тварей — словом, все странное и жуткое, что явилось в долину Эрл, и снова принялись упрашивать Зирундерель как можно любезнее.
— О матушка ведьма, — молвил Гук, — воистину от магии проходу не стало, и создания, коим пристало находиться в Эльфландии, ныне рыщут за ее пределами.
— Вот-вот, — поддержал Нарл. — Граница нарушена, и конца тому не предвидится. Блуждающим огням подобает жить среди трясин, а троллям и гоблинам — в Эльфландии, а нам, людям, следует держаться нашего брата. Вот как мы все себе мыслим. Ибо магия — дело явно не людское, даже если мы вроде как и просили о ней много лет назад, когда были молоды.
Ведьма созерцала парламентариев, не говоря ни слова; в глазах ее все ярче разгорался огонь, совсем как у кошки. Но поскольку Зирундерель не ответила и не двинулась с места, Нарл взмолился снова.
— О матушка ведьма, — молвил он, — дашь ли ты нам амулет, дабы оградить дома наши противу магии?
— Амулет им! — прошипела ведьма. — Ишь чего захотели! Клянусь метлою и звездами, и ночными перелетами! Или вы желаете похитить у Земли ее наследие, доставшееся от древнейших времен? Или вы отнимете у Земли сокровище и оставите ее ни с чем на потеху собратьев-планет? Воистину нищи оказались бы мы без магии, каковой, по счастью, щедро наделены на зависть тьме и Вселенной.
Не вставая с места, Зирундерель наклонилась вперед и ударила в землю посохом, сверля Нарла яростным немигающим взглядом.
— Охотнее подарила бы я вам амулет противу воды, дабы весь мир погиб от жажды, нежели подсказала бы заговор противу песни ручьев, что негромко звучит над грядою холмов на радость вечеру; слишком тихая и смутная даже для чуткого слуха, песнь эта нитью проходит сквозь сны: так узнаем мы о былых войнах и об утраченной любви духов рек. Я бы скорее вручила вам амулет противу хлеба, дабы весь мир умер от голода, нежели наделила бы заговором противу магии пшеничных колосьев, что в лунном сиянии июля снисходит на золоченые лощины, — ох, немало тех, о ком человеку не ведомо, бродят в тех лощинах теплыми и краткими ночами! Охотнее дала бы я вам амулеты противу уюта и одежды, противу еды, крова и тепла; да, именно так я и сделаю скорее, чем отниму магию у этих бедных полей Земли, ибо для них она — просторный плащ, укрывающий от леденящего холода Вселенной, и пестрые одежды, спасающие от насмешек небытия. Уходите же прочь. Ступайте в свою деревню. Вы, те, что мечтали о магии в юности, но отрекаетесь от нее в старости, знайте, что с годами приходит слепота духа, еще более непроницаемая, чем слепота взора, и ткет вокруг вас пелену тьмы, сквозь которую ничего не разглядеть, не познать и не почувствовать, и не постичь никоим образом. И никакой глас из этой тьмы не убедит меня даровать амулет против магии. Прочь!
И проговорив: «Прочь!» — ведьма оперлась на посох, со всею очевидностью намереваясь подняться с места. При виде этого великий ужас овладел парламентариями. В тот же самый миг заметили они, что неотвратимо наступает вечер и над долиной разливается тьма. На высоком нагорье, где росла капуста ведьмы, свет сиял до сих пор, и, внимая негодующим речам Зирундерель, парламентарии напрочь позабыли о времени. Теперь же невозможно было не заметить, что час поздний; мимо стариков пронесся ветер, овеянный дыханием ночи, что явно прилетел из-за ближайшего хребта; и селяне поежились от холода; и в воздухе словно бы разлилось то самое, противу чего просили они амулет.
И в такой-то час они стояли перед ведьмой, и ведьма со всею очевидностью собиралась подняться на ноги! Она не сводила с гостей немигающего взгляда. Она уже наполовину приподнялась с кресла! Не оставалось ни малейшего сомнения, что не пройдет и трех секунд, как ведьма заковыляет от одного к другому, и горящие глаза заглянут каждому прямо в лицо. Парламентарии повернулись и сломя голову помчались вниз по склону холма.

Глава 31. ПРОКЛЯТИЕ ПОРОЖДЕНИЯМ ЭЛЬФЛАНДИИ!

Спеша по холму вниз, парламентарии Эрла опрометью влетели прямо в вечерние сумерки. Серой пеленою сумерки легли над долиной, выше полосы речного тумана. Но не только тайна сумерек нависала в воздухе плотною завесой. Огни, что засветились в домах крайне рано, ясно показывали: весь народ уже разошелся по домам; ничего не осталось на улицах, что принадлежало бы роду человеческому; иногда только, неслышно, едва ли не украдкой выглянув за порог, селяне видели правителя своего Ориона, проходящего мимо: словно высокая тень, в сопровождении блуждающих огней направлялся он к домику троллей, и, ох, неземные мысли роились в его голове! Ощущение чего-то чуждого и странного, день ото дня нарастающее, придавало всей деревне облик до крайности жуткий. Потому, задыхаясь и хватая ртом воздух, двенадцать стариков спешили вперед.
Так добрались они до священной обители фриара, выстроенной в той стороне деревни, что выходила прямо на холм ведьмы. В этот час фриар имел обыкновение отправлять ритуал опосля-птичьей песни — так назывались песнопения, что звучали в священной обители после того, как все птицы укрывались в гнездах. Но не в стенах священной обители пребывал фриар; он застыл на верхней ступени крыльца за пределами стен, на холодном ночном воздухе, оборотившись лицом к Эльфландии. Сей достойный облачен был в священные одежды, отделанные пурпуром, и золотой амулет висел на его шее; однако стоял он спиною к двери, и дверь священной обители оставалась закрытой. И весьма подивились селяне этому зрелищу.
А пока дивились они, фриар заговорил нараспев, обратив взор к востоку, где уже показались одна-две ранние звезды, в вечернем воздухе отчетливо зазвучал размеренный речитатив. Высоко подняв голову, фриар вещал так, словно голосу его дано было проникнуть за границу сумерек и воззвать к народу Эльфландии.
— Проклятие всем блуждающим тварям, — восклицал он, — коим не отведено места на Земле. Проклятие всем до одного огням, что селятся среди топей и заболоченных низин. Дом их — в глубинах омутов. Пусть же и не поднимаются оттуда никоим образом вплоть до Судного дня. И да пребудут они в назначенном им месте в ожидании вечных мук.
Проклятие гномам, троллям, эльфам и гоблинам на земле, и всем до одного духам вод. И фавны тоже да будут прокляты, равно как и те, что следуют за Паном. Проклятие обитателям вересковых пустошей, что не принадлежат ни к роду людей, ни к зверью. Да будут прокляты феи и сказки о них, и что бы там ни зачаровывало луга перед восходом солнца, и все предания сомнительного авторства, и легенды времен языческих, что до сих пор передаются из уст в уста.
Проклятие метлам, что покидают место свое у очага. Да будут прокляты ведьмы и всякого рода ведовство.
Да будут прокляты кольца грибов-поганок и что бы там ни танцевало внутри них. Все нездешние огни, нездешние песни, нездешние тени и даже слухи, о них намекающие, и все подозрительные создания сумерек, и те твари, что внушают страх невежественным детям, и байки старух, и то, что творится в ночь середины лета; все, что влекомо к Эльфландии, все, что является оттуда, — все это да будет проклято.
В деревне же над каждой улочкой, над каждым сараем плясали непоседливые блуждающие огни, вызолотив ночь от края до края. Но едва заговорил достойный фриар, огни отпрянули от его проклятий, отлетели чуть подальше, словно подхваченные легким порывом ветра, и, отнесенные в сторону, затанцевали снова. Это проделали они впереди и позади фриара, по правую его руку и по левую, пока стоял он на ступенях священной обители. Так вокруг него образовалось кольцо тьмы, а вне круга сияли и лучились огни болот и огни Эльфландии.
В пределах круга тьмы, где стоял фриар, посылая проклятия, не осталось ровным счетом ничего неосвященного, не осталось и ощущения неразгаданной неизвестности, что приносит с собою ночь, не осталось ни шепота неведомых голосов, ни звуков музыки, долетевших от чуждых человеку угодьев; все было благопристойно и упорядоченно, и никакие тайны не нарушали тишины, за исключением тех, что на законном основании людям дозволены.
А за пределами кольца тьмы, откуда столько всего изгнано было пламенным неистовством проклятий сего достойного, бушевали блуждающие огни, торжествовало неведомое и непознанное, что нахлынуло в ту ночь от Эльфландии, и гоблины справляли свой сабантуй. Ибо до Эльфландии донеслись вести, что славный народ живет ныне в Эрле; и немало легендарных созданий, немало мифических чудищ пробралось сквозь сумеречную преграду и нагрянуло в Эрл поглядеть своими глазами, так ли. Предательские и невесомые, но, впрочем, вполне дружелюбные болотные огни танцевали в наводненном призраками воздухе и оказывали гостям радушный прием.
Но не только тролли и блуждающие огни приманили племена эти от их легендарных угодьев через нехоженую границу; ныне гостей властно призывали грезы и раздумья Ориона, что по материнской линии оказались сродни созданиям мифическим и одного племени с чудищами Эльфландии. С того самого дня, когда юноша замешкался у границы между Землею и Эльфландией, он все больше и больше тосковал по матери; и теперь, хотел Орион того или нет, эльфийские помыслы юноши призывали родню свою с эльфийских холмов; и в тот час, когда через границу сумерек доносился звук рогов, обитатели Волшебной Страны неуклюже поспешили вслед напеву. Ибо эльфийские помыслы столь же близки созданиям Эльфландии, как, скажем, гоблины — троллям.
В пределах круга тьмы и покоя, возведенного проклятиями достойного фриара, молча застыли двенадцать стариков, внимая каждому слову. И казались им слова эти разумными, утешительными и справедливыми, ибо магией парламентарии сыты были по горло.
Но за пределами кольца тьмы, где бушевало зарево блуждающих огней, расцвечивая ночь яркими искрами, где гремел смех гоблинов и торжествовало неудержимое веселье троллей, где словно бы ожили древние легенды и предания самые жуткие стали реальностью, сквозь круговорот всевозможных тайн, нездешних звуков, нездешних силуэтов и нездешних теней Орион направился со своими псами на восток, к Эльфландии.

Глава 32. ЛИРАЗЕЛЬ ТОСКУЕТ ПО ЗЕМЛЕ

В чертоге, возведенном из лунного света, снов, музыки и миражей, Лиразель опустилась на колени на сверкающий пол перед троном отца. Зарево волшебного трона засияло в глазах ее синевою, и взор принцессы вспыхнул в ответ, одарив трон новым магическим великолепием. Так, коленопреклоненная, она просила отца своего о руне.
Былое не оставляло принцессу в покое; дивные воспоминания обступили ее со всех сторон: полянам Эльфландии принадлежала ее любовь, полянам, на которых играла Лиразель среди древних феерических цветов еще до того, как здесь были записаны первые хроники; всей душою привязалась она к милым, добродушным мифическим созданиям, что появлялись из ограждающего леса, словно колдовские тени, и мягко ступали по зачарованным травам; каждое предание, каждая песнь, каждое заклятие, ставшие частью ее эльфийского дома, были ей дороги; и однако же звон колоколов Земли, что не мог проникнуть за границу безмолвия и сумерек, нота за нотой звучал в памяти принцессы, и сердце ее откликалось на появление неброских земных цветов, которые то распускаются, то увядают, то погружаются в сон по мере того, как сменяются времена года, в Эльфландии неведомые. Лиразель знала, что каждая новая смена отнимает жизни у ее мужа и сына; знала, что зимой и осенью, весною и летом Алверик скитается по свету, взрослеет и меняется Орион, и что оба, ежели легенды о Земле не лгут, очень скоро окажутся утрачены для нее навсегда, едва золоченые врата Небес захлопнутся за обоими с глухим стуком. Ибо между Эльфландией и Небесами не проложено троп, так что не долететь и не дойти; и послами они не обмениваются. Принцесса тосковала по колоколам Земли и по калужницам Англии, однако ни за что не желала снова покинуть своего могущественного отца и мир, созданный его волей. Но ни Алверик, ни сын ее Орион так и не явились к ней; только раз донесся до принцессы звук охотничьего рога Алверика, и порою неясные, зовущие упования, словно бы паря в воздухе, отчаянно метались между Орионом и ею. Лучезарные колонны, удерживающие высокий свод или то, над чем нависал он, чуть дрогнули, проникшись горем принцессы; и тени ее скорби вспыхнули и погасли в кристальной глубине стен, затмив на мгновение буйство красок, неведомое в наших полях, — однако и при этом красота стен ничуть не поблекла. Что оставалось делать принцессе? — она отказывалась отречься от магии и покинуть дом, ставший для нее столь дорогим властью бесконечного дня, в то время как на земных берегах века увядали, словно листья; но сердце ее до сих пор удерживали крохотные щупальца Земли, что обладают достаточной силой, более чем достаточной…
Кое-кто, переведя горькую тоску Лиразель на бездушные земные слова, может сказать, что принцессе хотелось быть в двух местах разом. Воистину так; и желание столь невозможное, безусловно, обретается на грани смеха, но для Лиразель оно оказалось поводом для слез, только так и не иначе. Невозможное? Невозможное ли? Мы же имеем дело с магией.
Принцесса взывала к отцу о руне, преклоняя колена на волшебном полу в самом центре Эльфландии; вокруг нее вздымались колонны, поведать о которых может только песня; скорбь Лиразель растревожила и всколыхнула их туманные очертания. Принцесса просила о руне, способной вернуть ей Алверика и Ориона, где бы ни блуждали они в полях Земли, о руне, способной провести этих двоих сквозь сумеречную преграду в эльфийские угодья, дабы зажили они в той неподвластной времени эпохе, что в Эльфландии считается за один долгий день. И еще умоляла принцесса, чтобы вместе с Алвериком и Орионом явился какой-нибудь земной садик (ибо могущественным рунам ее отца даже такое было под силу) либо берег, поросший фиалками, либо лощина, где покачиваются калужницы, дабы сиять им в Эльфландии вечно.
И ответил ей отец; и даже музыка, что слышна в городах людей либо вплетается в сон на земных холмах, не могла сравниться с эльфийским его голосом. Звенящие слова заключали в себе великое могущество, способное изменить очертания холмов грез и при помощи чар расцветить поля фейри новыми цветами.
— Нет у меня таких рун, — отвечал король, — что обладали бы властью проникнуть за преграду либо похитить что бы то ни было у земных полей, будь то фиалки, калужницы или смертные, и провести их через бастион сумерек, что возвел я, дабы оградить нас от грубой реальности. Только одна такая руна осталась у меня, и это — последняя из великих сил, что заключены в наших угодьях.
И не вставая с колен со сверкающего пола, о прозрачных глубинах которого умеет поведать только песня, Лиразель продолжала умолять отца об этой единственной руне, не заботясь о том, что руна эта — последняя из великих сил в кладовых грозных чудес Эльфландии.
Но властелин Волшебной Страны не желал даром потратить сию руну, надежно запертую в его сокровищнице, средоточие самых великих чар и последнюю из трех; король сохранял руну как оружие противу угрозы неблизкого, неведомого дня, свет которого мерцал сразу за поворотом веков, слишком далеко даже для сверхъестественной зоркости его предвидения.
Лиразель знала, что королю уже доводилось отвести Эльфландию далеко вспять, а потом притянуть назад, так, как луна притягивает волны прилива, и Волшебная Страна снова заплескалась у самого края людских полей, и сверкающая граница коснулась вершин земных изгородей. И ведала Лиразель, что для этого королю потребовалось какое-нибудь сложное чудо ничуть не более, чем луне: он просто взял да и перенес свои владения подальше одним магическим жестом. Так разве не в силах он, размышляла принцесса, свести Эльфландию и Землю воедино, воспользовавшись для того магией не более редкостной, нежели нужна луне при отливе? Потому она снова принялась умолять отца, напоминая ему о чудесах, что некогда сотворил он при помощи таких простейших заклинаний, как движение руки. Лиразель заговорила о колдовских орхидеях, что в один прекрасный день хлынули с утесов, словно лавина розовой пены сорвалась вдруг с эльфийских гор. Лиразель заговорила о махровых куртинах невиданных лиловых цветов, что распустились среди разнотравья лощин, и о великолепии благоуханных кущ, что от века хранят поляны. Ибо все эти чудеса свершил ее отец: и пение птиц, и буйство цветов рождены были его вдохновением. Ежели такие чудеса, как цветы и песни, свершаются по мановению руки, разве не сумеет король легким кивком призвать от Земли столь недалекой каких-то несколько полей, что пролегли совсем рядом от земной границы? И, уж конечно, ему ровным счетом ничего не стоит снова подвинуть Эльфландию чуть-чуть ближе к Земле — ему, кто не так давно перенес ее до самого поворота на пути кометы, а потом снова вернул Волшебную Страну к границе людских полей.
— Никаким рунам, кроме одной-единственной, — отвечал король, — никаким чудесам и заклятиям, никаким волшебным талисманам не дано сдвинуть наши владения за пределы земной границы даже на ширину птичьего крыла, и ничего не в силах они доставить оттуда — сюда. А про то, что на свете существует одна-единственная руна, на такое способная, обитатели тамошних полей даже и не догадываются.
Но по-прежнему принцессе не верилось, что привычному могуществу ее отца-чародея не так-то просто свести воедино чудеса Эльфландии и то, что принадлежит Земле.
— От тамошних полей, — молвил повелитель Волшебной Страны, — поневоле отступают все мои заговоры, там немы мои заклинания, и правая рука моя бессильна.
И только после того, как король помянул дочери про свою грозную правую руку, принцесса наконец-то вынуждена была поверить отцу. И снова взмолилась Лиразель о той последней руне, о давно хранимом сокровище Эльфландии, о той великой силе, что обладала властью противостоять неумолимому влиянию Земли.
И помыслы короля в полном одиночестве устремились в будущее и заглянули далеко вперед. Не в пример легче оказалось бы для затерянного в ночи путника отказаться на пустынной дороге от фонаря, нежели для эльфийского короля — воспользоваться своим последним великим заклинанием и лишиться руны отныне и навсегда, и вступить без нее в те сомнительные годы: королю дано было разглядеть их смутные очертания, равно как и многие события, но только не итог. Лиразель ничего не стоило попросить о грозной руне, способной подарить принцессе то единственное, чего ей не хватало; и с легкостью исполнил бы король просьбу, будь он всего лишь смертным; однако беспредельная мудрость правителя Волшебной Страны различала в грядущем столь многое, что опасался властелин встречи с будущим без последней из своих великих сил.
— За пределами нашей границы, — увещевал король, — порождений реальности без числа, и все они сильны и яростны, и наделены властью омрачать одно и увеличивать другое, ибо и они способны на чудеса. Когда же последняя из великих сил окажется израсходована и исчерпана, не останется в наших владениях такой руны, что повергала бы их в страх; и умножатся порождения реальности и овладеют стихиями; мы же, не обладая руной, внушающей им почтение, станем всего лишь легендой. Должно нам сберечь эту руну.
Так властелин Эльфландии убеждал дочь, но не приказывал, хотя кто как не он, король и повелитель, создал волшебные сии угодья и всех обитателей дивной земли, и даже свет, сияющий над ними. А убеждение в Эльфландии — дело отнюдь не привычное и повседневное, но чужестранное диво. При помощи уговоров тщился король усмирить устремленные к Земле фантазии принцессы.
И не отвечала Лиразель, но только плакала, роняя зачарованные росы слез. И дрогнула гряда эльфийских гор от края до края — так странники-ветры дрогнут при звуках скрипки, что заплутали тропами воздуха за пределами слуха; и все легендарные обитатели Эльфландии ощутили в сердце своем незнакомое доселе чувство, словно оборвалась песня.
— Разве для Эльфландии так будет не лучше? — молвил король.
Но принцесса по-прежнему плакала.
Тогда король вздохнул и снова задумался о благе Эльфландии. Ибо Эльфландия черпала отраду в блаженном покое дворца, что возвышался в самом центре Волшебной Страны; поведать же о нем может только песня. Теперь же покачнулись его шпили, и сияние стен померкло, и из-под высоких сводов портала хлынула скорбь, разливаясь над полями фейри и над лощинами грез. Будь только принцесса счастлива, Эльфландия снова сможет греться в безмятежном зареве и вечном покое, ясные лучи которых благословляют все, кроме порождений реальности; и пусть даже сокровищница короля опустеет — что еще останется ему желать?
И вот король объявил свою волю, и создания эльфийского рода доставили ему ларец, и рыцарь стражи, что испокон веков хранил сокровище, чеканным шагом вошел вслед за посланцами.
И вот король при помощи заклинания открыл ларец (ибо простым ключом замок не открывался) и извлек на свет древний пергаментный свиток, и поднялся, и принялся читать начертанные строки, пока дочь его плакала. Слова руны в устах короля зазвучали подобно нотам скрипичного оркестра, что исполняют великие мастера всех эпох, укрывшиеся под сенью чащи в полночь середины лета, когда на небе сияет незнакомая луна, в воздухе ощущается дыхание безумия и тайны, а поблизости рыщут невидимые глазу существа, мудрости человеческой неведомые.
Так владыка Волшебной Страны прочел руну, и стихии услышали и повиновались — не только в Эльфландии, но и за пределами границы Земли.

Глава 33. СВЕРКАЮЩАЯ ЧЕРТА

Алверик брел все вперед и вперед — в этом маленьком отряде из трех человек только одного его не вела более надежда. Ибо Нив и Зенд, что совсем недавно следовали упованию фантастического похода, ныне не стремились более к Эльфландии, но, верные новой идее, делали все возможное, дабы не пустить туда Алверика. Недоверие к прежним устремлениям овладевало ими дольше, нежели людьми здравыми, однако держались они каждой новой измены с упорством гораздо более чем здравым. Зенд, что во имя надежды отыскать Эльфландию провел в скитаниях столько лет, теперь, увидев колдовскую границу своими глазами, признал в ней соперника луне. Нив, что выдержал ничуть не меньше ради похода Алверика, углядел в волшебной земле нечто куда более дивное и несбыточное, нежели в собственных грезах. И теперь, когда Алверик пытался неумело подольститься к этим озлобленным догадливым душам, Зенд обрывал его кратким заявлением: «Луне сие неугодно», в то время как Нив повторял снова и снова: «Разве моих грез недостаточно?».
Скитальцы возвращались назад, мимо тех же самых хуторов, где побывали несколько лет назад. Вместе со своим старым серым шатром, еще более потрепанным, чем прежде, с наступлением сумерек появлялись странники в полях, где и они, и шатер их давно стали легендой; и новая тень вплеталась в канву вечера. Безумцы ни на миг не спускали с Алверика глаз, дабы не ускользнул тот из лагеря и не отправился в Эльфландию, и не остался там, где царят грезы куда более странные, нежели грезы Нива, и во власти сил более магических, нежели луна.
Не раз предпринимал Алверик подобные попытки, неслышно покидая свое место глухой ночью. В первый раз пленник задумал побег в лунную ночь: он лежал, не смыкая глаз и выжидая, чтобы весь мир погрузился в сон. Зная, что граница пролегла совсем рядом, Алверик выбрался из шатра прямо в серебристое сияние и темные тени и прокрался мимо крепко спящего Нива. Но совсем недалеко отошел Алверик от лагеря, как вдруг наткнулся на Зенда: тот неподвижно сидел на камне, не сводя взора с лунного диска. Зенд обернулся и закричал во весь голос, вдохновленный луною, и ринулся к Алверику. Меча у пленника не было — безумцы отобрали его давным-давно. Тут проснулся и Нив и поспешил к месту событий, одержимый бешеной яростью; общая ревность связывала Нива и Зенда, ибо и тот и другой понимали, что с чудесами Эльфландии не сравнится ни одна из доступных им бредовых фантазий.
В безлунную ночь Алверик попытался снова. Но в ту пору на подходе к лагерю устроился Нив, черпая нездешнее, безрадостное наслаждение в ощущении определенного родства, что связывало его бредовые галлюцинации с межзвездной тьмой. И заметил Нив, как под покровом тьмы Алверик пробирается к земле, чудеса которой далеко превосходят жалкие грезы Нива; и вся та ярость, которую пробуждает порою высший в низшем, немедленно овладела сознанием безумца; и, подкравшись к Алверику сзади, он и безо всякой помощи Зенда ударил мятежника так, что тот рухнул на землю без чувств.
И после этого Алверику не удавалось даже задуматься о побеге: ибо неусыпные помыслы безумия заранее предвосхищали его план.
Так добрались они, сторожа и пленник, до людских полей. И Алверик воззвал о помощи к хуторским жителям; однако хитрый Нив слишком хорошо изучил повадки здравых умов. Потому, едва на крики Алверика к невиданному серому шатру со всех сторон сбегались люди, они обнаруживали Нива и Зенда: эти двое сидели себе спокойно и невозмутимо, ибо долго упражнялись в подобном искусстве; Алверик же нес какой-то вздор о неудавшемся походе в Эльфландию. А большинство людей любой героический поход почитают безумием — об этом отлично знал хитрюга Нив. И не было Алверику помощи.
Так возвращались путники назад тем же путем, которому следовали на протяжении долгих лет; возглавляя отряд из трех человек, Нив шагал впереди Алверика и Зенда, высоко подняв голову (заостренное лицо его казалось еще более худым благодаря длинным тонким росчеркам заботливо уложенных бороды и усов), препоясанный мечом Алверика: длинный клинок нелепо торчал сзади, а впереди, чуть ли не у груди укрепленный, красовался эфес. Нив шагал и вскидывал голову с таким видом, что ясно давал понять редким прохожим: этот тощий, оборванный тип почитает себя предводителем отряда более многочисленного, нежели открывается взору. Воистину, если бы безумец попался кому-нибудь на глаза поздним вечером, когда прямо за спиною у него смыкались сумерки и туманы болот, уж верно, встречный поверил бы, что целое воинство, скрытое в тумане и в сумерках, следует за этим дерзким, утомленным, уверенным в себе полководцем. Если бы армия там и вправду находилась, Нива следовало бы причислить к людям здравым. Если бы весь мир сходился на том, что армия и вправду находится там, пусть на самом деле только Алверик и Зенд следовали прихотливым путем Нива, — даже тогда он числился бы среди людей здравых. Но одинокая фантазия, не подкрепленная ни фактом, ни родственной фантазией кого-то другого, в силу одиночества своего признается безумством.
Все это время, пока отряд шагал вслед за Нивом, Зенд не спускал с Алверика глаз; ибо общая ревность к чудесам Эльфландии связывала Нива и Зенда одной целью, словно одна и та же дикая причуда владела обоими.
И вот однажды утром Нив встал на цыпочки, вытягиваясь всем своим тощим телом как можно выше, и воздел правую руку, и обратился к своему воинству.
— Эрл уже недалеко, — объявил он. — На смену приевшемуся и отжившему принесем мы новые фантазии; и Эрл заживет отныне по законам и обычаям луны.
Надо сказать, что Ниву не было до луны ровно никакого дела, однако великий хитрец знал, что Зенд посодействует ему в осуществлении нового плана противу Эрла, хотя бы только ради луны. И Зенд восторженно завопил в ответ, и с одинокого холма откликнулось эхо, и Нив улыбнулся ликующим отзвукам, словно полководец, уверенный в своем воинстве. Тогда Алверик снова взбунтовался и в последний раз поднял руку на Нива и Зенда, и понял, что либо годы скитания, либо утрата надежды лишили его сил противостоять маниакальной мощи этих двоих. После того смирившийся Алверик покорно следовал за своими мучителями, и больше не было ему дела до того, что с ним происходит, и жил он только воспоминаниями давно минувших дней. Ноябрьскими вечерами в унылом лагере на пронизывающем ветру скиталец видел, обращая взор свой только назад, сквозь завесу минувших лет, как над башнями Эрла снова сияют весенние рассветы. В зареве утренних лучей Алверик снова видел, как сын его играет в позабытые игрушки, что ведьма сотворила при помощи заговора; Алверик видел, как Лиразель снова проходит по благодатным садам. Однако же никакому свету, что воспоминания в силах зажечь, не дано было озарить теплом этот лагерь пасмурными вечерами, когда от земли поднималась сырость и дыхание ветров веяло леденящим холодом, когда неслышно подкрадывалась тьма, а Нив и Зенд принимались обсуждать тихими нетерпеливыми голосами планы, подсказанные теми причудами, что царят в сумерках в глуши. Когда же печальный день таял без остатка и Алверик засыпал под сенью разметавшихся лохмотьев, что колыхались всю ночь над шатром, — тогда и только тогда память, не отвлекаясь более на хлопотливые перемены дня, возвращала пленнику Эрл: яркий, счастливый, весенний; и пока тело скитальца покоилось неподвижно в далеких полях, где торжествовали зима и мрак, все, что еще жило и дышало в Алверике, возвращалось через пустынные нагорья в Эрл, возвращалось сквозь годы в ту весну, где остались Лиразель и Орион.
Алверик понятия не имел, как далеко находится он телесно и сколько именно миль до родного дома, ради которого его счастливые мысли каждую ночь покидали измученную оболочку. Много лет прошло с тех пор, как однажды вечером шатер скитальцев серой тенью вписался в тот самый пейзаж, на фоне которого теперь снова взмахивал своими лохмотьями. Однако Нив знал, что за последнее время отряд заметно приблизился к Эрлу, ибо сны о родной деревне ныне являлись к безумцу почти сразу же, как только он засыпал; а прежде приходили не в пример позже, далеко за полночь, а иногда и под утро. Из этого Нив заключал, что раньше снам приходилось преодолевать путь более долгий, а теперь до них рукой подать. Однажды вечером Нив по секрету сообщил о своем открытии Зенду; Зенд внимательно выслушал, но мнения своего не высказал, заметил только: «Луне все ведомо». Тем не менее Зенд послушно шагал за Нивом; Нив же вел невиданный караван, каждый раз выбирая то направление, откуда сны о долине Эрл являлись быстрее всего. Столь странный способ отыскивать дорогу заметно приблизил скитальцев к Эрлу; так часто случается, когда люди следуют за предводителями безумными, слепыми либо обманутыми; они достигают-таки той или иной гавани, хотя годами блуждают, не разбирая пути, — ежели бы дело обстояло иначе, что бы со всеми нами сталось?
И вот в один прекрасный день из голубой дали на скитальцев глянули шпили башен Эрла, сияя в лучах рассвета над кряжем меловых холмов. Нив немедленно повернул к ним и повел отряд напрямую, ибо прихотливый курс отряда до того проложен был к Эрлу отнюдь не по кратчайшему расстоянию, и зашагал вперед, словно завоеватель, узревший врата незнакомого города. Что за планы роились в голове безумца, Алверик не ведал, но оставался все так же безразличен; и Зенд тоже пребывал в полном неведении, ибо Нив сообщил только, что замыслы его должны остаться тайной; впрочем, Нив и сам понятия не имел, что у него за планы, ибо фантазии в уме его задерживались не более, чем вода в решете, и тут же уносились прочь. Как мог сказать он сегодня, какие планы вписались в настроение дня вчерашнего и волею каких причуд?
Следуя своим путем, скитальцы набрели вскоре на пастуха; пастух стоял в окружении пощипывающих травку овец, опираясь на посох, и наблюдал за происходящим; других забот у него словно бы и не было. Когда же вокруг ничего ровным счетом не происходило, он глядел себе и глядел на холмы; и со временем все его воспоминания уподобились волнистым очертаниям гигантских, поросших травою дюн. Бородатый пастух проводил прохожих взглядом, не проронив ни слова. Однако одна из безумных галлюцинаций Нива немедленно подсказала одержимому, кто перед ним; и Нив окликнул пастуха по имени, и пастух отозвался; и кто же это был, как не Ванд!
И вот они разговорились; и Нив повел учтивые речи, как всегда в беседе с людьми разумными, искусно и хитро подражая повадкам и трюкам здравого рассудка на случай, ежели Алверик опять попросит о помощи Но Алверик о помощи не просил. Он стоял молча и, казалось, прислушивался к разговору, но мысленно пребывал в далеком прошлом, и чужие голоса оставались для него пустым звуком. И полюбопытствовал Ванд, удалось ли путникам отыскать Эльфландию. Однако спросил он об этом так, как принято спрашивать детей, побывала ли их игрушечная лодочка на Блаженных Островах. Много лет Ванд возился с овцами и изучил досконально, что овцам нужно, какова им цена и что в них пользы людям; все эти заботы незаметно обступили его воображение сплошным кольцом и со временем превратились в стену, далее которой взор пастуха не проникал. О да, некогда, в юные годы, он и в самом деле пытался отыскать Эльфландию, но теперь — теперь он повзрослел; а такого рода предприятия — удел молодых.
— Но мы видели границу, — молвил Зенд, — границу сумерек.
— Вечерний туман, — объявил Ванд.
— Я стоял на самом краю Эльфландии, — не отступал Зенд.
Но Ванд улыбнулся и покачал головой, опираясь на длинный изогнутый посох, и встряхнул бородою, и при этом каждый завиток бороды неспешно отрицал россказни Зенда о лучезарной границе, и усмешка на губах не оставляла для Эльфландии места, и в снисходительном взгляде светилась респектабельная мудрость ведомых нам полей.
— Да не Эльфландия это была, — сказал он.
И Нив согласился с Вандом, ибо безумец старательно подмечал настроение собеседника, изучая повадки здравых умов. И вот эти двое заговорили об Эльфландии — пренебрежительно, шутя, так, как рассказывают о сне, что пригрезился на рассвете и растаял перед самым пробуждением. Алверик внимал им с отчаянием, ибо выходило, что Лиразель живет не только за пределами сумеречной границы, но и за пределами правдоподобия, что раз и навсегда установлены людям; и вдруг показалась ему принцесса еще более далекой, и почувствовал он себя еще более одиноким, чем раньше.
— И я когда-то искал Эльфландию, — молвил Ванд, — да только нет ее на свете.
— Нет, — подтвердил Нив, и один только Зенд подивился.
— Нет, — повторил Ванд и покачал головою, и обернулся к овцам.
И по другую сторону от стада заметил он сверкающую полосу — и полоса эта неуклонно приближалась к драгоценным овцам. Так долго не сводил пастух глаз с ослепительно-яркой черты, надвигавшейся от холмов с востока, что остальные тоже оглянулись и пригляделись.
Они увидели то же самое: мерцающая линия, серебристая или, может статься, чуть отливающая стальной синевою, переливалась и лучилась отражением невиданной смены красок. А прямо перед нею, словно угрожающее дыхание ветра, что предшествует шторму, смутно зазвучали негромкие напевы старых-старых песен. И пока стояли люди и глядели, полоса настигла одну из овец Ванда, что паслась далее прочих; и тотчас же руно ее обратилось в чистое золото, о котором говорится в древнем романсе. А ослепительный росчерк все приближался; и вот все овцы разом исчезли. Теперь наблюдателям удалось рассмотреть, что сверкающая полоса ничуть не выше завесы тумана над ручьем. Ванд застыл на месте, не сводя с нее глаз, не двигаясь и не думая; однако Нив очень скоро отвернулся, коротко кивнул Зенду и ухватил Алверика за руку, и потащил пленника прочь, к Эрлу. Лучезарная линия, что словно бы спотыкалась, наталкиваясь на каждую шероховатость бугристых полей, уступала беглецам в проворстве; однако она не останавливалась, когда те отдыхали, и, в отличие от безумцев, не ведала усталости, но неуклонно наступала через холмы и изгороди Земли; и даже закат не изменил ее облика и не задержал ее приближения.

Глава 34. ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ ВЕЛИКИХ РУН

В то время как двое помешанных увлекали Алверика назад, в те самые земли, которыми правил он давным-давно, в Эрле с самого утра трубили рога Эльфландии. И хотя слышал их только Орион, золоченый звон дрожал в воздухе, разливаясь дивною музыкой, и день исполнился ожидания чуда, что дано было ощутить и другим: не одна юная девушка выглянула из окна, гадая, что за чары заколдовали утро. Но по мере того как тянулся день, волшебство неслыханной музыки убывало, уступая место новому ощущению, — ощущение это понемногу завладевало всеми умами в Эрле и словно бы заключало в себе угрозу, исходящую от неведомых чудесных угодьев. Всю свою жизнь Орион слышал по вечерам напевы эльфийских рогов, кроме тех дней, когда поступал дурно, — ежели на закате раздавались переливы рогов, юноша знал, что день прожит достойно. Но теперь рога затрубили с утра и звенели весь день, словно фанфары перед торжественным маршем; Орион посмотрел в окно и ничего не увидел, однако рога не умолкали, возвещая о чем-то, юноше неведомом. Бесконечно-далекие, они отзывали помыслы Ориона прочь от земных угодьев и людских забот, прочь от всего, что отбрасывает тень. В тот день правитель Эрла не говорил с людьми, но общался только со своими троллями и существами эльфийского рода, что последовали за доезжачими через границу. Все, кто видел юношу, подмечали во взгляде его некое выражение, яснее слов говорившее: мысли этого человека блуждают далеко-далеко, в краях, внушающих людям страх И в самом деле, думы Ориона уносились в нездешние дали, к матушке. А помыслы Лиразель пребывали с ним, одаривая неизбывной нежностью и лаской, — не в этом ли отказали принцессе годы, стремительно проносясь над нашими полями, что так и остались для Лиразель загадкой? И почему-то показалось Ориону, что матушка его уже не так далека.
На протяжении всего этого странного утра блуждающие огни просто не знали покоя; тролли носились и прыгали сломя голову по своим чердакам, ибо рога Эльфландии разливали в воздухе привкус магии и будоражили троллью кровь, пусть даже расслышать трели маленькие создания не могли. Однако ближе к вечеру тролли ощутили приближение некой великой перемены, и все разом притихли и посерьезнели. Тоска по далекому волшебному дому вдруг овладела гостями из Эльфландии, словно внезапно в лицо им повеял ветер прямо от каровых озер Волшебной Страны; и тролли забегали взад-вперед по улице, высматривая что-нибудь магическое, что утешило бы изнывающих от одиночества среди вещей повседневных. Но не удалось им отыскать ничего похожего на рожденные чарами лилии, что раскрывают великолепные лепестки над эльфийскими омутами. Жители деревни повсюду натыкались на троллей и сокрушенно вспоминали здравые, немудреные дни, что знавали ранее, до того, как в Эрл пришла магия. А некоторые поспешили в дом фриара и укрылись среди священных реликвий от нечестивых тварей, что наводнили улицы, и от магии, что, подрагивая, нависала в воздухе. И фриар оградил односельчан проклятиями, и проклятия отогнали свет и бесцельно блуждающие болотные огни и, сверх того, сумели внушить некоторое почтение троллям — правда, на крайне небольшом расстоянии; тролли продолжали резвиться и носиться сломя голову совсем неподалеку. И пока немногочисленные беглецы толпились вокруг фриара, ища у него утешения перед лицом надвигающейся перемены, перемена все сильнее давала о себе знать, и нависающая в воздухе пелена все сгущалась, обретая зловещие очертания; и по мере того как близился к концу краткий день, прочие обитатели Эрла отправились к Нарлу и к старейшинам Эрла, дабы сказать: «Видите, к чему привели ваши планы? Видите, что навлекли вы на нашу деревню?».
И никто из старейшин не смог дать достойного ответа; все стояли на том, что им необходимо посоветоваться друг с другом, ибо великое значение придавали они словам, произнесенным в Парламенте. Вот почему парламентарии снова собрались в кузнице Нарла. Уже наступил вечер, и хотя солнце еще не село и Нарл не возвратился от наковальни, пламя горна уже замерцало оттенками более густыми среди теней, проникших под сень кузницы. И вот неспешным шагом вошли старейшины; лица их были серьезны — отчасти потому, что многозначительный вид помогал им скрыть собственное безрассудство от взоров селян; с другой же стороны, магия нависала ныне в воздухе столь плотной пеленою, что парламентарии дрогнули перед лицом неизбежной угрозы. Всем парламентом расселись они во внутренних покоях, в то время как солнце склонилось к самому горизонту, и эльфийские рога затрубили победно и звонко; впрочем, об этом старейшинам не дано было знать. Так сидели селяне в молчании, ибо что тут оставалось говорить? Они просили о магии; вот магия и пришла. Тролли заполонили улицы, гоблины уже заглядывали в хижины, и в ночи торжествовало безумие блуждающих огней; а в густом воздухе разливалась неведомая магия. Что тут оставалось говорить? Спустя какое-то время Нарл объявил, что надо бы составить новый план; ибо прежде были они простыми колоколобоязненными людьми, а теперь порождения магии кишмя кишат в Эрле, и всякую ночь к ним присоединяются все новые и новые, покидая пределы Эльфландии; и что, скажите на милость, станется с древними обычаями, ежели парламентарии не измыслят плана?
Слова Нарла ободрили старейшин; конечно же, все они ощущали зловещую угрозу музыки рогов, что им не дано было расслышать; однако разговор о плане их ободрил, ибо полагали парламентарии, что под силу им составить план против магии. И один за другим поднялись они на ноги, дабы порассуждать о плане.
Но на закате речи парламентариев смолкли. И опасение старейшин, подсказывающее: надвигается что-то недоброе, превратилось в твердую уверенность. От и Трель узнали о том первыми, ибо хорошо знакомы им были тайны лесных чащ. Все понимали: вот-вот что-то произойдет. Но никто не знал что. Так сидели старейшины в сумерках, не говоря ни слова и гадая про себя.
Лурулу увидел первым. Весь день грезил он о зеленых от водорослей омутах Эльфландии и, устав от Земли, один-одинешенек вскарабкался на вершину башни, что поднималась над замком Эрл, и уселся прямо на зубчатую стену, и с тоскою поглядел в сторону дома. И, озирая ведомые нам поля, заметил он, как к Эрлу приближается сверкающая черта. И услышал тролль, как над лучистым росчерком заклубились смутные, негромкие мелодии старинных песен и зажурчали над пашнями; ибо мерцающая линия наступала, увлекая за собою всевозможные воспоминания, позабытую музыку и утраченные голоса, возвращая в древние наши поля все то, что время с Земли давно изгнало. Сияющая полоса приближалась; ослепительно-яркая, словно Вечерняя Звезда, она вспыхивала переливами красок — некоторые оттенки были Земле отлично знакомы, а некоторые неведомы и радуге; и Лурулу тотчас же понял, что перед ним — граница Эльфландии. При виде родного легендарного дома к троллю немедленно вернулось все его нахальство, и он звонко расхохотался с высоты, и смех Лурулу зазвенел над крышами, словно перекличка вьющих гнезда птиц. Маленькие, стосковавшиеся по дому тролли на своих чердаках приободрились при этих развеселых раскатах, хотя до поры не ведали, откуда донесся звук. И теперь Орион услышал громогласные трели рогов совсем близко; и столько победного восторга звучало в напевах их и ноты такой печали, что юноша наконец понял, зачем трубят рога: юноша понял, что рога возвещают о приближении принцессы волшебного рода; юноша понял, что матушка к нему вернулась.
Зирундерель в хижине своей на вершине холма отлично об этом знала: магия давным-давно открыла ей, что должно произойти; и вот, поглядев вечером вниз, ведьма заметила звездоподобную черту, в которой слились воедино сумерки давно утраченных летних вечеров, и черта эта стремительно надвигалась через поля к Эрлу. При виде мерцающей линии, что плавно скользила через земные пастбища, ведьма едва сдержала изумление, хотя мудрость давно подсказала Зирундерель, что так оно и случится. Глядя вниз со своего нагорья, ведьма различала по одну сторону от границы ведомые нам поля и привычные глазу картины, а по другую прямо за многоцветной завесой взору открывалась ярко-зеленая эльфийская листва и волшебные цветы, и то, что на Земле не разглядят ни вдохновение, ни бред; и легендарные создания Эльфландии весело поспешали вперед; и ее, Зирундерель, госпожа, принцесса Лиразель ступала по нашим полям, возвращаясь домой, й вела за собою Эльфландию — и сумерки струились от чуть разведенных в стороны ладоней принцессы. И при виде этого, и при виде всего странного и чуждого, что нахлынуло на наши поля, а может быть, благодаря давним воспоминаниям, что пришли вместе с сумерками, или же благодаря древним песням, что звучали в глубине туманной завесы, Зирундерель вздрогнула от неизведанной доселе радости; и ежели ведьмы способны рыдать, так значит, она зарыдала.
Теперь уже и люди, столпившиеся у верхних окон в домах своих, отчетливо различали сверкающую черту, что не земным сумеркам принадлежала; лучистый росчерк полыхнул в глаза им звездным светом и заструился прямо к ним. Медленно надвигалась мерцающая завеса, словно бы обтекая неровные очертания Земли с превеликим трудом; хотя не она ли, скользя над законными владениями короля-эльфа, не так давно обогнала комету? И едва успели селяне подивиться невиданному нашествию, как оказались вдруг в окружении знакомом и привычном, ибо давние воспоминания, что веяли впереди мерцающей дымки, словно ветер перед грозою, резким порывом постучались в сердца людей и в двери домов, и к обитателям Эрла снова возвратилось давно минувшее и утраченное. Едва приблизилась черта неземного света, словно бы шорох дождя в листве зашуршал над нею: то снова зашелестели былые вздохи, и опять зазвучал шепот влюбленных былого. А пока люди, примолкнув, выглядывали из окон, новое чувство снизошло вдруг на них и ласково и грустно обратилось взором вспять, сквозь время; подобное чувство, пожалуй что, затаится у огромных листьев щавеля в садах древности, когда все, кто ухаживал за розами и дорожил беседками, уйдут в небытие.
Волна звездного света и давних влюбленностей еще не заплескалась у стен Эрла и не обрушилась пеною на дома, однако настолько приблизилась она, что дневные заботы, которые привязывали селян к настоящему, уже ускользнули прочь, и люди ощутили целительное прикосновение минувших дней и благословения рук давно иссохших. Взрослые выбежали к детям, что прыгали через веревочку на улице, чтобы увести их домой; но почему, не объяснили, дабы не испугать дочерей. Тревога, ясно написанная на материнских лицах, на мгновение детей озадачила; затем кто-то поглядел на восток и увидел сверкающую черту. «Эльфландия приближается», — сообщили дети и снова запрыгали через веревочку.
Гончие тоже все поняли, хотя что они поняли, этого я сказать не могу; однако некое влияние Эльфландии, вроде того, что приходит от полной луны, донеслось до псов, и псы залаяли, как лают собаки погожей ночью, когда поля омыты лунным светом. А дворовые псы, что всегда бдительно следят, не появится ли чужой, поняли: ныне приближается к ним нечто на редкость странное и чуждое; и объявили об этом на всю долину.
Старый кожевник, живущий в хижине за полем, выглянул из окна поглядеть, не замерз ли колодец, и взору его открылось майское утро, что сияло над землею пятьдесят лет назад, и жена его собирала сирень, ибо Эльфландия изгнала Время из его сада.
И вот галки покинули башни Эрла и улетели на запад; и лай гончих зазвенел в воздухе, и вторили им псы рангом пониже. И вдруг все смолкло, и в деревне воцарилась глубокая тишина, словно снег укрыл вдруг долину плотным одеялом. В наступившем безмолвии тихо зазвучала странная, древняя музыка; и никто не произнес ни слова.
Зирундерель сидела у дверей хижины, подпирая голову рукой; и вот увидела она, как лучезарная черта коснулась домов и остановилась, обтекая хижины по обе стороны, однако не в силах преодолеть преграды, словно повстречала на пути нечто слишком могущественное для ее магии. Но только на одно мгновение задержали дома сей дивный прилив — волна перехлестнула через крыши, окатив их шквалом неземной пены, словно пылающий в небе метеор неведомого металла, и заскользила себе дальше, а хижины остались стоять.* затейливые, необычные, заколдованные домики, вроде тех, что вспоминаются нам из тьмы веков волею наследственной памяти.
А потом увидела ведьма, как мальчуган, которого нянчила она встарь, ступил в сумерки, влекомый силою не менее властной, нежели та, что сдвинула с места Эльфландию; и еще увидела ведьма, как Орион и его мать снова встретились в великолепном зареве, затопившем долину. И Алверик был с нею — он и она отошли чуть в сторону от свиты легендарных существ, что эскортом сопровождали Лиразель от лощин эльфийских гор. Алверик стряхнул с себя тяжелое бремя лет и скорбь дальних странствий; и он тоже возвратился в былые дни, к древним песням и утраченным голосам. Зирундерель не дано было разглядеть слез принцессы, что снова обняла Ориона после невероятной разлуки времен и расстояний, ибо хотя слезы эти сверкали ярче звезд, Лиразель стояла в пределах границы, в лучах звездного света, что сияли вокруг нее, словно ясный лик небесного светила. Но хотя этого Зирундерель не видела, слуха старой ведьмы коснулись отчетливые звуки песен — все до одной мелодии, потерянные в земных детских, возвращались в наши поля от долин Эльфландии, где хранились столь долго. Теперь они тихо вели речь о встрече Лиразель и Ориона.
Нив и Зенд наконец-то исцелились от неистовых фантазий, ибо все их бредовые мысли в безмятежном покое Эльфландии поутихли и уснули, как ястребы засыпают в кронах деревьев, когда вечер убаюкает мир. Зирундерель видела, как замерли эти двое бок о бок там, где когда-то начинались меловые холмы, в некотором отдалении от Алверика. Ванд так и остался стоять в окружении своих вызолоченных овец, что задумчиво пережевывали невиданные, сладкие и сочные стебли дивных цветов.
Вместе со всеми этими чудесами Лиразель возвратилась к сыну и увлекла за собою Эльфландию, что никогда прежде не сдвигалась за пределы земной границы даже на ширину чашечки колокольчика. Мать и сын встретились в старинном саду роз, под сенью башен Эрла, где некогда ступала принцесса; с тех пор никто за садом не ухаживал. Все тропы заросли сорными травами; но теперь и они увяли под суровым дыханием позднего ноября. Сухие стебли шуршали у Ориона под ногами и снова смыкались позади него бурой стеною над неухоженными тропами. Но прямо перед Орионом распускались во всей своей гордой красоте огромные, роскошные розы, воплотившие великолепие лета. Между ноябрем, что отступал перед Лиразель, и давно минувшим летом роз, что вернула принцесса в свой сад, встретились Лиразель и Орион. Еще какое-то мгновение облетевший сад позади юноши оставался увядшим и бурым, затем все вдруг расцвело пышным цветом, и неистовая, ликующая песнь птиц от сотни беседок, увитых зеленью, приветствовала возвращение былых роз. Так Орион снова вернулся в дивное сияние тех дней, отблески которых, смутные и прекрасные, хранила его память, — то величайшее из людских сокровищ, но сокровищница, в которой хранятся они, заперта, и ключа нам не дано. И вот Эльфландия нахлынула на Эрл.
Только священная обитель фриара и примыкающий к ней сад по-прежнему принадлежали Земле — крохотный островок, со всех сторон окруженный волшебством, словно скалистый горный пик, одиноко застывший в воздухе, когда от распадков среди нагорий в сумерках поднимается туман и только одна темная вершина остается во мгле смотреть на звезды. Ибо звук фриарова колокола отгонял и руну, и сумерки на некоторое расстояние повсюду вокруг. Там фриар и жил в довольстве и радости; и нельзя сказать, чтобы совсем уж в одиночестве среди своих священных реликвий, ибо еще несколько человек, отрезанных от дома колдовским приливом, поселились на освященном острове и прислуживали сему достойному И век фриару дарован был более долгий, нежели обычным людям, однако с магическим долголетием его и сравнивать нечего.
Никто более не пересекал сумеречной преграды, кроме одной только Зирундерель, — звездными ночами ведьма частенько спускалась верхом на метле со своего холма, что высился у самой границы земли, дабы снова повидать свою госпожу, и отправлялась туда, где жила принцесса вне власти времени вместе с Алвериком и Орионом. Оттуда возвращается порою ведьма глубокой-глубокой ночью на своей метле, и никому из обитателей земных полей не дано разглядеть ее снизу; разве что вам доводилось заметить, как звезда за звездой на мгновение словно бы гаснут: то Зирундерель пролетает мимо, чтобы посидеть у дверей хижин и порассказать нездешние истории тем, кого занимают новости о чудесах Эльфландии. Эх, довелось бы мне послушать ее снова!
И когда последняя из тревожащих мир рун была использована и принцесса снова обрела счастье, глубоко вздохнул эльфийский король, восседающий на великолепном троне, и над Эльфландией снова воцарился благодатный покой; и все подвластные королю угодья уснули в этой вековечной тишине, о которой едва догадываются бездонные зеленые заводи летом; и Эрл тоже погрузился в сон вместе со всей остальною Эльфландией и так изгладился из памяти людей Ибо двенадцать парламентариев Эрла выглянули из окна внутренних покоев близ кузницы Нарла, где замышляли они свои замыслы, и, окинув взором знакомые земли, поняли, что перед ними — уже не ведомые нам поля.

1924 

Абрахам Меррит

ОБИТАТЕЛИ МИРАЖА

© Перевод Д. Арсеньева, 2002  

КНИГА КАЛКРУ 

Глава 1. ЗВУКИ В НОЧИ

Я поднял голову, прислушиваясь не только слухом, но каждым квадратным дюймом кожи, ожидая повторения разбудившего меня звука. Стояла тишина, абсолютная тишина. Ни звука в зарослях елей, окружавших наш маленький лагерь. Ни шелеста тайной жизни в подлеске. В сумерках раннего аляскинского лета, в краткий промежуток от заката до восхода, сквозь вершины елей слабо светили звезды.
Порыв ветра неожиданно пригнул вершины елей и принес с собой тот же звук — звон наковальни.
Я выскользнул из-под одеяла и, минуя тусклые угли костра, направился к Джиму. Его голос остановил меня.
— Я слышу, Лейф.
Ветер стих, и с ним стихли отголоски удара о наковальню. Прежде чем мы смогли заговорить, снова поднялся ветер. И опять принес с собой звуки удара — слабые и далекие. И снова ветер стих, а с ним и звуки.
— Наковальня, Лейф!
— Слушай!
Ветер сильнее качнул вершины И принес с собой отдаленное пение; голоса множества мужчин и женщин, поющих странную печальную мелодию. Пение кончилось воющим хором, древним, диссонантным.
Послышался раскат барабанной дроби, поднимающийся крещендо и неожиданно оборвавшийся. После этого — смятение тонких звонких звуков. Оно было перечеркнуто низким сдержанным грозовым громом, приглушенным расстоянием. Он звучал вызывающе, непокорно.
Мы ждали, прислушиваясь. Деревья застыли. Ветер не возвращался.
— Странные звуки, Джим. — Я старался говорить обычным тоном.
Он сел. Вспыхнула сунутая в угли палка. Огонь высветил на фоне тьмы его лицо, худое, коричневое, с орлиным профилем. Он не смотрел на меня.
— Все украшенные перьями предки за последние двадцать столетий проснулись и кричат! Лучше зови меня Тсантаву, Лейф. Теи Тсалаги — я чероки! Сейчас я — индеец!
Он улыбнулся, но по-прежнему не смотрел на меня, и я был рад этому.
— Наковальня, — сказал я. — Очень большая наковальня. И сотня поющих… как же это возможно в такой дикой местности… и не похоже, что это индейцы…
— Барабаны не индейские. — Джим сидел у огня, глядя в него. — И когда они звучат, у меня по коже кто-то играет ледышками пиццикато.
— Меня они тоже проняли, эти барабаны! — Я думал, что голос мой звучит ровно, но Джим пристально глянул на меня; и теперь я отвел взгляд и посмотрел в огонь. — Они напомнили мне кое-что слышанное… а может, и виденное… в Монголии. И пение тоже. Черт возьми, Джим, почему ты на меня так смотришь?
Я бросил палку в костер. И не мог удержаться, чтобы при вспыхнувшем пламени не осмотреть окружающие тени. Потом прямо взглянул в глаза Джиму.
— Плохое было место, Лейф? — негромко спросил он.
Я ничего не ответил. Джим встал и направился к нашим мешкам. Он вернулся с водой и залил костер. Потом набросал земли на шипящие угли. Если он и заметил, как я сморщился, когда тени сомкнулись вокруг нас, то не показал этого.
— Ветер с севера, — сказал он. — Значит, и звуки оттуда. И то, что производит эти звуки, там. И вот — куда же мы направимся завтра?
— На север, — сказал я.
При этом горло у меня пересохло.
Джим рассмеялся. Он опустился на одеяло и закутался в него. Я прислонился к стволу ели и сидел, глядя на север.
— Предки шумливы, Лейф. Думаю, обещают нам неприятности — если мы пойдем на север… «Плохое лекарство! — говорят предки. — Плохое лекарство для тебя, Тсантаву! Ты направляешься в Усунхию, в Землю Тьмы, Тсантаву!.. В Тсусгинай, землю призраков! Берегись! Не ходи на север, Тсантаву!»
— Ложись спать, преследуемый кошмарами краснокожий!
— Ладно, мое дело предупредить. Я слышал голоса предков, пророчествующих войну; а эти говорят о чем-то похуже, чем война, Лейф.
— Черт побери, заткнешься ты или нет?
Смешок из темноты, затем молчание.
Я снова прислонился к стволу дерева. Звуки, вернее, те печальные воспоминания, которые они возродили, потрясли меня больше, чем я склонен был признать, даже перед самим собой. Вещь, которую я свыше двух лет носил в кожаном мешочке на конце цепочки, подвешенной на шею, казалось, шевельнулась, стала холодной. Интересно, о многом догадался Джим из того, что я хотел бы скрыть?
Зачем он загасил огонь? Понял, что я боюсь? И захотел, чтобы я встретил страх лицом к лицу и победил его?.. Или подействовал индейский инстинкт — опасность лучше встречать в темноте?.. По его собственному признанию, звуки подействовали ему на нервы, как и мне…
Я испугался! Конечно, от страха взмокли ладони, пересохло в горле, и сердце забилось в груди, как барабан.
Как барабан… да!
Но… не как те барабаны, звуки которых принес нам северный ветер… Те, другие, напоминали ритм ног мужчин и женщин, юношей и девушек, детей, бегущих все быстрее по пустому миру, чтобы нырнуть… в ничто… раствориться в пустоте… исчезать, падая… растворяясь… ничто съедало их…
Как проклятый барабанный бой, который я слышал в тайном храме гобийского оазиса два года назад!
Ни тогда, ни теперь это был не просто страх. Конечно, по правде говоря, и страх, но смешанный с негодованием… с сопротивлением жизни ее отрицанию… вздымающийся, ревущий жизненный гнев… яростная борьба тонущего с душащей его водой, гнев свечи против нависшего над ней огнетушителя…
Боже! Неужели все так безнадежно? Если то, что я подозреваю, правда, думать так с самого начала — значит обречь себя на поражение.
Со мной Джим. Как сохранить его, удержать в стороне?
В глубине души я никогда не смеялся над подсознательными предчувствиями, которые он называет голосом своих предков. И когда он заговорил об Усунхию, Земле Тьмы, холодок пополз у меня по спине. Разве не говорил старый уйгурский жрец о Земле Теней? Я как будто слышал эхо его голоса.
Я посмотрел туда, где лежал Джим. Он мне ближе моих собственных братьев. Я улыбнулся: братья никогда не были близки мне. В старом доме, в котором я родился, я был чужим для всех, кроме моей матери, норвежки с добрым голосом и высокой грудью. Младший сын, пришедший нежеланным, подмененный ребенок. Не моя вина, что я явился на свет как атавистическое напоминание о светловолосых синеглазых мускулистых викингах, ее далеких предках. Я вовсе не был похож на Ленгдонов. Мужчины из рода Ленгдонов все смуглые, стройные, с тонкими чертами лица, мрачные и угрюмые, поколение за поколением формировавшиеся одним и тем же штампом. С многочисленных семейных портретов они сверху вниз смотрели на меня как на подмененного эльфами, смотрели с высокомерной враждебностью. И точно так же смотрели на меня отец и четверо моих братьев, истинные Ленгдоны, когда я неуклюже усаживался за стол.
Я был несчастлив в своем доме, но мама все свое сердце отдала мне. Я много раз гадал, что же заставило ее отдаться этому смуглому эгоистичному человеку, моему отцу. Ведь в ее жилах струилась кровь морских бродяг. Именно она назвала меня Лейфом — такое же неподходящее имя для отпрыска Ленгдонов, как и мое рождение среди них.
Джим и я в один и тот же день поступили в Дартмут. Я помню, каким он был тогда, — высокий коричневый парень с орлиным профилем и непроницаемыми черными глазами, чистокровный чероки, из клана, происходящего от великой Секвойи, клана, который много столетий порождал мудрых советников и мужественных воинов.
В списке колледжа он значился как Джеймс Т. Иглз, но в памяти чероки он был Два Орла, а мать звала его Тсантаву. С самого начала мы ощутили странное духовное родство. По древнему обряду его народа мы стали кровными братьями, и он дал мне тайное имя, известное только нам двоим. Он назвал меня Дегатага — «стоящий так близко, что двое становятся одним».
Мой единственный дар, кроме силы, — необычная способность к языкам. Вскоре я говорил на чероки, будто был рожден в этом племени. Годы в колледже были самыми счастливыми в моей жизни. Потом Америка вступила в войну. Мы вместе оставили Дартмут, побывали в тренировочном лагере и на одном и том же транспорте отплыли во Францию.
И вот, сидя под медленно светлеющим аляскинским небом, я вспоминал прошлое… смерть моей матери в день перемирия… мое возвращение в Нью-Йорк в откровенно враждебный дом… жизнь в клане Джима… окончание горного факультета… мои путешествия по Азии… второе возвращение в Америку и поиски Джима… и эта наша экспедиция на Аляску, скорее из чувства дружбы и любви к диким местам, чем в поисках золота, за которым мы якобы отправились.
Много времени прошло после войны… и лучшими все же были два последних месяца. Мы вышли из Нома по дрожащей тундре, прошли до Койукука, а оттуда к этому маленькому лагерю где-то между верховьями Койукука и Чаландара у подножья неисследованного хребта Эндикотта.
Долгий путь… и у меня было такое чувство, будто только здесь и начинается моя жизнь.

Сквозь ветви пробился луч восходящего солнца. Джим сел, посмотрел на меня и улыбнулся.
— Не очень хорошо спалось после концерта, а?
— А что ты сказал своим предкам? Они тебе дали поспать.
Он ответил беззаботно, слишком беззаботно. — «О, они успокоились». Лицо и глаза его были лишены выражения. Он закрыл от меня свой мозг. Предки не успокоились. Он не спал, когда я считал его спящим. Я принял быстрое решение. Мы пойдем на юг, как и собирались. Я дойду с ним до полярного круга. И найду какой-нибудь предлог оставить его там.
Я сказал: «Мы не пойдем на север. Я передумал».
— Да? А почему?
— Объясню после завтрака, — ответил я; я не так быстро придумываю отговорки. — Разожги костер, Джим. Я пойду к ручью за водой.
— Дегатага!
Я вздрогнул. Лишь в редкие моменты симпатии или в опасности использовал он мое тайное имя.
— Дегатага, ты пойдешь на север! Ты пойдешь, даже если мне придется идти впереди тебя, чтобы ты шел за мной… — Он перешел на чероки. — Это спасет твой дух, Дегатага. Пойдем вместе как кровные братья? Или ты поползешь за мной, как дрожащий пес по пятам охотника?
Кровь ударила мне в голову, я протянул к нему руки. Он отступил и рассмеялся.
— Так-то лучше, Лейф.
Гнев тут же покинул меня, руки опустились.
— Ладно, Тсантаву. Мы идем на север. Но не из-за себя я сказал, что передумал.
— Я это хорошо знаю!
Он занялся костром. Я пошел за водой. Мы приготовили крепкий черный чай и съели то, что оставалось от коричневого аиста, которого называют аляскинским индюком и которого мы подстрелили накануне. Когда мы кончили, я заговорил.

Глава 2. КОЛЬЦО КРАКЕНА

Три года назад, так начал я свой рассказ, я отправился в Монголию с экспедицией Фейрчайлда. Одна из задач этой экспедиции — поиски полезных ископаемых в интересах некоторых британских фирм, а в остальном это была этнографическая и археологическая экспедиция, работавшая для Британского музея и университета Пенсильвании.
Мне так и не пришлось проявить себя в качестве горного инженера. Я немедленно стал представителем доброй воли, лагерным затейником, посредником между нами и местными племенами. Мой рост, светлые волосы, голубые глаза и необыкновенная сила вместе с моими способностями к языкам вызывали постоянный интерес у туземцев. Татары, монголы, буряты, киргизы смотрели, как я гну подковы, обвиваю ноги металлическими прутьями и вообще исполняю то, что мой отец презрительно называл цирковыми номерами.
Что ж, я и был для них человеком-цирком. Но в то же время и чем-то большим: я им нравился. Старик Фейрчайлд смеялся, когда я жаловался ему, что у меня не остается времени для полевых работ. Он говорил, что я стою десятка горных инженеров, что я — страховое свидетельство экспедиции и что пока я продолжаю свои трюки, у экспедиции не будет никаких неприятностей. Так оно и было. Единственная экспедиция такого рода, насколько я помню, в которой можно было уйти, оставив все вещи незапертыми, и, вернувшись, найти все нетронутым. К тому же мы были относительно свободны от вымогательства и взяточничества.
Вскоре я уже знал с полдюжины диалектов и мог легко болтать и шутить с туземцами на их языках. Это имело у них удивительный успех. Время от времени прибывала монгольская делегация в сопровождении нескольких борцов, рослых парней с грудной клеткой, как бочонок, чтобы побороться со мной. Я овладел их приемами и научил их своим. У нас были небольшие показательные соревнования, а мои манчжурские друзья научили меня сражаться двумя мечами, держа их в обеих руках.
Фейрчайлд планировал работать в течение года, но наши дела шли так хорошо, что он решил продлить экспедицию. Он с сардонической улыбкой говорил мне, что мои действия имеют огромную ценность: никогда наука не будет иметь таких возможностей в этом районе, разве что я останусь тут и соглашусь править. Он не знал, насколько близки его слова к пророчеству.
На следующий год в начале лета мы перенесли лагерь на сотню миль к северу. Это была территория уйгуров. Странный народ, эти уйгуры. О себе они говорят, что они потомки великой расы, которая правила всей Гоби, когда та была не пустыней, а земным раем с широкими реками, многочисленными озерами и многолюдными городами. Они на самом деле отличаются от остальных племен, и хотя эти многочисленные племена при первой возможности убивают уйгуров, в то же время они их боятся. Вернее, боятся колдовства их жрецов.
В нашем старом лагере уйгуры появлялись редко. А появившись, держались в отдалении. Мы уже с неделю находились в новом лагере, когда появился отряд уйгуров человек в двадцать. Я сидел в тени своей палатки. Они спешились и направились прямо ко мне. Ни на кого в лагере они не обратили внимания. Остановились в десяти шагах от меня. Трое подошли ближе и стали пристально меня разглядывать. У всех троих были странные серо-голубые глаза; у того, кто казался их предводителем, взгляд необычно холоден. Все они выше и массивнее остальных.
Я тогда не владел уйгурским. Поэтому вежливо приветствовал их по-киргизски. Они не ответили, продолжая разглядывать меня. Наконец поговорили друг с другом, кивая, как будто пришли к какому-то решению. Затем их предводитель обратился ко мне. Встав, я заметил, что он чуть ниже моих шести футов четырех дюймов. Я сказал ему, по-прежнему по-киргизски, что не понимаю его языка. Он отдал приказ своим людям. Они окружили мою палатку, как охрана, держа в руках копья и обнажив мечи.
Я почувствовал прилив гнева, но прежде чем я смог протестовать, заговорил предводитель, на этот раз на киргизском. Он с почтением заверил меня, что их посещение исключительно мирное, они просто не хотят, чтобы им помешали мои товарищи по лагерю. Он попросил меня показать ему свои руки. Я вытянул их вперед. Он и два его спутника наклонились над ладонями, внимательно их рассматривая, указывая друг другу на те или другие пересечения линий. Закончив осмотр, предводитель коснулся лбом моей правой руки.
И тут же, к полному моему изумлению, начал урок — и весьма квалифицированно — уйгурского языка. Для сравнения он использовал киргизский. Он не удивился тому, с какой легкостью я воспринимал новые слова; напротив, мне показалось, что именно этого он и ожидал. Я хочу сказать, что он скорее не учил меня новому языку, а заставлял вспомнить давно забытый. Урок продолжался целый час. Затем он снова коснулся лбом моей руки и отдал приказ кольцу стражников. Все уйгуры сели на лошадей и ускакали.
Во всем этом происшествии было что-то тревожное. И больше всего меня беспокоило то, что, похоже, мой учитель был прав: я не изучал новый язык, а вспоминал забытый. Никогда я не усваивал язык с такой легкостью и быстротой, как уйгурский.
Естественно, мои коллеги тоже были в недоумении и тревожились. Я немедленно направился к ним и рассказал о происшествии. Нашим этнологом был знаменитый профессор Дэвид Барр из Оксфорда. Фейрчайлд склонен был воспринимать все как шутку, но Барр встревожился. Он рассказал, что уйгурские легенды говорят о предках этого народа как о расе светловолосых синеглазых людей, обладавших большой физической силой. Было обнаружено несколько древних уйгурских настенных росписей, на которых изображен именно такой тип людей, так что, по-видимому, в легендах есть зерно истины. Однако, если нынешние уйгуры и восходят к той расе, они смешивались с другими народами и дошли почти до полного исчезновения древней крови.
Я спросил, какое это имеет отношение ко мне, и он ответил, что, по-видимому, мои посетители считают меня чистокровным представителем их древней расы. В сущности, он не видит никаких других объяснений их странному поведению. Он считал, что их изучение моих ладоней и явное одобрение того, что они обнаружили, доказывает его правоту.
Старик Фейрчайлд иронически спросил, не собирается ли Барр обратиться к хиромантии. Барр холодно ответил, что он ученый. И как ученый знает, что определенные признаки могут передаваться по наследству через многие поколения. Определенное расположение линий на ладонях может сохраняться много столетий. И в случаях атавизма — а я явный пример атавизма — оно может возникать вновь.
К этому времени у меня уже слегка кружилась голова. Но Барр добавил еще кое-что. К этому времени он уже был выведен из себя и сказал, что уйгуры, вероятно, совершенно правы в своей оценке меня. Я — атавистический пример возврата к древним норвежцам. Прекрасно. Но совершенно несомненно, что асы, боги и богини древних норвежцев: Один и Тор, Фригга и Фрейя, Фрей и Локи и многие другие — все это когда-то были реальные люди. Несомненно, они были предводителями длительной и опасной миграции. После смерти они были обожествлены, как и многие подобные герои и героини других рас и племен. Этнологи считают, что древние норвежцы, подобно другим арийцам, пришли на северо-восток Европы из Азии. И нет никаких научных возражений против их прихода из того района, который сейчас называется Гоби, и против того, что это и есть та раса светловолосых голубоглазых людей, которых современные уйгуры называют своими предками.
Никто, продолжал Барр, не может сказать точно, когда Гоби стала пустыней и что вызвало появление пустыни. Части Гоби могли быть плодородными еще две тысячи лет назад. Какова бы ни была причина этого изменения, действовала ли эта причина быстро или медленно, но она дала толчок к переселению, предводительствуемому Одином и остальными асами, к переселению, которое закончилось колонизацией Скандинавского полуострова. Известно, что во мне проявились признаки моих далеких предков со стороны материнской линии. Почему в таком случае не проявиться и признакам древних уйгуров, если они действительно были предками норвежцев?
Но главный — практический — вывод заключался в том, что меня ждут неприятности. Так же, как и всех остальных членов экспедиции. Барр настоятельно советовал вернуться в наш старый лагерь, где мы будем находиться среди дружественных племен. В заключение Барр указал, что с тех пор, как мы переселились в новый лагерь, здесь не показался ни один монгол, татарин или представитель другого племени, с которыми у меня были такие дружественные отношения. Барр сел, бросив гневный взгляд на Фейрчайлда, и добавил, что это совет не хироманта, а признанного ученого.
Разумеется, Фейрчайлд извинился, но совет Барра не принял: мы можем вполне благополучно подождать несколько дней и проследить за развитием событий. Барр угрюмо заметил, что как пророк Фейрчайлд ничего не стоит, но все равно за нами, вероятно, наблюдают и не позволят нам отступить, поэтому неважно, что мы решим.
Ночью мы услышали далекий бой барабанов; через неравные промежутки он слышался до самого утра, отвечая на вопросы еще более далеких барабанов.
На следующий день в то же время показался тот же самый отряд. Предводитель, как и прежде, направился ко мне, ни на кого не обращая внимания. Он почти униженно приветствовал меня. Мы направились в мою палатку. Снова вокруг возникло кольцо воинов, и начался второй урок. Он продолжался больше двух часов. И вот день за днем в течение трех недель повторялось одно и то же. Никаких отвлечений, случайных вопросов, объяснений. У этих людей была лишь единственная цель: научить меня своему языку. И они прекрасно с ней справлялись. Полный любопытства, стремясь узнать, что это все, в конце концов, значит, я преодолевал все препятствия и стремился так же настойчиво к той же цели. И это они тоже воспринимали как вполне естественное. Через три недели я говорил по-уйгурски так же хорошо, как и по-английски.
Беспокойство Барра усиливалось. «Они к чему-то готовят вас, — говорил он. — Я отдал бы пять лет жизни, чтобы оказаться на вашем месте. Но мне это не нравится. Я боюсь за вас. Ужасно боюсь!»
Однажды ночью в конце третьей недели сигнальные барабаны звучали до самого рассвета. На следующий день мои учителя не появились, не было их еще два дня. Но наши люди сообщили, что вокруг всего лагеря видны посты уйгуров. Наши рабочие боялись, и никакой работы от них нельзя было добиться.
В полдень на четвертый день мы заметили облако пыли, быстро приближавшееся с севера. Вскоре послышались звуки уйгурских барабанов. Затем из пыли показалась группа конных уйгуров. Их было двести-триста человек, все вооружены копьями, а многие — и ружьями. Они полукругом выстроились возле лагеря. Предводитель с холодным взглядом, который был моим главным учителем языка, спешился и пошел вперед, ведя на поводу великолепного черного жеребца. Большая лошадь, сильная, непохожая на поджарых лошадей уйгуров; такая лошадь легко выдержит мой вес.
Уйгур опустился на колено и протянул мне повод жеребца. Я автоматически взял его. Лошадь осмотрела меня, принюхалась и положила морду мне на плечо. Все всадники одновременно взметнули копья и выкрикнули какое-то слово, которое я не уловил, потом спешились и стояли в ожидании.
Предводитель встал. Из своей одежды он достал небольшую шкатулку из древнего нефрита. Снова опустившись на колено, он протянул мне шкатулку. Я нажал, крышка открылась. Внутри было кольцо. Широкое и массивное, из чистого золота. А в нем прозрачный желтый камень, квадратный, в полтора дюйма. И внутри камня изображение черного осьминога.
Щупальца осьминога веером протянулись от тела. Казалось, они высовываются из желтого камня. Я даже разглядел на конце ближайшего щупальца присоску. Тело виднелось не так четко. Оно было туманным, казалось, уходило вдаль. Черный осьминог не был вырезан на камне. Он находился внутри.
Я испытал странное смешение чувств — отвращение и одновременно ощущение чего-то очень знакомого, как будто уже видел это раньше — мы называем это двойной памятью. Не раздумывая, я надел кольцо на палец — оно пришлось точно по размеру — и поднял руку, солнце отразилось в камне. Мгновенно все уйгуры упали на землю и лежали на животе, вытянувшись передо мной.
Предводитель уйгуров заговорил со мной. Я подсознательно ощущал, что с того самого момента, как он протянул мне кольцо, он внимательно следит за мной. Теперь мне показалось, что в глазах его — благоговейный страх.
— Твоя лошадь готова… — И он употребил то же слово, каким меня приветствовали его воины. — Покажи, что ты хочешь взять с собой, и твои люди понесут это.
— Куда мы идем… и насколько? — спросил я.
— К святому человеку твоего народа, — ответил он. — А насколько… только он сможет ответить.
Я почувствовал раздражение от этой бесцеремонности. К тому же меня удивило, что он говорит о своих людях как о моих.
— А почему он сам не пришел ко мне? — спросил я.
— Он стар, — ответил уйгур. — Такого пути он не выдержит.
Я взглянул на всадников, стоявших теперь рядом с лошадьми.
Если я откажусь идти и мои товарищи меня поддержат — а они меня поддержат, — это будет означать немедленную гибель всего лагеря. К тому же я сгорал от любопытства.
— Я должен поговорить со своими товарищами перед уходом, — сказал я.
— Если Двайану, — на этот раз я уловил слово, — хочет попрощаться со своими псами, да будет так. — В его взгляде блеснуло презрение, когда он посмотрел на старика Фейрчайлда и остальных.
Мне определенно не понравилось ни то, что он сказал, ни то, как сказал.
— Жди меня здесь, — коротко сказал я и пошел к Фейрчайлду. Вместе с ним я пошел в палатку. Барр и другие члены экспедиции — за нами. Я рассказал им обо всем. Барр взял меня за руку и осмотрел кольцо. Он негромко свистнул.
— Вы знаете, что это? — спросил он. — Кракен, сверхмудрое, сверхзлобное мифическое морское чудовище древних норвежцев. Видите, у него не восемь, а двенадцать щупалец. Его никогда не изображали меньше чем с десятью. Он символизирует принцип, враждебный Жизни, — не саму Смерть, а скорее уничтожение. Кракен — и здесь, в Монголии!
— Послушайте, шеф, — обратился я к старому Фейрчайлду. — Вы можете помочь мне лишь одним, если, конечно, хотите. Отправляйтесь как можно быстрее в наш старый лагерь. Свяжитесь с монголами, обратитесь к тому вождю, который часто привозил борцов, — монголы покажут вам, кого я имею в виду. Уговорите его, наймите, чтобы как можно больше воинов собралось в лагерь. Я вернусь, и, вероятно, за мной будет погоня. Вас тоже подстерегает опасность. Может быть, не в данный момент, но может так получиться, что эти люди захотят убрать вас. Я знаю, о чем говорю, шеф. Сделайте это ради меня, если не ради себя.
— Но они следят за лагерем… — начал он возражать.
— Не будут… после моего ухода. И некоторое время после этого. Они все уедут со мной. — Я говорил абсолютно убежденно, и Барр в знак согласия кивнул.
— Король возвращается в свое королевство! — сказал он. — И все его верноподданные вместе с ним. Он в безопасности — пока он с ними. Но… Боже, если бы только я мог отправиться с вами, Лейф! Кракен! А в древних легендах Южных морей говорится о великом Осьминоге, который дремлет на дне и ждет своего часа, когда он сможет уничтожить весь мир и всю жизнь. А на высоте в три мили Черный Осьминог вырезан на утесе в Андах! Норвежцы — жители островов Южных морей — жители Анд! И всюду один и тот же символ, вот этот!
— Обещаете? — спросил я Фейрчайлда. — От этого может зависеть моя жизнь.
— Мы будто покидаем вас. Мне это не нравится.
— Шеф, они сотрут вас в минуту. Возвращайтесь и поднимайте монголов. И татары помогут. Они все ненавидят уйгуров. Я вернусь, не бойтесь. Но готов поручиться, что вся эта свора, если не больше, будет идти за мной по пятам. Вернувшись, я хочу найти стену, за которой можно укрыться.
— Мы уедем, — пообещал он.
Я направился к своей палатке. Уйгур с холодным взглядом сопровождал меня. Я взял ружье, пистолет, сунул в карман зубную щетку и бритву и повернулся, чтобы уходить.
— Больше ничего? — В вопросе слышалось удивление.
— Если что-то понадобится, я вернусь, — ответил я.
— Нет — после того, как вспомнишь, — загадочно сказал он.
Бок о бок мы пошли к черному жеребцу. Я сел на него.
Отряд окружил нас. Копья образовали преграду между мной и лагерем. Мы двинулись на юг.

Глава 3. РИТУАЛ КАЛКРУ

Жеребец бежал ровным раскачивающимся шагом. Он легко нес мой вес. Примерно за час до темноты мы оказались на краю пустыни. Справа виднелся невысокий хребет из красного песчаника. Прямо перед нами ущелье. Мы въехали в него. Через полчаса мы выехали на старую дорогу, теперь всю покрытую булыжниками. Дорога уходила на северо-восток к другому, более высокому хребту красного песчаника; он находился от нас в пяти милях. Мы добрались до него уже в начале ночи, и здесь мой проводник остановился, сказав, что мы заночуем до рассвета. Около двадцати всадников спешились, остальные проехали дальше.
Те, что остановились, посматривали на меня, явно ожидая чего-то. Интересно, что я должен сделать; и тут я заметил, что мой жеребец вспотел. Я попросил, чтобы его протерли и дали ему воды и еды. Очевидно, этого от меня и ждали. Сам предводитель принес мне попону, еду и воду. Когда жеребец остыл, я покормил его. Потом велел закутать его в попону, потому что ночи стояли холодные. Закончив, я обнаружил, что ужин уже готов. Мы сидели у костра с предводителем. Я был голоден и, как всегда, когда это возможно, ел с большим аппетитом. Я задал несколько вопросов, но на них ответили так уклончиво и с такой очевидной неохотой, что больше я ни о чем не спрашивал. Когда ужин закончился, я захотел спать. Сказал об этом. Мне дали одеяла, и я пошел к своему жеребцу. Расстелил рядом с ним одеяла, упал на них и закутался.
Жеребец наклонил голову, принюхался, подул мне на шею и лег рядом. Я повернулся и положил голову ему на шею. И услышал возбужденный шепот уйгуров. После этого я уснул.
Проснулся я на рассвете. Завтрак был уже готов. Мы снова двинулись по древней дороге. Она шла вдоль холмов, огибая углубление, которое когда-то было дном большой реки. Какое-то время восточные холмы защищали нас от солнца. Когда оно стало светить прямо на нас, мы укрылись в тени огромной скалы. Во второй половине дня мы снова пустились в путь. Незадолго до заката мы пересекли высохшее русло в том месте, где когда-то находился большой мост. И углубились в еще одно ущелье, через которое в прошлом тек давно исчезнувший поток К сумеркам мы достигли конца ущелья.
По обе стороны неглубокой долины располагались каменные форты. На них виднелись десятки уйгурских воинов. Когда мы приблизились, они закричали, и я снова услышал повторяющееся слово «Двайану».
Тяжелые ворота правого форта распахнулись. Мы проехали через них в проход в толстой стене. Проехали через широкую, окруженную стенами площадь. И снова в ворота.
Я увидел перед собой оазис, окруженный голыми скалами. Когда-то это была часть большого города, всюду виднелись развалины. То, что когда-то служило истоком большой реки, теперь превратилось в ручеек, исчезавший в песках недалеко от того места, где я стоял. Справа от ручейка виднелась растительность, деревья; слева — пустыня. Дорога проходила через оазис и дальше через пустыню. И исчезала в огромном прямоугольном отверстии в скале в миле от нас. Отверстие это напоминало дверь в горах или вход в какую-то гигантскую египетскую усыпальницу.
Мы направились прямо к плодородной почве. Здесь виднелись сотни каменных зданий; заметно было, что некоторые из них пытались поддерживать в порядке. Но даже и эти дома казались невероятно древними. Под деревьями виднелись и палатки. Из домов и палаток выбегали уйгуры: мужчины, женщины, дети. Одних только воинов здесь было не меньше тысячи. В отличие от людей в фортах, эти смотрели молча, как я проезжаю мимо.
Мы остановились перед побежденной временем грудой камня — когда-то, может быть, пять тысяч лет назад, она была дворцом. Или храмом. Перед ней располагалась колоннада из приземистых квадратных колонн. Еще более толстые колонны стояли у входа. Здесь мы спешились. Наши сопровождающие увели моего жеребца и лошадь предводителя. Низко склонившись у порога, мой проводник предложил мне войти.
Я оказался в широком коридоре, освещенном факелами из какого-то смолистого дерева. Вдоль стен стояли ряды копьеносцев. Предводитель уйгуров шел рядом. Коридор привел в большое помещение с высоким потолком, такое обширное и длинное, что факелы на стенах не освещали его центр, он оставался в полутьме. В дальнем конце помещения виднелся невысокий помост, на нем — каменный стол. За столом сидели несколько человек в капюшонах.
Подойдя ближе, я увидел, что все эти люди внимательно смотрят на меня. Их было тринадцать: по шестеро с каждой стороны стола и один — в большом кресле — в голове стола. Вокруг стояли большие металлические светильники, в них горело какое-то вещество, дававшее устойчивый ровный яркий белый свет. Я подошел ближе и остановился. Мой проводник молчал. Молчали и сидевшие за столом.
Неожиданно свет отразился в кольце на моем пальце.
Человек в голове стола встал и схватился за его край дрожащими пальцами, похожими на высохшие когти. Я услышал, как он прошептал: «Двайану!».
Капюшон соскользнул с его головы. Я увидел древнее, древнее лицо и на нем глаза, почти такие же голубые, как мои; и в глазах этих горело удивление и живая надежда. Меня тронул этот взгляд — взгляд отчаявшегося человека, вдруг увидевшего спасителя.
Теперь встали все остальные, откинули свои капюшоны. Все они были старики, но не такие древние, как тот, что прошептал. Их холодные серо-голубые глаза разглядывали меня. Верховный жрец — я решил, что это верховный жрец, и так оно и оказалось, — снова заговорил:
— Мне сказали… но я не могу поверить! Подойди ко мне!
Я вспрыгнул на помост и подошел к нему. Он приблизил ко мне свое старое лицо, заглянул мне в глаза. Коснулся моих волос. Сунул руку под рубашку и положил мне на сердце. Потом сказал:
— Покажи мне руки.
Я положил их на стол ладонями кверху. Он так же внимательно их разглядывал, как начальник отряда. Остальные двенадцать столпились вокруг, следя за его пальцами, когда он указывал им те или иные знаки. Жрец снял с шеи золотую цепь и извлек из-под одежды прикрепленный к цепи ларчик из нефрита. Открыл его. Внутри находился желтый камень, больший, чем в моем кольце, но в остальном абсолютно такой же. В его глубине извивался черный осьминог — Кракен. Рядом — небольшой нефритовый флакон и маленький нефритовый нож, похожий на ланцет. Жрец взял мою правую руку и расположил запястье над желтым камнем. Посмотрел на меня, на остальных. В глазах его была боль.
— Последнее испытание, — прошептал он. — Кровь!
Он уколол мое запястье ножом. Капля за каплей кровь медленно падала на камень. Я заметил, что камень слегка вогнут. Капая, кровь тонким слоем покрывала углубление. Старый жрец поднял нефритовый флакон, откупорил его и крайним усилием воли удержал его неподвижно над камнем. Из флакона капнула одна капля бесцветной жидкости и смешалась с моей кровью.
В комнате царило полное молчание, верховный жрец и его помощники, казалось, не дышали, глядя на камень. Я бросил взгляд на предводителя уйгуров, он смотрел на меня, в глазах его горел огонь фанатизма.
Послышалось восклицание верховного жреца, его подхватили все остальные. Я посмотрел на камень. Розовая пленка меняла цвет. В ней мелькали какие-то искорки; постепенно она превратилась в прозрачную зеленоватую жидкость.
— Двайану! — выдохнул верховный жрец и опустился в свое кресло, закрыв лицо дрожащими руками. Остальные переводили взгляд с меня на камень и снова на меня, как будто увидели чудо. Я взглянул на предводителя отряда: он лежал у помоста, закрыв лицо руками.
Верховный жрец открыл лицо. Мне показалось, что он помолодел, преобразился; в глазах его больше не было боли и отчаяния; они были полны жизнью. Он встал и усадил меня в свое кресло.
— Двайану, — спросил он, — что ты помнишь?
Я удивленно покачал головой; это повторение замечания уйгура в лагере.
— А что я должен помнить? — спросил я.
Он оторвал от меня взгляд, вопросительно взглянул на остальных, как будто о чем-то у них спросил, они переглянулись и кивнули. Он закрыл нефритовый ларчик и спрятал его. Взял меня за руку, повернул грань на моем кольце, сомкнул мою другую руку вокруг кольца.
— Ты помнишь, — голос его перешел в еле слышный шепот, — Калкру?
И снова тишина повисла в огромном помещении — на этот раз она была физически ощутима. Я сидел, размышляя. В этом имени было что-то знакомое. У меня появилось раздражающее ощущение, что я должен его знать, что если я постараюсь, то вспомню его; что воспоминание рядом, на самом пороге сознания. И к тому же я чувствовал, что это слово означает нечто ужасное. Что-то такое, что лучше не вспоминать. Почувствовал отвращение, смешанное с негодованием.
— Нет, — ответил я.
И услышал резкие возбужденные выдохи. Старик встал за мной и закрыл мне глаза руками.
— А это… помнишь?
В моем мозгу все смешалось, затем я увидел картину, увидел так ясно, будто смотрел на нее открытыми глазами. Я ехал верхом по оазису прямо к квадратному входу в скалу. Но это вовсе не был оазис. Город, с садами, с широкой рекой, сверкающей в нем. И хребты не из обнаженного красного песчаника, а покрытые зеленью и деревьями. За мной скачут другие — мужчины и женщины, похожие на меня, красивые и сильные. Вот я уже у входа. Мощные колонны окружают его… вот я спешился… спешился с большого черного жеребца… вхожу…
Я не буду входить! Если войду, я вспомню… Калкру! Я бросился назад, наружу… почувствовал руки у себя на глазах… руки старого Жреца. Спрыгнул с кресла, дрожа от гнева. Лицо его было добрым, голос мягким.
— Скоро, — сказал он, — ты вспомнишь больше!
Я не ответил, стараясь подавить необъяснимый гнев. Конечно, старик пытался загипнотизировать меня; я видел то, что он хотел, чтобы я увидел. Не зря уйгурские жрецы имеют репутацию колдунов. Но не это вызвало во мне гнев такой сильный, что потребовалась вся моя воля, чтобы не сорваться во вспышке безумия. Нет, это что-то связанное с именем Калкру. Что-то находится за входом в скалу, куда меня чуть не ввели насильно.
— Ты голоден? — внезапный переход жреца к практическим проблемам вернул меня в норму. Я громко рассмеялся и ответил: «Очень. И к тому же хочу спать». Я опасался, что такая важная персона, какой я, по-видимому, становлюсь, должна будет есть в обществе верховного жреца. И почувствовал облегчение, когда он передал меня в руки уйгурского офицера. Уйгур следовал за мной, как собака, не отрывал от меня взгляда и ждал, как слуга, пока я ел. Я сказал ему, что хотел бы спать не в каменном доме, а в палатке. Глаза его сверкнули, и впервые он произнес что-то, кроме почтительных звуков.
— По-прежнему воин! — одобрительно сказал он. Для меня поставили палатку. Прежде чем лечь спать, я выглянул из нее. Уйгурский офицер сидел у входа, и двойное кольцо вооруженных уйгуров окружало мою палатку.
На следующее утро ко мне явилась делегация младших жрецов. Мы прошли в то же здание, но в гораздо меньшее помещение, в котором совсем не было мебели. Здесь меня ждали верховный жрец и его помощники. Я ожидал множества вопросов. Меня ни о чем не спросили. Жреца, очевидно, не интересовало мое происхождение, откуда я и как оказался в Монголии. Казалось, его вполне удовлетворяло, что я оказался именно тем, кого они надеялись увидеть, — кто бы это ни был. Больше того, у меня сложилось впечатление, что они очень торопятся завершить план, начатый уроками языка. Верховный жрец перешел прямо к делу.
— Двайану, — сказал он, — мы вызовем в твоей памяти определенный ритуал. Слушай внимательно, смотри внимательно, повторяй точно каждую интонацию, каждый жест.
— Для чего? — спросил я.
— Узнаешь… — начал он и гневно прервал себя: — Нет! Я скажу Тебе сейчас! Для того, чтобы эта пустыня снова стала плодородной. Чтобы уйгуры вернули себе свое величие. Древнее святотатство против Калкру, чьим результатом стала эта пустыня, должно быть искуплено!
— Какое отношение я, чужак, имею ко всему этому?
— Мы, те, к кому ты пришел, не обладаем древней кровью, чтобы вызвать все это. Ты не чужак. Ты Двайану — Освободитель. У тебя чистая кровь. И только ты, Двайану, можешь изменить судьбу.
Я подумал, как обрадовался бы Барр, услышав это объяснение, как торжествовал бы он над Фейрчайлдом Я поклонился старому жрецу и сказал, что готов. Он снял с моего пальца кольцо, снял со своей шеи цепь вместе с ларцом и велел мне раздеться. Пока я раздевался, он сам сбросил одежду, и все окружающие поступили так же. Жрец унес наши вещи и скоро вернулся. Я смотрел на сморщенные обнаженные тела стариков, и у меня вдруг пропало всякое желание смеяться. В ритуале было что-то зловещее. Урок начался.
Это был не ритуал, скорее воззвание к духу, еще точнее — вызывание Существа, Власти, Силы, именуемой Калкру. И сам процесс, и жесты, его сопровождающие, были чрезвычайно любопытны. Отчетливо звучали архаические формы уйгурского языка. Многие слова я не понимал. Очевидно, они передавались от жреца к жрецу с глубокой древности Даже равнодушный прихожанин счел бы их богохульными и проклятыми. Но я был слишком заинтересован, чтобы думать об этой стороне происходящего. У меня появилось то же странное чувство знакомого, какое я впервые ощутил при имени Калкру. Однако на этот раз я не испытывал отвращения. Я все воспринимал очень серьезно. Не знаю, связано ли это с объединенной волей двенадцати жрецов, которые не отрывали от меня взглядов.
Не стану повторять, передам только суть. Калкру — это Начало-без-Начала и он же — Конец-без-Конца. Он — Пустота без света и времени. Уничтожитель. Пожиратель жизни. Разрушитель. Растворяющий. Он не смерть — смерть лишь часть его. Он жив, очень активен, но его жизнь — это антитезис Жизни, как мы понимаем ее. Жизнь вторгается, тревожит бесконечное спокойствие Калкру. Боги и люди, животные и птицы, все существа, растения, вода и воздух, огонь, солнце, звезды, луна — все растворится в нем, живом Ничто, если он этого захочет. Но пока пусть они существуют. К чему беспокоиться, если в конце концов все придет к Калкру? Пусть Калкру отступит, чтобы жизнь могла войти в пустыню и снова расцвести здесь. Пусть он касается лишь врагов своих верноподданных, так, чтобы эти верноподданные снова были велики и могучи — как свидетельство того, что Калкру есть Все во Всем. Ведь это всего лишь на мгновение вечности Пусть Калкру проявит себя и возьмет то, что ему предлагают, как доказательство, что он услышал и согласился.
Там было еще много всего, но в этом суть. Ужасная молитва, но я не испытывал ужаса — тогда. Все повторили трижды, и я твердо усвоил свою роль Верховный жрец провел еще одну репетицию и кивнул жрецу, который унес нашу одежду Тот вышел и вернулся с одеждой, но не прежней. Он дал мне длинный белый плащ и пару сандалий. Я спросил, где моя одежда; старик сказал, что мне она больше не нужна, что отныне я буду одеваться, как подобает мне Я сказал, что это хорошо, но я хотел бы иногда взглянуть и на свою старую одежду. Он согласился.
Меня отвели в другую комнату. На стенах висели поблекшие рваные шпалеры. На них изображались сцены охоты и войны Здесь были также сиденья странной формы, металлические, может быть, медные, но может, и золотые, широкий и низкий диван, в углу — копья, лук и два меча, щит и бронзовый шлем в форме шапки. Все, включая ковер на полу, казалось очень древним. Здесь меня вымыли, побрили и подстригли мои длинные волосы — все это сопровождалось очистительным ритуалом, иногда просто поразительным.
После этого мне дали хлопковое белье, укрывшее меня с ног до шеи. Затем брюки, длинные, свободные, с широким поясом, связанные как будто из золотых нитей, непонятным образом приобретших мягкость шелка. Я с интересом заметил, что вся одежда тщательно заштопана и починена. Интересно, сколько столетий уже мертв человек, который первым надел ее? Затем последовала длинная, похожая на блузу рубашка из того же материала, на ноги я надел нечто напоминавшее котурны или высокие полусапоги, вышитые сложными, но изрядно постаревшими узорами.
Старик снова надел мне на палец кольцо и отошел, восхищенно глядя на меня. Очевидно, он не замечал следов времени на моей одежде. Для него я был великолепной фигурой из прошлого.
— Так ты выглядел, когда наша раса была великой, — сказал он. — И скоро, когда вернется наше величие, мы вызовем тех, кто живет в Земле Теней.
— Что это за Земля Теней? — спросил я.
— Она далеко на востоке, за Большой Водой, — ответил он. — Но мы знаем, что они живут там, последователи Калкру, которые бежали, когда плодородная земля уйгуров из-за святотатства превратилась в пустыню. У них такая же чистая кровь, как и у тебя, Двайану, и среди их женщин ты найдешь себе пару. И когда мы уйдем, земля уйгуров снова будет населена людьми чистой крови.
Он неожиданно отошел, и младшие жрецы последовали за ним. У двери он обернулся.
— Жди здесь, — сказал он, — пока я не пришлю за тобой

Глава 4. ЩУПАЛЬЦЕ КАЛКРУ

Я ждал около часа, рассматривая любопытное содержимое комнаты и развлекаясь фехтованием двумя мечами. Обернувшись, я увидел уйгурского офицера, он смотрел на меня от двери, его бледные глаза блестели.
— Клянусь Зардой! — сказал он. — Ты мог многое забыть, но не искусство владения мечом! Ты оставил нас воином и воином вернулся!
Он опустился на одно колено, склонил голову. «Прости, Двай-ану. Я послан за тобой. Пора идти».
Меня охватило возбуждение. Я притронулся мечом к плечу офицера. Тот принял это как обряд посвящения в рыцари. Мы прошли коридором, полным копьеносцев, и через порог дворца. Послышался громовой крик:
— Двайану!
Затем звуки труб, могучий раскат барабанов и звон цимбал.
Перед дворцом выстроился отряд всадников, их было не менее пятисот, копья их сверкали, к древкам были привязаны вымпелы. По краям площади виднелись толпы, стоявшие ровными рядами. Это были мужчины и женщины в древних одеяниях, таких же, как у меня.
Многоцветные металлические нити их одеяний блестели на солнце. Они держали в руках флаги, флажки, вымпелы, древние, изорванные, со странными изображениями. В дальнем конце площади я разглядел старого жреца, он сидел на лошади и был одет в желтое. Рядом с ним его помощники. Над ними развевалось желтое знамя, и ветер развернул изображение черного Кракена. А еще дальше сотни уйгуров теснились, чтобы взглянуть на меня. Я стоял, мигая от яркого света, и новый мощный крик смешался с громом барабанов.
«Король возвращается к своему народу», — сказал Барр. Что ж, очень похоже.
Меня подтолкнул мягкий нос. За мной стоял черный жеребец. Я сел на него. И проехал между рядами воинов и людей в старинной одежде; уйгурский офицер — следом за мной. Все они, мужчины и женщины, были крупнее, чем уйгуры в среднем, у всех серо-голубые глаза. Я решил, что это дворяне, представители древних родов, те, в ком наиболее сильно сказывалась древняя кровь. На изорванных флагах — символы их кланов. В глазах мужчин горело возбуждение. В глазах многих женщин — ужас.
Я подъехал к старому жрецу. Ряды всадников перед нами расступились. Мы бок о бок въехали в образовавшийся проход. Младшие жрецы последовали за нами. За ними — дворяне. Длинной линией по обе стороны кавалькады двигались уйгурские всадники — трубы ревели, барабаны били, цимбалы звенели.
«Король возвращается…»
Боже, почему я тогда не бросился прямо на копья всадников?!
Мы двигались по зеленому оазису. Пересекли широкий мост, который соединял берега ручейка, бывшего некогда могучей рекой. И по древней дороге направились прямо к входу в скалу примерно в миле от нас. Меня охватывало все более сильное возбуждение. Я посмотрел на сопровождавших. Вспомнил о заплатах и тщательной починке своей одежды. И увидел в одежде спутников следы той же убогости. Это заставило меня почувствовать, что я все же не король, но одновременно я ощутил жалость. Этих мужчин и женщин подгоняли духи их предков, духи становились все слабее по мере того, как разжижалась древняя кровь, но они все еще были сильны, они боролись, они распоряжались мозгом, волей, телами своих потомков, они вели их к тому, что, по мнению духов, сделает их снова сильными, утолит их голод.
Да, я жалел их. Нелепо думать, что я утолю голод их призраков, но одно я могу для них сделать. Я дам отличное представление! И я принялся повторять ритуал, которому научил меня старый жрец.
Осмотревшись, я увидел, что мы уже на пороге входа в гору. Вход был очень широк, в него могли бы въехать рядом двадцать всадников. Приземистые колонны, которые я видел в своем воображении, когда жрец коснулся моих глаз, лежали, расколотые, рядом. Я не ощущал ни отвращения, ни нежелания войти, как в своем видении. Мне хотелось побыстрее покончить с этим.
Всадники проехали вперед и выстроились у входа. Я спешился и протянул одному из них повод своего жеребца. Мы, старый жрец рядом, остальные сзади, миновали разрушенный порог и вошли внутрь горы. Проход был освещен ровным ярким пламенем настенных факелов. В ста шагах от входа начинался другой коридор, он уходил внутрь под углом к первому, более широкому. В него свернул старый жрец. Я оглянулся. Дворяне еще не вошли в гору. Я видел, как они спешиваются у входа. Мы молча прошли по этому переходу примерно тысячу футов. Он привел к небольшой квадратной комнате, высеченной в красном песчанике; из комнаты вела дверь, увешанная вышитыми коврами. В комнате ничего не было, кроме нескольких каменных сундуков вдоль стен.
Жрец раскрыл один из них. В нем оказался деревянный ящик, посеревший от времени. Жрец поднял его крышку и извлек оттуда два желтых одеяния. Одно из них он надел на меня. Это оказалось нечто вроде рабочего халата, длиной до колен. На одеянии было вышито изображение черного осьминога, его щупальца обвивали меня.
Второе одеяние жрец надел сам. На нем тоже было изображение осьминога, но только на груди, и щупальца не обвивали все тело. Жрец наклонился и достал из сундука золотой жезл, усаженный поперечными стерженьками. С них свисали маленькие золотые колокольчики.
Из других сундуков младшие жрецы извлекали барабаны, странные изогнутые овальные инструменты примерно трех футов длиной, из тусклого красного металла. Они сидели, прикасаясь к коже барабанов, поглаживая ее пальцами, затягивая тут и там, а старый жрец слегка потряс жезлом, проверяя, как звенят колокольчики. Было похоже на настройку инструментов оркестра. Я снова почувствовал желание рассмеяться; я еще не знал тогда, как обычная вещь усиливает впечатление ужаса.
За увешанной коврами дверью послышались какие-то звуки, шорох Три звонких удара, будто молотом о наковальню. Затем тишина. Двенадцать жрецов прошли через эту дверь с барабанами в руках Верховный жрец поманил меня, и мы вместе с ним прошли следом.
Я увидел огромную пещеру, вырезанную в сердце скалы руками давно умерших людей. Невероятная древность пещеры была видна так ясно, будто скалы обладали языком. Она не просто древняя — первобытная. Пещера тускло освещена, так тускло, что я с трудом разглядел уйгурских дворян. Они стояли, подняв знамена своих кланов, обратив ко мне лица, стояли на каменном полу в ста ярдах от меня и на десять футов ниже За ними и вокруг них терялась во тьме огромная пещера. Я заметил перед ними изгибающееся углубление, подобное впадине между двумя волнами; по обе стороны углубления будто две гигантские каменные волны, увенчанные каменными гребнями, устремлялись навстречу мне. На возвышении, образованном одной из волн, стоял я.
Жрец тронул меня за руку. Я повернул голову и посмотрел туда, куда смотрел он.
В ста футах от меня стояла девушка. Она была обнажена. Совсем юная, она, очевидно, вскоре должна была стать матерью.
Глаза у нее голубые, как у старика жреца, волосы каштаново-красноватые, тронутые золотом, кожа смугло-оливковая. Ясно проявлялись в ее внешности признаки древней расы. И хотя она держалась храбро, в глазах ее был ужас, и тот же ужас выдавали быстрые подъемы и падения ее круглых грудей.
Она стояла в небольшом углублении. На талии у нее был золотой обруч, к которому крепились, отходя к полу, три золотые цепи. Я понял их назначение. Она не могла ни бежать, ни выползти из углубления. Но бежать от чего? Не от меня же! Я посмотрел на нее и улыбнулся. Ее глаза всматривались в мои. Ужас в них слегка ослаб. Она доверчиво улыбнулась мне в ответ.
Боже, прости меня! Я улыбнулся ей, и она мне поверила!
Я посмотрел дальше и увидел в ста футах за девушкой желтый блеск, как от огромного топаза. Там из скалы выступал огромный желтый прозрачный камень, точно такой, как тот, что в моем кольце. Он был похож на обломок гигантского оконного стекла. Форма у него была грубо треугольная.
И в нем — черное щупальце Кракена. Щупальце извивалось внутри камня, оторванное от гигантского туловища, когда был разбит камень. Оно достигало не менее пятидесяти футов в длину. Внутренняя сторона его была обращена ко мне, и я ясно видел отвратительные присоски.
Что ж, отвратительно, конечно, подумал я, но чего тут бояться? Я снова улыбнулся прикованной девушке и снова встретил ее доверчивый взгляд.
Старик внимательно следил за мной. Мы прошли вперед, пока не оказались на полпути между камнем и девушкой. У камня сидели на корточках двенадцать младших жрецов, держа барабаны.
Старик и я стояли перед девушкой и отбитым щупальцем. Жрец поднял жезл с золотыми колокольчиками и потряс им. Из тьмы пещеры донеслось низкое пение, все время повторялись три мелодии, три темы, повторялись и переплетались.
Первобытные, как пещера; голос самой пещеры.
Девушка не отводила от меня взгляда.
Пение кончилось. Я поднял руки и сделал приветственный жест, которому меня обучили. Я начал ритуал Калкру…
При первых же словах странное чувство знакомости охватило меня… и к нему что-то добавилось. Слова, жесты были автоматическими. Мне не нужно было напрягать память; они сами всплывали во мне. Я больше не видел прикованную девушку. Я видел только щупальце в отбитом камне.
Ритуал продолжался… неужели камень вокруг щупальца растворяется… щупальце раскачивается?
Я отчаянно пытался остановить слова, жесты. Не мог!
Что-то сильнее меня овладело мною, двигало моими мышцами, говорило моим голосом. У меня было чувство нечеловеческой мощи. Ритуал двигался к своей злой вершине — о, теперь я знал, что она злая! — а я, казалось, стою в стороне не в силах вмешаться.
Ритуал кончился.
Щупальце задрожало… начало извиваться… потянулось к прикованной девушке.
Дьявольский гром барабанов, они бьют все быстрее и быстрее, в громовом крещендо…
Девушка по-прежнему смотрела на меня… но в глазах ее не было доверия… только ужас, такой же, как и на моем лице.
Черное щупальце вытянулось к ней!
У меня было смутное видение огромного туловища, от которого отходили другие извивающиеся туманные щупальца. Холодное дыхание космоса коснулось меня.
Черное щупальце обернулось вокруг девушки…
Она закричала., нечеловеческим криком… поблекла… растворилась… крик угас… стал отголоском… вздохом…
Я услышал звон металла с того места, где стояла девушка. Пустой обруч и цепи упали на камень.
Девушка исчезла!
Я стоял, парализованный таким ужасом, какого никогда в жизни не испытывал.
Этот ребенок доверился мне… Я улыбнулся ей, и она мне поверила… а я вызвал Кракена, уничтожившего ее!
Жгучие угрызения совести, белый горячий гнев разорвали удерживавшие меня оковы. Я снова увидел желтый камень и в нем — неподвижное щупальце. У моих ног лежал старший жрец, его высохшее тело дрожало, высохшие руки цеплялись за камень. Рядом с барабанами лежали младшие жрецы, прижавшись к каменному полу, лежали дворяне, распростертые, неподвижные, слепые и глухие в поклонении тому ужасному Существу, которое я вызвал.
Я побежал к увешанной коврами двери. У меня было лишь одно желание — подальше от храма Калкру. Прочь из его логова. Уйти от него как можно быстрее. Назад… в наш лагерь… домой. Я побежал через маленькую комнатку, через переход, добежал до входа в храм. И остановился на мгновение, ослепленный солнечным светом.
Послышался рев сотен глоток — затем молчание. Зрение мое прояснилось. В пыли передо мной лежали уйгурские воины.
Я поискал черного жеребца. Он стоял рядом. Я прыгнул ему на спину, схватил узду. Он, как молния, пронесся через ряды лежавших воинов и поскакал по дороге к оазису. Мы пронеслись через оазис. Я смутно видел бегущие, кричащие толпы. Никто не пытался остановить меня. Никто не встал на пути лошади.
Теперь я был рядом с внутренними воротами форта, через которые мы проехали накануне. Они были открыты. Охрана стояла, глядя на меня. Из храма донеслось властное звучание барабанов. Я оглянулся. У входа в храм смятение, суматошное движение. Уйгурские всадники устремились по дороге.
Ворота начали закрываться Я бросил жеребца вперед, раскидал стражников и был уже внутри форта. Подскакал к наружным воротам. Они были закрыты. Барабаны звучали все громче, все грознее.
Рассудок отчасти вернулся ко мне. Я приказал стражникам открыть ворота. Они стояли, с дрожью глядя на меня. Я соскочил с лошади и побежал к ним. Поднял руку. Блеснуло кольцо Калкру. Они упали наземь передо мной — но ворота не открыли.
Я увидел на стене меха, полные воды. Схватил один из них, прихватил другой с зерном. На земле лежал большой камень. Я поднял его, будто булыжник, и швырнул в ворота, туда, где соединялись створки. Ворота распахнулись. Я кинул мех с водой и мешок с зерном на высокое седло и проехал через ворота.
Большой конь, как ласточка, летел по ущелью. И вот мы уже у разбитого моста и выезжаем на древнюю дорогу.
Мы добрались до конца ущелья. Я узнал груду камней. Оглянулся. Ни следа погони. Но по-прежнему слышались отдаленные звуки барабанов.
День уже склонялся к вечеру. Мы приблизились к хребту. Жестоко подгонять жеребца, но я не мог позволить себе щадить его. К ночи мы достигли полупустынной местности. Жеребец был покрыт потом, он сильно устал. Но ни разу он не замедлил хода, не проявлял недовольства. У него великое сердце, у этого коня. Я решил, что надо дать ему возможность отдохнуть.
Я нашел защищенное место у высокого камня. Неожиданно я понял, что на мне по-прежнему церемониальное желтое платье. Я с отвращением сорвал его. Вытер им коня. Напоил его, дал немного зерна. Сам я был страшно голоден, потому что не ел с самого утра. Пожевал немного зерна и запил его тепловатой водой. По-прежнему никаких признаков преследования, и барабаны смолкли. Я с беспокойством подумал, не знают ли уйгуры более короткой дороги. Может быть, именно сейчас они окружают меня. Набросив свою одежду на жеребца, я растянулся на земле. Я не собирался спать. Но тут же уснул.
Проснулся я неожиданно. Наступил рассвет. На меня смотрели старый жрец и офицер с холодным взглядом. Мое укрытие было окружено кольцом всадников. Старик мягко заговорил:
— Мы не причиним тебе вреда, Двайану. Если ты хочешь покинуть нас, мы не можем остановить тебя. Тот, кто смог вызвать Калкру, не должен опасаться нас. Его воля — это и наша воля.
Я не ответил. Глядя на него, я снова увидел то, что видел в пещере. Он вздохнул.
— Ты хочешь нас покинуть. Да будет так!
Уйгурский офицер молчал.
— Мы принесли твою одежду, Двайану, подумав, что ты захочешь уйти от нас, как и пришел, — сказал старик.
Я переоделся в свою старую одежду Старый жрец взял мое древнее одеяние. Он снял с жеребца одежду с изображением осьминога. Заговорил офицер:
— Почему ты оставляешь нас, Двайану? Ты заключил мир с Калкру. Ты открыл ворота. Скоро пустыня расцветет, как в древности. Почему ты не останешься с нами и не поведешь нас к величию?
Я покачал головой. Старый жрец снова вздохнул.
— Такова его воля! Да будет так! Но помни, Двайану: тот, на чей призыв отозвался Калкру, должен будет и сам ответить на его призыв. И рано или поздно Калкру позовет его!
Он коснулся моих волос дрожащей старческой рукой, коснулся моего сердца и повернулся. Его окружили всадники. Они уехали.
Уйгурский офицер сказал: «Мы будем сопровождать Двайану в его путешествии».
Я сел верхом. Мы достигли нового лагеря экспедиции. Он был покинут. Мы поехали дальше, к нашему старому лагерю. К концу дня мы увидели впереди караван. Когда мы приблизились, караван остановился, началась торопливая подготовка к обороне. Это была наша экспедиция, направлявшаяся к старому лагерю. Я помахал руками и закричал.
Сойдя с жеребца, я протянул узду офицеру.
— Возьми его, — сказал я. Его лицо утратило мрачность, просветлело.
— Он будет ждать тебя, когда ты вернешься, Двайану. Он или его сыновья, — сказал офицер. Он поднес руку ко лбу, поклонился. — И все мы тоже, Двайану, — мы и наши сыновья. Когда ты вернешься.
Он сел на свою лошадь. Все всадники подняли копья. Послышался громовой возглас:
— Двайану!
Они ускакали.
Я пошел туда, где меня ждали Фейрчайлд и все остальные.
Как только я смог подготовить свое возвращение, я вернулся в Америку. Я хотел только одного — чтобы как можно больше миль отделяло меня от храма Калкру.
Я замолчал. Невольно погладил рукой кожаный мешочек на груди.
— Но теперь мне кажется, — сказал я, — что уйти от него не так-то просто. Ударами по наковальне, пением и барабанами Калкру призывает меня!

КНИГА МИРАЖА 

Глава 5. МИРАЖ

Джим сидел молча, глядя на меня, и мне показалось, что индейский стоицизм покинул его лицо. Он наклонился и положил руку мне на плечо.
— Лейф, — негромко сказал он, — я не знал. Впервые я вижу, как ты испугался… мне больно за тебя. Я не знал…
Со стороны чероки Тсантаву это очень много.
— Все в порядке, индеец. Заткнись! — грубо ответил я.
Он некоторое время сидел молча, подбрасывая в костер прутики.
— А что сказал об этом твой друг Барр? — неожиданно спросил он.
— Он взгрел меня, — ответил я. — Задал мне жару со слезами на глазах. Сказал, что с того времени, как Иуда поцеловал Христа, никто так не предавал науку. Он хорошо подбирал метафоры, они вонзались, как шипы. Особенно эта, потому что я думал так же — правда, не о науке, а о девушке. Да, я подарил ей поцелуй Иуды. Барр сказал, что у меня была возможность, какой не было ни у кого. Я мог разрешить загадку Гоби и ее утраченной цивилизации. А я убежал, как ребенок от пугала. Я атавистичен не только телом, но и разумом. Я светловолосый дикарь, лежащий в страхе перед идолом. Он сказал, что на моем месте позволил бы распять себя, лишь бы узнать истину. Он и на самом деле так поступил бы. Он не лгал.
— Весьма научно, — сказал Джим. — Но что он сказал о том, что ты видел?
— Всего лишь гипнотическое внушение со стороны старого жреца. Я видел то, что он заставлял меня видеть, — точно так же, как перед этим я видел по его воле, как подъезжаю к этому храму. Девушка не растворилась. Вероятно, стоит где-нибудь в проходе и смеется надо мной. Но если то, что мой невежественный мозг воспринял как правду, и на самом деле было правдой, тогда мое поведение еще более непростительно. Я должен был остаться, изучить феномен и привезти с собой результаты для научного анализа. То, что я рассказал о ритуале Калкру, не что иное, как второй закон термодинамики, выраженный в терминах антропоморфизма. Жизнь действительно вторгается в Хаос, если это слово использовать для описания бесформенного первичного состояния Вселенной. Вторжение. Случайность. Со временем вся энергия равномерно распределится в виде статичного тепла и будет больше не в состоянии порождать жизнь. Мертвая Вселенная будет безжизненно плавать в безграничной пустоте. Пустота вечна, жизнь — нет. Поэтому пустота поглотит ее. Солнца, миры, боги, люди, все живое вернется в пустоту. Вернется к Хаосу. Назад в Ничто. Назад к Калкру. Или, если мой атавистический мозг предпочитает другое слово, назад к Кракену. Барр сильно сердился.
— Но ведь ты сказал, что и другие видели девушку. Как он объяснил это?
— О, с легкостью. Массовый гипноз — подобно видению ангелов у Монса, призрачным лучникам в Греции и коллективным галлюцинациям времен Мировой войны. А я послужил катализатором. Мое сходство с представителями древней расы, мой атавизм, владение ритуалом Калкру, вера уйгуров в меня — все это было необходимыми элементами массовой галлюцинации — щупальца. Очевидно, жрецы давно старались заставить действовать заклинание, в котором недоставало существенного элемента. Я и послужил этим недостающим элементом, катализатором. Вот и все.
Джим снова помолчал, ломая веточки.
— Разумное объяснение. Но ты ведь не убежден?
— Да, я не был убежден — я видел лицо девушки, когда щупальце коснулось ее.
Он встал, глядя на север.
— Лейф, — неожиданно спросил он, — а что ты сделал с кольцом?
Я вытащил кожаный мешочек, раскрыл его и протянул Джиму кольцо. Он внимательно осмотрел его и вернул мне.
— А зачем ты сохранил его, Лейф?
— Не знаю. — Я надел кольцо на палец. — Я не вернул его жрецу, а тот не просил об этом. Дьявол, я скажу тебе, почему сохранил его, — по той же причине Старый Моряк Кольриджа привязал альбатроса к шее, — чтобы не забыть, что я убийца.
Я снова положил кольцо в мешочек и повесил его на шею. С севера послышался негромкий рокот барабанов. На этот раз он, казалось, прилетел не с ветром. Казалось, он распространяется под землей и замирает под нами.
— Калкру! — сказал я.
— Что ж, не будем заставлять старого джентльмена ждать, — весело сказал Джим.
И, насвистывая, он занялся поклажей. Неожиданно он повернулся ко мне.
— Послушай, Лейф. Теории Барра кажутся мне здравыми. Я не говорю, что на твоем месте я бы принял их. Может, ты и прав. Но я с Барром, пока события — если, когда и как — не покажут, что он ошибался.
— Прекрасно, — от всего сердца и без всякого сарказма ответил я. — Пусть твой оптимизм продержится до нашего возвращения в Нью-Йорк — если, когда и как.
Мы надели рюкзаки, взяли ружья и двинулись на север.
Идти было нетрудно, хотя мы почти все время поднимались. Местность постоянно повышалась, иногда довольно круто. Деревья, необычно высокие и толстые для этих широт, начали редеть. Становилось холоднее. Пройдя примерно с пятнадцать миль, мы оказались в районе редких изогнутых деревьев. В пяти милях впереди начинался скальный хребет в тысячу футов высотой. За хребтом — мешанина гор пяти-шести тысяч футов, безлесых, вершины покрывали снег и лед, их рассекали многочисленные ущелья, покрытые блестящими ледниками. Между нами и хребтом протянулась равнина, заросшая кустарниками диких роз, черникой, голубикой, брусникой, ярко-красными, ярко-синими цветами и зеленью короткого аляскинского лета.
— Если разобьем лагерь в тех холмах, — заметил Джим, — укроемся от ветра. Сейчас пять часов. За час доберемся.
Мы двинулись дальше. Из ягодников, как коричневые ракеты, взлетали выводки диких куропаток; со всех сторон посвистывали ржанки и кроншнепы; на расстоянии выстрела паслось небольшое стадо карибу, повсюду расхаживали маленькие коричневые журавли. Никто не может умереть с голоду в этом краю, и, разбив лагерь, мы очень хорошо поужинали.
Ночью не слышно было ни звука — а может, мы слишком крепко спали, чтобы услышать что-нибудь.
На следующее утро мы обсудили дальнейший маршрут. Низкий хребет преграждал прямой путь на север. Хребет тянулся, повышаясь, на запад и на восток. С того места, где мы стояли, он не представлял серьезной преграды; по крайней мере, мы ее не видели. Мы решили идти через хребет и не торопиться. Но продвигаться оказалось труднее, чем мы думали; нам потребовалось два часа, чтобы извилистым путем добраться до вершины.
По верху хребта мы подошли к полосе больших камней, которая стеной преграждала наш путь. Протиснувшись между двумя камнями, мы торопливо отступили назад. Мы стояли на краю обрыва, который уходил на сотни футов вниз к необычной долине. Долину окружал частокол покрытых снегом и льдом горных вершин. В дальнем конце долины, милях в двадцати от нас, виднелась пирамидальной формы гора.
По ее центру, от вершины до подножья, шла сверкающая белая полоса — несомненно, ледник, заполнивший расселину, расколовшую гору, как будто от удара меча. Долина неширока, не более пяти миль в самом широком месте, по моей оценке. Длинная и узкая долина, ее дальний конец закрыт горой с ледником, а по бокам ее другие горы, обрывающиеся круто, как и та, с которой мы смотрели. Кое-где виднелись оползни.
Но все наше внимание привлекло дно долины. Оно казалось огромным ровным полем, заполненным грудами камня. В дальнем конце ее ледник тянулся до середины долины. Среди скал ни следа растительности. Ни намека на зелень в окружающих горах. Только голые черные скалы и белизна снега и льда. Долина запустения.
— Как здесь холодно, Лейф, — вздрогнул Джим.
Да, холодно, и холод необычный, странный — неподвижный и душный. Он, казалось, поднимается к нам из долины, отгоняет, заставляет уйти.
— Нелегко будет спуститься туда, — сказал я.
— И нелегко идти, когда спустимся, — подхватил Джим. — Откуда все эти скалы и что расположило их так ровно?
— Вероятно, их принес с собой ледник, ответил я. — Похоже на морену. В сущности, похоже, что вся долина создана ледником.
— Подержи меня за ноги, Лейф, я хочу взглянуть. — Джим лег на живот и перегнулся через край. Через одну-две минуты он позвал меня, и я вытянул его назад.
— Примерно в четверти мили слева от нас оползень, — сказал он. — Отсюда не видно, начинается ли он на самой вершине. Посмотрим. Лейф, как ты думаешь, далеко ли до дна долины?
— Несколько сотен футов.
— Должно быть, не меньше тысячи. Утес уходит все вниз и вниз. Не понимаю, почему дно кажется таким близким. Странное место.
Мы надели рюкзаки и пошли вдоль стены из камней. Через некоторое время мы оказались у трещины, рассекающей скалу. Здесь было слабое место, где поработали вода и лед. Обломки камня усеивали дно трещины, уходившей к самой долине.
— Придется снять рюкзаки, чтобы спуститься вниз, — сказал Джим. — Как мы поступим: оставим их здесь или спустим вниз?
— Возьмем с собой. Внизу должен быть выход из долины у основания той большой горы.
Мы начали спуск. Я перебирался через большой камень примерно на трети спуска, когда услышал резкое восклицание Джима.
Исчез ледник, просовывавший свой язык между камнями. Исчезли и камни. У дальнего конца долины ее дно было покрыто черными каменными пирамидами, низ которых был белым. Пирамиды стояли рядами, аккуратно расположенные, как дольмены друидов. Они заполняли половину долины. Тут и там между ними виднелись столбы белого пара, как дым от жертвоприношений.
Между ними и нами, плескаясь о стены утесов, лежало синее, покрытое рябью озеро! Далеко под нами его волны ударялись в скалу.
И тут что-то поразило меня в черных каменных пирамидах.
— Джим! Эти скалы в форме пирамиды. Они точно повторяют форму той горы! Даже белая полоска на месте!
И в этот момент голубое озеро задрожало. Поплыло к черным пирамидам, затопило их, затопило белые дымы. Снова задрожало. И исчезло. Снова перед нами было дно долины, покрытое грудами камней.
В этом преображении было что-то от цирковых трюков или от работы искусного волшебника. Да это и было волшебство — в своем роде. Но я видел и раньше, как природа проделывала подобные трюки.
— Дьявол! — сказал я. — Это мираж!
Джим не отвечал. Он со странным выражением смотрел на долину.
— Что с тобой, Тсантаву? Снова прислушиваешься к предкам? Это всего лишь мираж.
— Да? — спросил он. — Но что именно? Озеро или скалы?
Я взглянул на дно долины. Оно выглядело совершенно реальным. Теория ледовой морены объясняла ее удивительно ровную поверхность, а также горы вокруг. Готов поклясться, что когда спустимся, обнаружим, что камни лежат вовсе не равномерно.
— Конечно, озеро.
— Нет, — ответил он, — я думаю, что мираж — камни.
— Чепуха. Там внизу слой теплого воздуха. Камни отражают солнечное тепло. А сверху давит холодный воздух. В таких условиях и возникает мираж. Вот и все.
— Нет, — возразил он, — совсем не все.
Он перегнулся через скалу.
— Лейф, прошлой ночью предки сказали мне кое-что еще. Они говорили об Атагахи. Тебе это что-нибудь говорит?
— Ничего.
— Мне тоже не говорило — тогда. А теперь говорит. Атагахи — зачарованное озеро в самой глухой части Аппалачских гор, к западу от истоков Оканалуфти. Это лечебное озеро зверей и птиц. Все чероки знали о нем, хотя мало кто его видел. Если случайный охотник подходил к нему, то видел только каменную пустыню, зловещую, без единой травинки. Но молитвой, постом и постоянным бодрствованием он мог заострить свой духовный взор. И тогда на рассвете он видел широкую полосу мелкой жемчужной воды, питаемой ручьями, бегущими с окружающих гор. А в воде все виды рыб и земноводных, стаи уток, гусей и других птиц, а вокруг озера многочисленные следы зверей. Они приходили к Атагахи, чтобы излечиться от ран или болезни. Великий Дух поместил посреди озера остров. Раненые, больные животные и птицы плыли на него. И когда добирались, воды Атагахи излечивали их. Они выходили на берег здоровыми. На Атагахи всегда был мир. Все существа там были друзьями.
— Послушай, индеец, ты хочешь сказать, что это и есть твое лечебное озеро?
— Я вовсе не говорю этого. Я сказал, что мне все время приходит на ум название Атагахи. Место абсолютно пустое, зловещее, голый камень без единой травинки. А под этой иллюзией — озеро. И здесь: каменное дно, а под ним — озеро. Странное совпадение. Может, мираж — как раз каменное дно Атагахи. — Он помолчал. — Еще кое-что мне рассказали предки, так что я изменил свое мнение и принял твою версию событий в Гоби.
— Мираж — это озеро. Говорю тебе.
Он упрямо покачал головой.
— Может быть. Но, может, и то, что мы видим внизу, тоже мираж. Может, оба мираж А если так, то как глубоко настоящее дно? Можем ли мы до него добраться?
Он стоял молча, глядя на долину. Вздрогнув, я опять ощутил необычный холод. Я наклонился и взял в руки лямки своего рюкзака.
— Что ж, чем бы это ни было, пойдем узнаем.
Дрожь пробежала по дну долины. Внезапно оно вновь превратилось в сверкающее голубое озеро. А потом опять стало каменным дном.
Но еще раньше я увидел в глубине озера иллюзию — если это была иллюзия — гигантскую туманную тень, огромные щупальца, тянущиеся от обширного призрачного туловища… туловища, которое, казалось, находится бесконечно далеко… исчезает в пустоте… как исчез в пустоте Кракен в пещере Гоби… в пустоте, которая сама была — Калкру!
Мы пробирались между большими обломками камня, карабкались через них, скользили по ним. Чем ниже мы спускались, тем становилось холоднее. Холод, казалось, проникает в самые кости. Иногда мы тащили рюкзаки за собой, иногда толкали их впереди. И все сильнее нас донимал холод.
Посматривая на дно долины, я все более убеждался в его реальности. Любой мираж, который мне приходилось видеть — а в Монголии я видел их множество, — отступал, изменялся и исчезал, когда я подходил ближе. Дно долины ничего подобного не делало. Правда, камни на нем стали казаться приземистей по мере нашего приближения, но я приписал это изменившемуся углу зрения.
Мы были на расстоянии ста футов от края оползня, когда я почувствовал, что моя уверенность рассеивается. Продвигаться стало еще труднее. Расщелина сузилась. Слева простиралась скала, такая гладкая, как будто ее прочистили гигантской метлой. Вероятно, огромный осколок оторвался тут и упал вниз, раздробив камни; их куски виднелись внизу. Мы свернули вправо, где обломки камней были сметены гигантским веником. Тут мы продолжали свой путь.
Ввиду своей силы я нес оба наших ружья, подвесив их на ремне через левое плечо. И еще более тяжелый рюкзак. Мы подошли к особенно трудному месту. Камень, на котором я стоял, неожиданно качнулся вперед под моим весом. Я упал в сторону. Рюкзак выскользнул у меня из рук, перевернулся и упал на гладкую, уходящую вниз скалу. Я автоматически потянулся за ним. Ремень, державший оба ружья, порвался. Ружья скользнули вслед за рюкзаком.
Это было одно из тех совпадений, которые заставляют поверить в бога невезения. Такое может случиться где угодно без малейших последствий. Даже в тот момент я не думал, что это для нас означает.
— Ну что ж, — весело сказал я. — По крайней мере, не придется их тащить. Подберем их на дне.
— Если там есть дно, — ответил Джим.
Я посмотрел вниз. Ружья сцепились с рюкзаком и быстро скользили по склону.
— Сейчас остановятся, — сказал я. — Они почти у самых камней.
— Как же! — отозвался Джим.
Я протер глаза. Рюкзак и ружья должны были застрять у каменного барьера в конце расщелины. Но не застряли. Они просто исчезли.

Глава 6. ЗЕМЛЯ ТЕНЕЙ

Когда рюкзак и ружья коснулись камней, поверхность тех дрогнула. И наши вещи как будто растворились в ней.
— Я бы сказал, что они упали на дно озера, — заметил Джим.
— Никакого озера нет. Они провалились в какую-то щель в камне. Идем…
Он схватил меня за плечо.
— Подожди, Лейф! Не торопись.
Я взглянул, куда он указывал. Барьер из камней исчез. На его месте продолжалась расселина, гладкий каменный язык спускался в долину.
— Идем, — повторил я.
Мы пошли вниз, нащупывая каждый шаг. С каждой остановкой дно долины становилось все более плоским, камни на ней все ниже и ниже. Облако закрыло солнце. И никаких камней не стало. Под нами расстилалось дно долины, ровная синевато-серая пустыня.
Расселина неожиданно кончилась у края этой пустыни. В пятидесяти футах впереди так же резко обрывались скалы. Создавалось странное впечатление, что их установили на краю, который тогда был клейким. И пустыня тоже не казалась твердой, и она тоже производила впечатление клейкой поверхности; по ней проходила постоянная мелкая рябь, как волны жара над нагретой солнцем дорогой; и однако с каждым шагом усиливалось ощущение страшного холода, который наконец стало почти невозможно выдерживать.
Между обломками камней и утесом справа от нас виднелся узкий проход. Мы направились туда и остановились в удивлении. Мы стояли на большом плоском камне на самом краю странной поверхности. Это не вода и не камень; больше всего она походит на тонкое непрозрачное жидкое стекло или на полужидкий газ.
Я вытянулся на камне и протянул руку, чтобы коснуться этой поверхности. Коснулся — и не ощутил никакого сопротивления, вообще ничего не ощутил. Медленно опустил руку. На мгновение увидел свою руку, будто отраженную в искажающем зеркале, а потом вообще перестал ее видеть. Но там, внизу, где исчезла моя рука, так приятно тепло. Кровь заколола в моих онемевших пальцах. Я наклонился еще больше и опустил обе руки почти по плечи. Как хорошо!
Джим лег рядом со мной и тоже вытянул руки.
— Воздух, — сказал он.
— Похоже… — начал я, и тут внезапная мысль пришла мне в голову. — Ружья и рюкзак. Если не отыщем их, нам не повезло.
Джим ответил:
— Если там — Калкру, нам будет мало проку от ружей.
— Ты думаешь, это… — Я замолчал, вспомнив его рассказ об иллюзорном береге озера.
— Усунхию, Земля Тьмы. Земля Теней твоего старого жреца. Я сказал бы, что оба названия подходят.
Я лежал неподвижно; как бы человек ни был уверен в предстоящем испытании, он не может удержаться от дрожи, когда вступает на его порог. А я совершенно определенно знал, что меня ждет. Все, что находилось между храмом в Гоби и этим местом, вдруг исчезло. Я пришел туда, где должно кончиться то, что началось в пустыне Гоби. Прежний ужас начал овладевать мною. Я боролся с ним.

Я принимаю вызов. Ничто в мире не остановит меня. Приняв решение, я почувствовал, как ужас угрюмо отступает, покидает меня. Впервые за многие годы я освободился от него.
— Посмотрю, что там внизу, — Джим протянул руки. — Держи меня за ноги, Лейф, я перегнусь через край камня. Я потрогал его — похоже, он тянется дальше.
— Я первый, — ответил я. — В конце концов, это ведь мое дело.
— И как же я вытяну тебя, слон? Держи — я пошел.
Мне пришлось подпрыгнуть, чтобы ухватить его за ноги, его голова и плечи уже исчезли из вида. Он полз по скале, медленно опускаясь, пока и мои руки по самые плечи не скрылись из виду. Он остановился, и затем из загадочной непрозрачности, в которой он исчез, послышался рев безумного хохота.
Я почувствовал, как он вырывает ноги у меня из рук. Потащил назад, с усилием преодолевая каждый дюйм. Он появился, продолжая хохотать. Лицо его покраснело, глаза стали совсем пьяными; вообще у него были все признаки опьянения. Но учащенное дыхание объяснило мне, что произошло.
— Дыши медленнее! — крикнул я ему в ухо. — Дыши медленнее, говорю тебе.
И так как его смех не смолкал и он все время продолжал вырываться, я прижал его одной рукой, а другой закрыл ему рот и нос. Через несколько мгновений он перестал напрягаться. Я отпустил его; он неуверенно сел.
— Странно, — хрипло сказал он. — Какие я видел смешные лица…
Он покачал головой, раз или два глубоко вздохнул и лег на камень.
— Что со мной было, Лейф?
— Кислородное опьянение, индеец, — ответил я. — Хороший глоток воздуха с двуокисью углерода. Это, кстати, многое другое объясняет в этом странном месте. Ты делал три вдоха в секунду, это из-за двуокиси углерода. Она действует на центр дыхания в головном мозгу и ускоряет вдохи. Ты получил больше кислорода, чем тебе нужно, и поэтому опьянел. Что ты видел перед этими твоими забавными лицами?
— Я видел тебя. И небо. Похоже, будто смотришь в воду. Я посмотрел вниз и вокруг. Подо мной было что-то похожее на бледно-зеленый туман. Сквозь него ничего не видно. Там тепло внизу, очень тепло и приятно, и пахнет цветами и деревьями. Вот и все, что я успел увидеть, пока не опьянел. О, да, скала продолжает опускаться. Может, мы сумеем добраться до ее основания — если не засмеемся до смерти. А сейчас я сяду в этот мираж по плечи. Боже, Лейф, как я замерз!
Я озабоченно посмотрел на него. Губы его посинели, зубы стучали. Переход от тепла к резкому холоду сказывался, это очень опасно.
— Хорошо, — сказал я, вставая. — Я иду первым. Дыши медленно, делай глубокие вдохи как можно реже, выдыхай так же медленно. Скоро привыкнешь. Пошли.
Я повесил на плечо оставшийся рюкзак, пятясь, переполз через камень, ощутил под ногами прочную скалу и опустился в мираж.
Тепло; почти как в парной турецкой бани. Небо над головой как голубой круг, туманный по краям. Рядом со мной показались ноги Джима, его тело уходило от них под немыслимым углом. В сущности, я видел Джима, как рыба из-под воды видит рыболова, идущего вброд. Тело его, казалось, раздалось, и он присел рядом со мной.
— Боже, как здесь хорошо!
— Не разговаривай, — сказал я. — Сиди и учись медленно дышать. Смотри, как я это делаю.
Мы молча сидели примерно с полчаса. Ни звука не нарушало тишину вокруг. Пахло джунглями, быстро растущей и быстро разлагающейся зеленью; и были еще какие-то неуловимые чуждые запахи. Я мог видеть только голубой круг неба над головой, а примерно в сотне футов ниже под нами зеленоватый туман, о котором говорил Джим. Похоже на ровную поверхность облака, непроницаемую для взора. Оползень входил в эту поверхность и исчезал из вида. Я не чувствовал неудобства, но оба мы покрылись потом. Я с удовлетворением видел, что Джим дышит глубоко и медленно.
— Что-нибудь беспокоит? — наконец спросил я.
— Не очень. Время от времени приходится нажимать на педаль. Но, похоже, я привыкаю.
— Ну хорошо, — сказал я. — Скоро двинемся. Не думаю, чтобы стало хуже, когда мы спустимся.
— Ты говоришь, будто давно все это знаешь. Что ты вообще думаешь об этом месте, Лейф?
— Все очень просто. Хотя такое сочетание случайностей встречается раз на миллион. Глубокая и широкая долина, полностью окруженная крутыми утесами. Окружающие горы покрыты снегом и ледниками, и оттуда постоянно идет холодный воздух, даже летом. Вероятно, в самой долине близко к поверхности — следы вулканической активности, кипящие ручьи и тому подобное. Миниатюрное подобие Долины Десяти Тысяч Дымов к западу. Все это производит излишек двуокиси углерода. К тому же обильная растительность, добавляющая двуокись. Мы погружаемся в пережиток каменноугольного периода — примерно десять миллионов лет назад. Теплый тяжелый воздух заполняет яму, соприкасаясь с холодным воздухом, откуда мы только что пришли. Мираж возникает в месте встречи этих двух слоев, приблизительно по той же причине, по какой возникает любой мираж. Один бог знает, как давно это происходит. Часть Аляски никогда не знала ледникового периода — по какой-то причине лед не покрывал ее вообще. Когда на месте Нью-Йорка был тысячефутовый слой льда, Юконская низменность была настоящим оазисом, полным разнообразной растительной и животной жизни. Если эта долина существовала и тогда, мы можем встретить самые странные организмы. Если же она возникла сравнительно недавно, увидим разнообразные случаи адаптации. Вот и все. Только еще одно: где-то примерно на этом уровне должен быть выход, иначе теплый воздух заполнил бы долину доверху, как цистерну. Пошли.
— Я начинаю надеяться, что мы найдем свои ружья, — задумчиво сказал Джим.
— Как ты уже говорил, они ничего не дадут нам против Калкру — что, кто, если и где бы он ни был. Но они помогли бы против младших дьяволов. Так что ищи их глазами — я имею в виду ружья.
Мы начали спускаться к зеленоватому туману. Идти было нетрудно. Не увидев ни рюкзака, ни ружей, мы дошли до тумана. Вошли в него, и он действительно оказался густым туманом. Камни стали мокрыми и скользкими, нужно было нащупывать каждый шаг. Несколько раз нам приходилось трудно. Я не мог сказать, глубоко ли простирается туман, может, на две-три сотни футов — конденсация, вызываемая необычными атмосферными условиями, производящими мираж.
Туман начал рассеиваться. Он сохранял странный зеленоватый цвет, но мне пришло в голову, что это объясняется отражением снизу. И вдруг тумана не стало. Мы вышли из него в месте, где падавшие камни встретили преграду и нагромоздились барьером втрое выше моего роста. Мы перебрались через этот барьер.
И увидели долину под миражом.
Она находилась еще в тысяче футов под нами. Ее заполняла светло-зеленая растительность; похоже на поляну в глубине леса. Свет одновременно яркий и туманный, яркий там, где мы стояли, но на расстоянии видимость ухудшалась, все затягивалось туманным занавесом бледного изумруда. К северу и по обе стороны от нас, насколько можно было видеть до этого изумрудного занавеса, росли большие деревья. Их дыхание, напоминающее о джунглях, доносилось до нас, полное незнакомых ароматов. Слева и справа тянулись скалы, ограничивая лес.
— Послушай! — Джим схватил меня за руку.
Вначале очень слабо, потом все отчетливее мы услышали рокот барабанов, множества барабанов, ритм странного стаккато — резкий, насмешливый, издевающийся. Но это не барабаны Калкру! В них нет ничего от топота ног по пустынному миру.
Барабаны смолкли. И как бы в ответ совсем с другой стороны донеслись звуки труб, угрожающие, воинственные. Если бронзовые ноты могут проклинать, то эти проклинали.
Снова барабаны, по-прежнему насмешливые, непослушные, вызывающие.
— Маленькие барабаны, — прошептал Джим. — Барабаны…
Он прижался к скале, я последовал его примеру.
Каменный барьер тянулся на восток, постоянно уходя вниз.
Мы шли вдоль его основания. Он стоял между нами и долиной как высокая стена, закрывая видимость. Барабаны больше не были слышны. Мы спустились не менее чем на пять сотен футов, прежде чем барьер кончился. Тут оказался еще один оползень, подобный тому, по которому ускользнули наши ружья.
Мы стояли, рассматривая спуск. Он шел под углом примерно в сорок пять градусов и был не таким ровным, как предыдущий, было даже немало неровностей, где можно остановиться.
Воздух становился все теплее. Не жарко; воздух какой-то живой, полный испарений леса. Он создавал впечатление грозной, безжалостной жизни, тяжелого испытания. Рюкзак становился все тяжелее. Если нам придется спускаться — а другого выхода я не видел, — я не смогу нести его. Я снял рюкзак.
— Рекомендательное письмо, — сказал я и пустил рюкзак вниз по склону.
— Дыши медленно и глубоко, — рассмеялся Джим.
Глаза у него светились, он был счастлив, как человек, с которого спала огромная тяжесть. Он выглядел так, будто тоже принял вызов неведомого, как я недавно.
Рюкзак слегка подпрыгнул и исчез из вида. Очевидно, спуск не доходит до дна долины или идет под большим углом с того места, где исчез рюкзак.
Я осторожно опустился и начал спуск, прижимаясь к скале. Джим следовал за мной. Мы преодолели уже три четверти расстояния, когда я услышал его крик Потом его падающее тело ударило меня. Я схватил его одной рукой, но одновременно выпустил свою ненадежную опору. Мы покатились по склону и полетели. Я почувствовал сильный удар и потерял сознание.

Глава 7. МАЛЫЙ НАРОД

Я пришел в себя и обнаружил, что Джим делает мне искусственное дыхание. Я лежал на чем-то мягком. Осторожно пошевелил ногами, сел. Осмотрелся. Мы лежали на ковре из мха, скорее в ковре, потому что верх его находился в футе над моей головой. Невероятно высокий мох, подумал я, тупо глядя на него. Никогда такого не видел. Может, не он такой большой, просто я уменьшился? Надо мной почти на сто футов поднимался стеной утес. Джим сказал:
— Ну, вот мы и здесь.
— Как мы сюда попали? — ошеломленно спросил я. Он указал на утес.
— Упали оттуда. Ударились о выступ. Точнее, ты ударился, потому что я был на тебе. Выступ и перебросил нас на этот моховой матрас. Я по-прежнему был сверху. Поэтому я уже пять минут делаю тебе искусственное дыхание. Прости, Лейф, но если бы получилось наоборот, тебе пришлось бы продолжать путешествие одному. У меня нет твоей выносливости.
Он рассмеялся. Я встал и осмотрелся. Гигантский мох образовывал возвышение между нами и лесом. У подножья скалы громоздились упавшие сверху обломки. Я посмотрел на них и вздрогнул. Если бы мы упали на них, от нас осталась бы мешанина из сломанных костей и мяса. Я ощупал себя. Все на месте.
— Все к лучшему, индеец, — сказал я.
— Боже, Лейф! И побеспокоился же я из-за тебя! — Он неожиданно повернулся. — Посмотри на лес.
Моховое возвышение образовывало большой овал, ограниченный с одной стороны скалой, а с другой деревьями. Деревья напоминали калифорнийские секвойи и были почти такие же высокие.
Кроны их возносились вверх на гигантских стволах, как будто вырезанных титанами. Под ними росли грациозные папоротники, высокие, как пальмы, и странные хвойные деревья с тонкими стволами, похожими на бамбук, красно-желтого цвета. Над ними, свисая со стволов и ветвей деревьев, извивались лианы и груды цветов всех расцветок и форм, виднелись соцветия орхидей и чашечки лилий; странные симметричные деревья, на вершинах которых безлиственные ветви были покрыты чашеобразными цветами, похожими на канделябры; охапки цветочных колокольчиков свешивались с кустов, раскачивались гирлянды маленьких звездообразных цветков, белых, алых и голубых — как тропическое море. Между ними летали пчелы. Постоянно мелькали большие стрекозы в своих лакированных зеленых и красных кольчугах. Загадочные тени двигались по лесу, как будто над ним летали крылатые стражники.
Это не был лес каменноугольного периода, по крайней мере, не таким его реставрировала наука. Очарованный лес. От него тянуло тяжелыми ароматами. И, несмотря на всю свою странность, он не был зловещим или угрожающим. Он был прекрасен.
Джим сказал.
— Лес богов! В таком месте можно встретить все что угодно. Все хорошее…
Ах, Тсантаву, брат мой, если бы это было правдой!
Я ответил:
— Чертовски трудно будет идти по нему.
— Я думал об этом, — ответил он. — Может, лучше идти вдоль утесов? Вероятно, дальше встретим более проходимый участок. Ну, куда — направо или налево?
Мы бросили монету. Она показала направо. Поблизости я заметил рюкзак и пошел к нему. Мох напоминал двойной пружинный матрас. Я думал, как он оказался здесь; вероятно, несколько гигантских деревьев погибли от камнепада, и мох вырос на месте их гниения. Я надел рюкзак, и мы по пояс во мху направились к утесу.
Около мили мы двигались у основания скалы. Кое-где лес рос так близко, что нам приходилось прижиматься к камню. Затем характер растительности изменился. Гигантские деревья отступили. Мы вошли в чащу больших папоротников. Среди буйной растительности не было никаких признаков животной жизни, только пчелы и лакированные стрекозы. Из папоротников мы вышли на чрезвычайно странный маленький луг. Он очень напоминал поляну. Вокруг росли папоротники; с одной стороны лес образовывал стену; по другую — вертикальная стена утеса была украшена большими чашеобразными белыми цветами, которые свисали с коротких красноватых, отталкивающе змееподобных стеблей; их корни, вероятно, крепились в трещинах скалы.
На самом лугу не росли ни деревья, ни папоротники. Он был покрыт кружевной травой, усеянной крошечными голубыми цветами. От основания утеса поднималась тонкая пелена пара, который уходил высоко в воздух, окутывая голубые цветы.
Кипящий ручей, решили мы. И подошли поближе, чтобы рассмотреть его.
И услышали крик, отчаянный, полный боли.
Как плач убитого горем, измученного болью ребенка, но в то же время не вполне человеческий и не вполне звериный. Он доносился откуда-то из-за завесы пара. Мы остановились, прислушиваясь. Плач послышался снова, он вызывал глубокую жалость и не смолкал. Мы побежали в том направлении. Паровая завеса у основания была очень густой. Мы обогнули ее и выбежали на противоположную сторону.
У подножья утеса располагался длинный узкий пруд, похожий на небольшой перекрытый ручей. Его черная вода пузырилась, и эти пузыри, лопаясь, выпускали пар. Вдоль всего кипящего пруда, поперек черной скалы, тянулся выступ шириной в ярд. Над ним, расположенные на равных интервалах, в утесе видны были углубления, маленькие, как колыбели.
В двух таких нишах, наполовину в углублении, наполовину на выступе, лежали два ребенка. Они лежали на спинах, их крошечные руки и ноги были прикреплены к камню бронзовыми скобами. Волосы их раскинулись по обе стороны голов; оба лежали совершенно обнаженные.
И тут я увидел, что это совсем не дети. Взрослые — маленький мужчина и маленькая женщина. Женщина изогнула шею и смотрела на другого пигмея. Плакала она. Нас она не видела. Глаза ее были устремлены на него. Он лежал неподвижно, закрыв глаза. На его груди, над сердцем, виднелось черное пятно, как будто туда капнула сильная кислота.
На утесе над ними что-то шевельнулось. Там был один из чашеобразных цветов. Неужели это он пошевелился? Он висел на расстоянии фута над грудью маленького мужчины, и на его алых лепестках виднелась капля, которую я принял за нектар.
Именно движение цветка уловил мой глаз. Красноватый стебель задрожал. Изогнулся, как медлительный червь, и на дюйм спустился по скале. Цветок наклонился, как будто это рот, пытающийся стряхнуть каплю. Цветочный рот прямо над сердцем маленького человека и над черным пятном.
Я ступил на узкий выступ, потянулся, схватил стебель и порвал его. Он извивался у меня в руках, как змея. Корни его цеплялись за мои пальцы, и, как змеиная голова, взметнулся цветок, будто пытался ударить. Цветок толстый и мясистый, как круглый белый рот. Капля нектара упала мне на руку, и я почувствовал, как по руке пробежала жгучая боль. Я швырнул извивавшееся растение в кипящую воду.
Над маленькой женщиной извивалось другое растение. Я и его вырвал. И оно тоже пыталось ударить меня цветочной головкой, но либо у него не было этого смертоносного нектара, либо оно промахнулось. Я бросил его вслед за первым.
Склонился над маленьким мужчиной. Глаза его были открыты, он смотрел на меня. Как и кожа, глаза его были желтые, раскосые. Монголоидные. Казалось, они лишены зрачков и не вполне человеческие; как и крик женщины. В глазах его была боль и жгучая ненависть. Он посмотрел на мои волосы, и ненависть сменилась удивлением.
Боль в руке стала почти невыносимой. Как же должен был страдать этот маленький человек. Я разорвал скобы, удерживавшие его. Поднял маленького мужчину и передал его Джиму. Он весил не больше ребенка.
Потом оторвал скобы, удерживавшие женщину. В ее глазах не было ни страха, ни ненависти. Они были полны удивления и благодарности. Я отнес ее и посадил рядом с мужчиной.
Оглянувшись, я увидел, что вся поверхность утеса охвачена движением; извивались красноватые стебли. Белые цветы раскачивались, поднимая и опуская свои чаши.
Отвратительно…
Маленький мужчина лежал неподвижно, переводя взгляд от меня к Джиму и обратно. Женщина заговорила певучими звонкими звуками. Она устремилась по лугу к лесу.
Джим смотрел на золотистого пигмея как во сне. Я слышал его шепот:
— Юнви тсундси! Маленький народ! Значит, это правда! Все правда!
Маленькая женщина выбежала из зарослей папоротника. В руках ее была охапка толстых, увитых жилками листьев. Как бы извиняясь, она бросила на меня взгляд. Склонилась над мужчиной. Выжала сок из листьев ему на грудь. По ее пальцам текла молочная жидкость и капала на почерневшую грудь. Она затягивала поврежденную плоть тонкой пленкой. Маленький мужчина вздрогнул, застонал, потом расслабился и лежал уже неподвижно.
Маленькая женщина взяла мою руку. Там, где ее коснулся нектар, кожа почернела. Женщина выдавила на это место сок. По руке пробежала ни с чем не сравнимая боль. И почти немедленно исчезла.
Я посмотрел на грудь маленького человека. Чернота исчезла. На месте ожога виднелась рана, красная, нормальная. Я взглянул на свою руку. Покраснение, но черноты нет.
Маленькая женщина поклонилась мне. Мужчина встал, посмотрел мне в глаза и оглядел все мое тело. Я видел, как к нему вернулась подозрительность и ненависть. Он заговорил с женщиной. Она ответила, указывая на утес, на мою покрасневшую руку и на ноги и руки их обоих. Маленький мужчина поманил меня; жестом попросил наклониться. Я нагнулся, и он коснулся моих светлых волос, пробежал по ним пальчиками. Положил руку мне на сердце, потом прижался головой, вслушиваясь в биение.
Ударил меня маленькой рукой по губам. Это был не удар; я знал, что это ласка.
Маленький мужчина улыбнулся мне и певуче сказал что-то. Я не понял и беспомощно покачал головой. Он посмотрел на Джима и пропел другой вопрос. Джим попробовал чероки. На этот раз головой покачал маленький человек. Он что-то сказал женщине. Я ясно расслышал слово «э-ва-ли», произнесенное певучими птичьими звуками. Она кивнула.
Поманив нас за собой, они побежали по лугу к дальней заросли папоротников. Какие они маленькие, едва мне до бедер. И прекрасно сложенные. Длинные волосы каштанового цвета, красивые и шелковистые. Они летели в воздухе, как паутина.
Бежали они как маленькие олени. Нам трудно было держаться наравне с ними. Вбежав в заросли папоротника, они пошли медленнее. Все дальше и дальше шли мы под гигантскими папоротниками. Я не видел никакой тропы, но золотистые пигмеи знали дорогу.
Мы вышли из зарослей. Перед нами расстилался широкий луг, покрытый цветами; он тянулся до берегов большой реки, очень необычной реки, молочно-белого цвета; над ее гладкой поверхностью проплывали клочья сверкающего тумана. Сквозь них я уловил очертания ровной зеленой равнины на другом берегу реки и крутой зеленый откос.
Маленький человек остановился. Он прижался ухом к земле. Отскочил в заросли, жестом позвав нас за собой. Через несколько минут мы подошли к полуразрушенной сторожевой башне. Вход в нее был открыт. Пигмеи скользнули внутрь, поманив нас.
Внутри башни витая лестница вела наверх. Маленькие мужчина и женщина протанцевали по ней, мы шли за ними. На верху башни оказалось небольшое помещение, сквозь щели в его каменных стенах струился зеленый свет. Через одну из щелей я посмотрел на зеленую лужайку и белую реку. Услышал отдаленный топот лошадей и негромкое женское пение; звуки все приближались.
На лужайку выехала женщина; она сидела на большой черной кобыле. На всаднице капюшоном надета голова белого волка. Волчья шкура покрывала ее плечи и спину. Двумя толстыми огненными струями на шкуру падали ее рыжие волосы. Высокие круглые груди обнажены, и под ними, как пояс, скреплены волчьи лапы. Глаза синие, как васильки, и расставлены широко под низким лбом. Кожа молочно-белая с розоватым оттенком. Рот полногубый, алый, одновременно нежный и жесткий.
Сильная женщина, почти моего роста. Похожа на валькирию, и, подобно этим вестницам Одина, она везла перед собой на седле, придерживая рукой, ношу. Но не душу убитого воина, подхваченную в битве и переносимую в Валгаллу. Девушку. Девушку с крепко связанными руками, с головой, безнадежно опущенной на грудь. Ее лица я не видел, оно было скрыто под вуалью волос. Волосы красновато-каштановые, а кожа такая же прекрасная, как у всадницы.
Над головой женщины-волчицы летел белоснежный сокол, опускаясь и поднимаясь, но все время держась над нею.
За ней двигались с десяток других женщин, молодых и мускулистых, с медно-красными, ржаво-красными и бронзово-красными волосами, висевшими свободно или собранными на голове. У всех груди обнажены, все в коротких юбках и в полусапожках. В руках у них длинные копья и маленькие щиты. И все похожи на валькирий, этих щитоносиц асов. Проезжая, они негромко напевали странную мелодию.
Женщина-волчица с пленницей свернула на луг и исчезла из виду. Поющие женщины последовали за ней.
Сверкнули крылья опускающегося и поднимающегося сокола. И они тоже исчезли.

Глава 8. ЭВАЛИ

Золотые пигмеи пересвистывались, в глазах их горела жгучая ненависть.
Маленький мужчина коснулся моей руки, заговорил быстрыми певучими звуками, указывая на противоположный берег реки. Очевидно, он говорил, что мы должны пересечь ее. Он замолк, прислушиваясь. Маленькая женщина сбежала по разбитым ступеням. Мужчина гневно защебетал, подбежал к Джиму, начал бить его кулаком по ногам, как бы заставляя встать. Потом побежал вслед за женщиной.
— Вставай, индеец! — нетерпеливо сказал я — Они нас торопят.
Он покачал головой, как человек, отгоняющий остатки сна.
Мы быстро спустились по полуразрушенной лестнице. Маленький мужчина ждал нас; по крайней мере, он не убежал, но если и ждал, то делал это весьма странно. Он танцевал в маленьком круге, причудливо размахивая руками и напевая необычную мелодию из четырех нот, снова и снова повторяя эти ноты в различной последовательности. Женщины не было видно.
Завыл волк. Дальше в лесу ему ответили несколько других волков — будто охотящаяся стая, чей предводитель учуял запах добычи.
Из папоротниковой заросли выбежала маленькая женщина — мужчина прекратил свой танец. Руки ее были полны небольших пурпурных ягод, напоминавших волчьи. Мужчина показал в сторону реки, и они пошли туда, прячась в папоротниках. Мы — следом. Выйдя из зарослей, мы пересекли зеленый луг и остановились на берегу реки.
Снова прозвучал вой волка, ему ответили другие, на этот раз гораздо ближе.
Маленький мужчина подскочил ко мне, яростно щебеча; он обхватил руками мою талию и пытался сорвать с меня рубашку. Женщина что-то напевала Джиму, размахивая руками с пурпурными ягодами.
— Они хотят, чтобы мы разделись, — сказал Джим. — И побыстрее.
Мы торопливо разделись. На берегу была яма, в которую я сунул наш рюкзак. Мы быстро сложили одежду и обувь, перевязали ремнями и закинули свертки за плечи.
Маленькая женщина отдала мужчине пригоршню ягод. Она жестом предложила Джиму наклониться, а когда он сделал это, обмазала его голову, плечи, грудь, бедра, ноги раздавленными ягодами. Маленький мужчина то же самое делал со мной. У ягод был странный резкий запах, от которого слезились глаза.
Я выпрямился и посмотрел на белую реку.
Молочную поверхность разорвала голова змеи, еще одна и еще. Головы большие, как у анаконды, и покрыты изумрудно-зеленой чешуей. На головах ярко-зеленый гребень, продолжающийся вдоль спины; он виден в белой воде на извивающихся телах. Мне явно не нравилась мысль о том, что придется окунуться в эту воду, но теперь я понял, с какой целью нас намазали соком ягод. Очевидно, золотые пигмеи не хотели причинить нам вреда. И к тому же они, несомненно, знают, что делают.
Маленький человек нырнул, пригласив меня следовать за ним. Я повиновался и услышал всплески от прыжков маленькой женщины и Джима. Мужчина оглянулся на меня, кивнул и поплыл через реку, как угорь, и я с трудом догнал его.
Змеи с гребнями не трогали нас. Один раз я почувствовал прикосновение к пояснице; один раз, стряхнув воду с глаз, обнаружил, что рядом плывет змея; казалось, она соревнуется со мной в скорости.
Вода теплая, как парное молоко, в ней удивительно легко плыть. Река в этом месте достигала в ширину примерно тысячи футов. На середине ее я услышал резкий крик и почувствовал над головой удары крыльев. Я перевернулся, отбиваясь руками.
Надо мной парил белый сокол женщины-волчицы, он опускался, взлетал, угрожая своими когтями.
С берега донесся крик, звонкий, повелительный, на архаичном уйгурском:
— Вернись! Вернись, Желтоволосый!
Я повернулся, чтобы посмотреть назад. Сокол прекратил нападать. На берегу на своей большой черной кобыле сидела женщина-волчица, держа пленную девушку. Глаза волчицы сверкали, как сапфировые звезды, свободную руку она подняла в призывном жесте.
А вокруг нее, опустив головы, глядя на меня зелеными глазами, стояли белоснежные волки.
— Вернись! — снова воскликнула она.
Она была прекрасна, эта женщина-волчица. И трудно было не повиноваться ей. Но нет, она не женщина-волчица. Кто же она? Я вспомнил уйгурское слово, древнее слово, я и не подозревал, что знаю его. Салюрда — ведьма. И вместе с этим словом пришло гневное неприятие ее призыва. Кто она такая, Салюрда, чтобы командовать мной? Мной, Двайану, который в прежнее время приказал бы высечь ее скорпионами за такую наглость!
Я высоко приподнялся в белой воде.
— Возвращайся в свое логово, Салюрда! — закричал я. — Двайану не повинуется тебе! Когда я призову тебя, придешь ко мне!
Она смотрела на меня в немом изумлении. Сокол с криком описал круг над моей головой и улетел. Я слышал рычание белых волков, слышал топот копыт черной кобылы. Добравшись до берега, я вышел на него. Потом повернулся. Женщина-волчица, сокол, белые волки — все исчезло. На оставленном мной в воде следе играли, ныряли, плавали зеленоголовые змеи.
Золотые пигмеи выбрались на берег.
Джим спросил:
— Что ты ей сказал?
— Ведьма приходит на мой зов, а не я на ее, — ответил я и удивился, что же заставило меня сказать так.
— Все-таки ты Двайану, а, Лейф? Что же на этот раз спустило курок?
— Не знаю. — Необъяснимое негодование против женщины чувствовалось еще очень сильно, и, поскольку я не понимал его причины, оно меня раздражало. — Она приказала мне вернуться, и что-то взорвалось у меня в голове. И тут… тут мне показалось, что я ее знаю, что ее приказ мне — наглость. Я так и сказал ей. Она больше меня удивилась моим словам. Как будто это говорил кто-то другой. Как тогда… — я заколебался, потом продолжил: — когда я начал проклятый ритуал и не мог остановиться.
Он кивнул и начал одеваться. Я последовал его примеру. Одежда насквозь промокла. Пигмеи с явным недоумением следили, как мы извиваемся, пытаясь натянуть ее на себя. Я заметил, что красное пятно раны на груди маленького мужчины побледнело, и хотя сама рана оставалась свежей, она уже была не так глубока и начала заживать. Я посмотрел на свою руку: краснота почти исчезла, и только легкая припухлость показывала место, которого коснулся нектар.
Когда мы надели башмаки, золотые пигмеи пошли в сторону от реки, направляясь к линии невысоких холмов примерно в миле от нас. Туманный зеленый свет наполовину скрыл их, как скрывал вид на север, когда мы впервые взглянули на долину. На половине пути местность была ровной, покрытой травой с голубыми цветами. Потом начались папоротники, которые становились все выше. Мы увидели тропу, не шире оленьей; она вела в густые заросли. Мы пошли по ней.
С раннего утра мы ничего не ели, и я с сожалением вспомнил оставленный рюкзак. Однако я привык есть вволю, когда это возможно, и обходиться совсем без еды в случае необходимости. Поэтому я затянул пояс и оглянулся на Джима, шедшего за мной.
— Есть хочешь? — спросил я.
— Нет. Слишком занят мыслями.
— Индеец, кто вернул рыжеголовую красотку?
— Волки. Ты разве не слышал, как они выли ей вслед? Они нашли наш след и позвали ее.
— Я так и думал, но ведь это невероятно. Дьявол, она ведьма!
— Не из-за этого. Вспомни Маугли и серых товарищей. Волков легко приучить. Но она тем не менее ведьма. Не сдерживай Двайану, когда имеешь с ней дело, Лейф.
Снова послышался бой маленьких барабанов. Вначале несколько, потом все больше и больше, и вот уже звучат десятки. На этот раз они звучали весело, в танцевальном ритме, который снимал любую усталость. Казалось, они близко. Но вокруг нас смыкались папоротники, и ничего не было видно. Узкая тропа извивалась между стволами, как гибкий ручей.
Пигмеи пошли быстрее. Неожиданно заросли кончились, и пара остановилась. Местность перед нами резко повышалась на триста-четыреста футов. Склон, за исключением вьющейся тропы, весь зарос от основания до вершины густыми зелеными кустами, усаженными зловещими трехдюймовыми шипами — живая chevaux-de-frise, которую не смогло бы преодолеть ни одно живое существо. В конце тропы виднелась приземистая каменная башня, на ней блестели острия копий.
В башне раздался звонкий барабанный бой — несомненный сигнал тревоги. Мгновенно маленькие барабаны смолкли. Тот же резкий сигнал послышался чуть дальше и повторялся, все время удаляясь. Теперь я увидел, что склон, по существу, представлял собой крепостную стену, окруженную изгородью из могучих папоротников; эта стена уходила к далеким крутым черным утесам. И стена повсюду была покрыта колючими зарослями.
Маленький мужчина что-то прощебетал женщине и пошел по тропе к башне. Его встретила толпа пигмеев. Женщина осталась с нами, она кивала, улыбалась и ободряюще поглаживала нас по коленям.
Из башни послышался звук барабана, вернее, трех барабанов. Так я решил, потому что слышались три разные ноты, мягкие, ласковые, но разносящиеся далеко. Они разносили слово, имя, эти барабаны, так отчетливо, будто у них были губы, имя, которое я разобрал в щебетании пигмеев…
Э-ва-ли… Э-ва-ли… Э-ва-ли… Снова и снова, и снова. Барабаны в других башнях молчали.
Маленький мужчина поманил нас. Мы пошли вперед, с трудом уворачиваясь от шипов. И подошли к концу тропы у невысокой башни. Здесь нам преградили дорогу два десятка пигмеев. Ни один не был выше того, кого я спас от белых цветов. У всех та же золотистая кожа, те же полузвериные желтые глаза; как и у него, длинные шелковистые волосы, спадающие почти до ног. На всех набедренные повязки из материала, напоминающего хлопок; вокруг талии широкие серебряные пояса, на которых вышиты причудливые изображения. Их копья, несмотря на свою видимую хрупкость, представляли собой грозное оружие — с длинным древком черного дерева, с острием из красного металла. На спинах у них висели черные луки и колчаны, полные длинных острых стрел; на металлических поясах кривые ножи из красного металла, похожие на сабли гномов.
Они смотрели на нас, как малые дети. Мы чувствовали себя, как, должно быть, чувствовал Гулливер среди лилипутов. Но что-то в них было такое, что не позволяло шутить с их оружием. С любопытством и интересом, но без следа враждебности они разглядывали Джима. На меня они глядели сурово и яростно. Только когда их взгляд падал на мои светлые волосы, я видел, как сомнение и удивление сменяют подозрительность, — но они ни разу не опустили нацеленные на меня копья.
Э-ва-ли… Э-ва-ли… Э-ва-ли… — пели барабаны.
Издалека донесся ответный рокот, и барабаны смолкли.
Из-за башни послышался прекрасный низкий голос, произносящий птичьи звуки речи малого народа…
И я увидел Эвали.
Приходилось ли вам видеть иву, раскачивающуюся весной на берегу чистого деревенского пруда, или стройную березу, танцующую на ветру в тайной рощице, или летучие зеленые тени на лесной поляне глубоко в лесу, когда лесные дриады собираются, чтобы показать себя? Я подумал об этом, когда она вышла нам навстречу.
Смуглая девушка, высокая девушка. Карие глаза под длинными черными ресницами, чистые, как горный ручей осенью; волосы черные; отражая свет, они кажутся синеватыми. Лицо небольшое, его черты не правильные и не классические; брови почти соединяются двумя ровными линиями над маленьким прямым носом; рот большой, но прекрасно очерченный и чувственный. Над широким низким лбом волосы убраны в прическу, напоминающую корону. Кожа чистого янтарного цвета. Как чистый полированный янтарь, сверкала она под свободной одеждой, облекавшей тело, длиной до колен, серебристой, полупрозрачной, как бы сотканной из паутины. Набедренная повязка такая же, как у малого народа. Но, в отличие от пигмеев, на ногах сандалии.
От ее грации перехватывает дыхание, когда смотришь на нее, длинная гибкая линия от ног до плеч, тонкая и подвижная, как вода изгибается над подводным камнем, подвижная грация меняющейся с каждым движением линии тела.
В ней горела жизнь, как в девственном лесу, когда поцелуи весны сменяются более горячими поцелуями лета. Теперь я понял, почему древние греки верили в дриад, наяд, нереид — в женские души деревьев, ручьев, водопадов, фонтанов и волн.
Не могу сказать, сколько ей лет, — ее языческая красота не знает возраста.
Она рассматривала меня, мою одежду и обувь в явном замешательстве; взглянула на Джима, кивнула, как будто убедившись, что здесь не о чем тревожиться; снова принялась рассматривать меня. Маленькие солдаты окружили ее, держа наготове копья.
Маленькие мужчина и женщина вышли вперед. Они говорили одновременно, указывая на его грудь, на мою руку и мои светлые волосы. Девушка рассмеялась, привлекла к себе женщину и закрыла ей рот рукой. Маленький мужчина продолжал щебетать и распевать.
Джим с изумленным вниманием вслушивался, когда начинала говорить девушка. Он схватил меня за руку.
— Они говорят на чероки! Или на похожем языке… Слушай… только что было слово… вроде «юнвинигиски»… оно означает «пожиратели людей, людоеды». Буквально «те, что едят людей»… если это так… и посмотри… он показывает, как цветы свисали с утеса…
Снова заговорила девушка. Я внимательно слушал. Скорость произношения и певучие звуки затрудняли понимание, но я уловил нечто знакомое… а вот комбинация, которую я, несомненно, знаю.
— Похоже на монгольский язык, Джим. Я уловил слово, означающее «змеиная вода» на дюжине различных диалектов.
— Я знаю… она назвала змею «аханада», а на чероки — «инаду», но это индейский язык, а не монгольский.
— Может быть, и то, и другое. Индейские диалекты относятся к монгольской семье. Вероятно, у них общий праязык. Если бы только она говорила медленнее и не щебетала.
— Возможно. Чероки называют себя «древнейшим народом», а свой язык — «первой речью»… Погоди…
Он вышел вперед, подняв руку, и произнес слово, которое на чероки означает «друг» или «человек, пришедший с добрыми намерениями». Повторил его несколько раз. В глазах девушки появились удивление и понимание. Она повторила это слово, потом, повернувшись к пигмеям, передала его им… я ясно расслышал его среди трелей и щебетания. Пигмеи подошли ближе, глядя на Джима.
Он медленно сказал:
— Мы пришли извне. Мы ничего не знаем об этом месте. Мы никого здесь не знаем.
Несколько раз повторил он это, пока она не поняла. Серьезно посмотрела на него, на меня — с сомнением, но как человек, готовый поверить. Запинаясь, ответила.
— Но Шри… — она указала на маленького мужчину, — сказал, что в воде он говорил злым языком.
— Он говорит на многих языках, — ответил Джим. Потом ко мне: — Разговаривай с ней. Не стой как восхищенный манекен. Девушка умеет думать, а мы в сложном положении. Твоя внешность не нравится карликам, Лейф, несмотря на то, что ты сделал.
— Разве удивительно, что я говорю не только на твоем языке, Эвали? — спросил я. И повторил несколько раз на двух из самых древних известных мне монгольских диалектов. Она задумчиво разглядывала меня.
— Нет, — наконец ответила она, — нет. Потому что я тоже немного знаю этот язык, но это не делает меня злой.
Неожиданно она улыбнулась и пропела какой-то приказ стражникам. Они опустили копья, рассматривая меня с тем же дружелюбным интересом, с каким раньше смотрели на Джима. В башне радостно зазвучали барабаны. Как по сигналу, другие барабаны, замолчавшие с сигналом тревоги, возобновили свой радостный рокот.
Девушка поманила нас. Мы пошли за ней в окружении маленьких солдат между ограждением из колючего кустарника и башней.
Мы миновали границу земли малого народа и Эвали.

КНИГА ЭВАЛИ 

Глава 9. ОБИТАТЕЛИ МИРАЖА

Зеленый свет, заполнявший Землю Теней, потускнел. Как зеленый лес в сумерках. Солнце опустилось за вершины гор, окружавших иллюзорную поверхность, которая служила небом Земли Теней. Но свет гас медленно, как будто не вполне зависел от солнца, как будто это место имело собственный источник освещения.
Мы сидели возле шатра Эвали. Он размещался на вершине круглого холма недалеко от ее пещеры в утесе. Вдоль всей поверхности утеса виднелись пещерки малого народа, крошечные отверстия, которые могли пропустить только их; там находились их дома, их лаборатории, мастерские, склады и амбары, их неприступные крепости.
Прошло несколько часов с тех пор, как мы прошли между кустами и сторожевой башней. Золотые пигмеи толпились со всех сторон, любопытные, как дети, щебеча и пища, расспрашивая Эвали, передавая ее ответы тем, кто стоял далеко. Даже теперь вокруг основания холма стояло живое кольцо, десятки маленьких мужчин и женщин смотрели на нас желтыми глазами, смеясь и напевая. На руках женщины держали детей, похожих на крошечных кукол, куклы большего размера жались к их коленям.
Как и дети, они быстро утоляли любопытство и возвращались к своим занятиям и играм. Их место занимали другие, чье любопытство не было еще утолено.
Я смотрел, как они танцуют на гладкой траве. Они танцевали в ритме своих барабанов. На равнине виднелись другие холмы, большие и меньшие, чем тот, на котором находились мы, все круглые и симметричные. И вокруг всех под барабанный бой танцевали золотые пигмеи.
Они принесли нам маленькие хлебные лепешки и непривычно сладкие, но вкусные молоко и сыр, а также незнакомые фрукты и дыни. Я устыдился количества опустошенных мною тарелок. Маленькие люди смотрели на меня и смеялись, а потом просили женщин принести еще. Джим со смехом сказал:
— Ты ешь пищу юнви тсундси. Волшебная пища, Лейф! Ты больше никогда не сможешь есть пищу смертных.
Я взглянул на Эвали, на ее винно-янтарную красоту. Да, можно поверить, что она выросла не на простой пище смертных.
В сотый раз я принялся разглядывать равнину. Склон, на котором располагались сторожевые башни, образовывал гигантский полукруг. Он заканчивался у черных утесов. Я решил, что он охватывает не менее двадцати квадратных миль. За колючими зарослями виднелись гигантские папоротники; за ними, по другую сторону реки, я мог рассмотреть большие деревья. Есть ли лес на этой стороне, я не мог сказать. И есть ли здесь другие живые существа. Очевидно, от чего-то надо защищаться, иначе к чему все эти укрепления, вся эта защита?
Как бы то ни было, защищенная страна малого народа представляла собой маленький земной рай, с его амбарами пшеницы, с его садами, виноградниками и зелеными полями.
Я вспомнил, что рассказала нам Эвали о себе, тщательно и медленно переводя певучие звуки речи малого народа в доступные для нас слова. Она говорила на древнем языке — его корни уходили далеко в прошлое, дальше, чем в любом известном мне языке, за исключением, может быть, только уйгурского. С каждой минутой я овладевал им все больше и больше и уже мог говорить, правда, не так легко, как Джим. Он даже испустил несколько трелей, к великой радости пигмеев. И они понимали его. Каждый из нас лучше понимал язык Эвали, чем она — наш.
Откуда пришел малый народ в Землю Теней? Как они узнали древний язык? Я задавал себе эти вопросы и отвечал на них: а как шумеры, чей великий город Библия называет Уром Халдейским, могли говорить на монгольском языке? Шумеры тоже были карликовым народом, они владели странным колдовством, изучали звезды. И никто не знает, откуда они пришли в Месопотамию, уже обладая развитой наукой. Азия — Древняя Мать, и никто не знает, скольким народам дала она жизнь и за сколькими следила, как они обращаются в пыль.
Мне казалось, я понимаю, как древний язык преобразовался в птичьи трели малого народа. Очевидно, чем меньше гортань, тем выше производимые ею звуки. Разве только по капризу природы можно встретить ребенка, говорящего басом. Самые рослые пигмеи не выше шестилетнего ребенка. Поэтому они не могут произносить гуттуральные и более низкие звуки; им приходится заменять их другими. Естественно, если вы не можете взять ноту в низкой октаве, вы переводите ее в более высокую. Так они и поступали, и со временем выработался язык из птичьих трелей и щебета, но грамматическая структура осталась прежней.
Эвали рассказала нам, что помнит большой каменный дом. Ей кажется, что она помнит большую воду. Помнит землю, поросшую деревьями; эта земля становилась «холодной и белой». Там были мужчина и женщина… потом остался только мужчина… потом все затянулось, как туманом. По-настоящему она помнит только малый народ… она забыла, что есть что-то еще… пока не появились мы. Она помнит время, когда сама была не больше пигмеев… и как она испугалась, когда стала перерастать их. Маленькие люди — рррллия — так приблизительно звучит это слово на их языке — любили ее; они поступали так, как она им говорила. Они кормили, одевали и учили ее, особенно мать Шри, которого я спас от цветов смерти. Чему учили? Она странно посмотрела на нас и повторила только: «Учили меня». Иногда она танцевала с ними, а иногда — для них; и снова уклончивый, странный взгляд. Вот и все. Давно ли она была такой маленькой, как пигмеи? Она не знает — очень, очень давно. Кто назвал ее Эвали? Она не знает.
Я украдкой рассматривал ее. Ничто в ее внешности не выдавало ее расовой принадлежности. Я сам найденыш и понимал, что и она тоже и что те мужчина и женщина, которых она смутно помнит, — ее отец и мать. Но откуда они, из какой страны? Ни ее глаза, ни губы, ни волосы, ни очертания тела, ни покрой одежды не могли дать ответ.
Она в большей степени подмененный ребенок, чем я. Подмененное дитя миража! Вскормленное на пище гоблинов!
Интересно, если я уведу ее из Земли Теней, превратится ли она в обычную женщину?..
Я почувствовал, как ледяное кольцо сжало мою грудь.
Уведу ее! Сначала мне придется встретиться с Калкру — и с ведьмой!

Зеленые сумерки сгустились; среди деревьев замелькали огоньки больших светляков; легкий ветерок прокрался среди папоротников, полный ароматов далекого леса. Эвали вздохнула.
— Ты не оставишь меня, Тсантаву?
Если он и слышал ее, то не ответил. Она повернулась ко мне.
— А ты… Лейф?
— Нет! — ответил я и, казалось, услышал гром барабанов Калкру, заглушивший барабанные трели малого народа далеким насмешливым хохотом.
Зеленые сумерки перешли в тьму, светящуюся темноту, как будто за затянутым облаками небом светила полная луна. Барабаны золотых пигмеев стихли. Малый народ перебрался в свои пещеры. С далеких башен доносились негромкие звуки барабанов стражи, они перешептывались над затянутыми колючим кустарником склонами. Огоньки светляков теперь напоминали фонари гоблинов. Большие бабочки, как самолеты эльфов, плыли на блестящих крыльях.
— Эвали, — заговорил Джим, — юнви тсундси… малый народ — давно ли он живет здесь?
— Он всегда здесь жил, Тсантаву… так они утверждают.
— А те, другие, рыжеволосые женщины?
Мы спрашивали об этих женщинах и раньше, но она не отвечала, спокойно игнорировала наши вопросы; теперь же она без колебаний ответила.
— Они из народа айжиров; в волчьей шкуре была Люр, колдунья. Она правит айжирами вместе с верховным жрецом Йодином и Тибуром — Тибуром-Смехом, Тибуром-Кузнецом. Он не так высок, как ты, Лейф, но шире в плечах и в груди, и он силен, очень силен! Я расскажу вам об айжирах. Раньше как будто рука зажимала мне рот — или сердце? Но теперь рука исчезла. Малый народ рассказывает, что давным-давно айжиры появились верхом на лошадях. Тогда рррллия владели землей по обе стороны реки. Айжиров было много. Гораздо больше, чем теперь, много мужчин и женщин, а сейчас в основном женщины, а мужчин мало. Они бежали издалека, так рассказывали отцам рррллия их отцы. Их вело… у меня нет слова. Оно имеет имя, но я не стану его произносить… нет, даже про себя не стану! Но у него есть форма… Я видела его изображение на знаменах, которые вывешивают в Караке… и на груди Люр и Тибура, когда они…
Она задрожала и умолкла. Среброкрылый мотылек опустился ей на ладонь, поднимая и опуская сверкающие крылья; она мягко поднесла его к губам и осторожно сдула.
— Все это рррллия — вы их зовете малым народом — тогда не знали. Айжиры отдохнули. Начали строить Карак, вырубать в скале храм того… кто привел их сюда. Вначале они строили быстро, будто боялись преследования; но никто их не преследовал, и строительство пошло медленнее. Они хотели превратить малый народ в своих слуг, рабов. Но рррллия не захотели этого. Началась война. Малый народ осадил Карак; когда айжиры выходили, их убивали; потому что рррллия знали все вокруг, знали жизнь растений, они знали, как сделать так, чтобы их копья и стрелы убивали при одном прикосновении. И так погибло множество айжиров.
Наконец был заключен мир, но не потому что малый народ был побежден, он не был побежден. По другим причинам. Айжиры хитры; они устраивали ловушки и поймали много рррллия. И вот что они сделали — отвели их в храм и принесли в жертву… тому, кто привел их сюда. Они отводили их в храм по семь человек, и один из семерки видел жертвоприношение, потом его отпускали, и он рассказывал рррллия, что видел.
Вначале они не верили, настолько ужасен был рассказ о жертвоприношении, но потом пришел второй и третий, и четвертый все с тем же рассказом. Страх и отвращение охватили малый народ. И был заключен договор. Рррллия живут по эту сторону реки, айжиры — по другую. В ответ айжиры поклялись тем, кто привел их, что больше никогда ни один рррллия не будет принесен в жертву… ему. Если кого-нибудь из рррллия захватят по ту сторону реки, он будет убит, но не принесен в жертву. И если кто-то из айжиров покинет Карак и будет искать убежища у малого народа, он тоже будет убит. И рррллия согласились на все это, потому что испытывали ужас. Разобрали Нансур, чтобы никто не мог пересечь… Нансур — это мост через белую реку Нанбу. Все лодки и на стороне рррллия, и на стороне айжиров были уничтожены и больше не должны были строиться. В качестве еще одной меры предосторожности рррллия взяли далануза и пустили в Нанбу, так что никто не сможет перебраться по воде. Так и было — долго, долго, долго.
— Далануза, Эвали, это змеи?
— Тланузи… пиявки, — ответил Джим.
— Змеи безвредны. А вот если бы ты увидел одну из далануза, я думаю, Лейф, ты не стал бы задерживаться, чтобы поговорить с Люр, — насмешливо сказала Эвали.
Я отложил эту загадку, чтобы подумать над ней потом.
— А эти двое, которых мы нашли под цветами смерти, они нарушили договор?
— Нет. Они знали, что их ждет, если они будут пойманы, и были готовы платить. На том берегу белой Нанбу растут некоторые травы… и другие растения; они нужны малому народу, а по эту сторону их не найдешь. Поэтому они переплывают Нанбу, чтобы найти их… далануза их друзья… и не часто их там ловят. Но в этот день Люр охотилась за беглянкой, которая стремилась уйти в Сирк, она пересекла их след, догнала и уложила под цветами смерти.
— Но что сделала эта девушка? Разве она не одна из них?
— Ее избрали для жертвоприношения. Разве ты не видел… она была талули… ждала ребенка… готова была…
Голос ее смолк. Меня коснулся холод.
— Конечно, ты ничего этого не знаешь, — сказала она. — И я больше не буду об этом говорить… пока. Если бы Шри и Шра нашли девушку до того, как их самих обнаружили, они бы провели ее мимо далануза — как провели вас; и тут бы она жила, пока не смогла бы уйти… уйти от себя. Она ушла бы во сне, в мире… без боли… и, проснувшись, была бы далеко отсюда… и ничего бы не помнила-была бы свободна. Потому что малый народ любит жизнь и отсылает тех… кого можно отослать.
Она сидела спокойно, глаза ее были безмятежны.
— И многих… отсылают?
— Нет. Мало кто может миновать далануза, хотя многие пытаются.
— И мужчины, и женщины, Эвали?
— Разве мужчины могут приносить детей?
— Что ты этим хочешь сказать? — грубо спросил я. Что-то в ее словах задело меня.
— Не сейчас, — ответила она. — К тому же мужчин мало в Ка-раке, я говорила тебе. Среди новорожденных один из двадцати мальчик. Не спрашивай почему — я сама не знаю.
Она встала и сонно посмотрела на нас.
— На сегодня хватит. Вы будете спать в моей палатке. Утром вам поставят палатку, и малый народ вырубит для вас пещеру рядом с моей. Вы увидите Карак, стоя на сломанном мосту Нансур, увидите Тибура-Смех, потому что он всегда приходит на Нансур, когда я там… Вы все увидите… завтра… или послезавтра… или еще позже. Какая разница? У нас ведь много завтра впереди. Разве не так?
И опять ответил Джим:
— Так, Эвали.
Она сонно улыбнулась. Повернулась и поплыла к темной тени, к утесу, ко входу в свою пещеру Растаяла в тени, исчезла.

Глава 10. ЕСЛИ БЫ ЧЕЛОВЕК МОГ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ВЕСЬ СВОЙ РАЗУМ

Барабаны часовых карликов негромко разговаривали друг с другом на всем протяжении колючей изгороди. Неожиданно мне отчаянно захотелось в Гоби. Не знаю почему, но ее пустынное, обожженное ветром и песком тело было мне желаннее женского. Меня охватила ностальгия. Я попытался стряхнуть ее. И наконец в отчаянии заговорил:
— Ты очень странно вел себя, индеец.
— Теи тсалаги, я говорил тебе — я чероки.
— Тсантаву, это я, Дегатага, говорю с тобой сейчас.
Я перешел на чероки; он ответил:
— Что желает знать мой брат?
— Что сказали тебе предки, когда мы спали под елями? Что ты узнал по их трем знакам? Я сам не слышал их голоса, брат, но по кровному обряду они мои предки, как и твои; я имею право знать их слова.
Он ответил:
— Разве не лучше предоставить будущему разворачиваться самому, не обращая внимания на тихие голоса мертвых? Кто может утверждать, что призраки говорят правду?
— Тсантаву направил стрелу в одном направлении, а глаза его устремлены в другом. Однажды он назвал меня псом, бредущим за хозяином. Он по-прежнему так думает, поэтому…
— Нет, нет, Лейф, — прервал он меня, оставив язык своего племени. — Я только хотел сказать, что не знаю, правда ли это. Я знаю, как определил бы это Барр, — естественные предчувствия, выраженные подсознательно в терминах расовых суеверий. Голоса — будем так называть их — сказали, что на севере меня ждет большая опасность. Дух, живущий на севере, уничтожит моих предков навсегда, если я попаду ему в руки. И они, и я будем «как будто нас никогда не было». Существует какая-то глубокая разница между обычной смертью и этой странной смертью, но я этого не понял. По трем знакам я узнаю, что они говорят правду, — по Атагахи, по Усунхию и по юнви тсундси. Встретив первые два знака, я могу повернуть назад. Но когда увижу третий, уже поздно. Они просили меня не допустить — это особенно интересно, Лейф, — чтобы они были растворены.
— Растворены! — воскликнул я. — Но именно это слово употребил я. И это было много часов спустя!
— Да, поэтому у меня мурашки побежали по коже, когда я услышал тебя. Ты не можешь винить меня в том, что я был несколько рассеян, когда мы встретили каменную равнину, похожую на Атагахи, и потом, когда увидели Землю Теней, которая и есть Усунхию, Земля Тьмы. Поэтому я и сказал, когда мы встретили третий знак — юнви тсундси, — что теперь предпочитаю твое толкование объяснению Барра. Мы встретили юнви тсундси. И если ты считаешь, что этого недостаточно, чтобы вести себя странно, — какую же причину ты счел бы достаточной?
Джим в золотых цепях… Щупальце Темной Силы ползет, ползет к нему… мои губы пересохли и окоченели…
— Почему ты раньше не сказал мне все это? Я никогда не позволил бы тебе идти дальше!
— Я это знал. Но ведь сам ты не повернул бы назад, старина?
Я не ответил; он рассмеялся.
— Да и как я мог быть уверен, пока не увидел знаки?
— Но ведь они не утверждали, что ты будешь… растворен, — ухватился я за соломинку. — Они только говорили, что есть опасность.
— Да, и это все.
— Что же мне делать? Джим, я скорее убью тебя собственными руками, чем увижу, что с тобой происходит то, что я видел в Гоби.
— Если сможешь, — ответил он, и я увидел, что он тут же пожалел о своих словах.
— Если смогу? А что они сказали обо мне, эти проклятые предки?
— Ничего, — жизнерадостно ответил он. — Я и не говорил, что они что-то сказали о тебе. Я просто решил, что если я окажусь в опасности, то и ты тоже. Вот и все.
— Джим, это не все. Что ты скрываешь от меня?
Он встал и навис надо мной.
— Ну ладно. Они сказали, что если даже Дух не возьмет меня, я все равно не выберусь отсюда. Теперь ты все знаешь.
— Что ж, — сказал я, чувствуя, как с моей души спадает тяжесть. — Не так плохо. А что касается того, чтобы выбраться, пусть будет что будет. Одно ясно: если останешься ты, то и я тоже.
Он с отсутствующим видом кивнул. А я перешел к другому интересовавшему меня вопросу.
— Юнви тсундси, Джим, кто они? Я не помню, чтобы ты мне о них рассказывал. Что это за легенда?
— А, малый народ. — Он со смешком присел рядом со мной, оторвавшись от своих мыслей. — Они жили в земле чероки до чероки. Раса пигмеев, как те, что сейчас живут в Африке и Австралии. Только они не черные. Эти маленькие люди точно соответствуют описанию. Конечно, происходило и скрещивание. В легенде говорится, что у них кожа цвета меди и рост в два фута. Эти же — с кожей цвета золота и ростом в среднем в три фута. Значит, здесь они немного посветлели и выросли. А все остальное совпадает — длинные волосы, прекрасные фигуры, барабаны и все прочее.
Он продолжал рассказывать о малом народе. Они жили в пещерах, в основном в районе Теннесси и Кентукки. Земной народ, поклонники жизни, неистово раблезианский. К чероки они относились по-дружески, но держались изолированно, и их редко можно было увидеть. Они часто помогали заблудившимся в горах, особенно детям. Если они помогали кому-то, отводили в свои пещеры, то предупреждали, что он никому не должен рассказывать, где эти пещеры, иначе он умрет. И, продолжает легенда, если он рассказывал, то действительно умирал. Если кто-то ел их пищу, он должен был быть очень осторожен, вернувшись в свое племя, и медленно привыкать к обычной пище, иначе он тоже умрет.
Малый народ был очень обидчив. Если кто-то следовал за ними в лесу, они заклинали его, так что он на несколько дней утрачивал чувство направления. Они прекрасно знали лес, хорошо обрабатывали металл, и если охотник находил в лесу нож, острие копья или вообще какую-нибудь безделушку, он должен был сказать: «Малый народ, я хочу взять это». Если он этого не делал, удача отворачивалась от него, и ему больше никогда не удавалось добыть дичь. Да и другие неприятности происходили с ним. Такие, из-за которых расстраивалась его жена.
Они были веселым народом, эти маленькие люди, и большую часть времени проводили в танцах под бой барабанов. У них были самые разные барабаны — барабаны, от звука которых падали деревья, барабаны, вызывавшие сон, барабаны, которые сводили с ума, и такие, которые разговаривали, и барабаны грома. Барабаны грома звучали как настоящий гром, и когда малый народ бил в них, поблизости собирались грозовые тучи; услышав знакомые голоса, они решали поговорить с заблудившимся сородичем…
Я вспомнил рокот барабанов, сменивший пение; может, это малый народ выражал так свое неприятие Калкру…
— У меня есть к тебе один-два вопроса, Лейф.
— Давай, индеец.
— А что ты помнишь… о Двайану?
Я ответил не сразу. Я боялся этого вопроса с тех пор, как закричал на женщину-волчицу на берегу реки.
— Если ты считаешь, что с ним все кончено, ладно. Но если ты хочешь увильнуть от ответа, плохо. Я задал прямой вопрос.
— Ты думаешь, что во мне возрождается древний уйгур? Если это так, то, может, ты объяснишь, где я был все эти тысячи лет между ним и мною?
— О, значит, тебя беспокоит та же мысль? Нет, я не имел в виду перевоплощение. Хотя мы о нем знаем так мало, что я не стал бы совсем отвергать эту идею. Но может быть более естественное объяснение. Поэтому я и спрашиваю — что ты помнишь о Двайану?
Я решил выложить все начистоту.
— Ладно, Джим, — ответил я. — Этот же вопрос не давал мне покоя все три года после Калкру. И если я не найду ответа здесь, я отправлюсь за ним в Гоби… Конечно, если смогу выбраться отсюда. Когда в комнате в оазисе я ждал призыва старого жреца, я помню отчетливо, что это был Двайану. Я узнал кровать, узнал доспехи и оружие. Я смотрел на металлический шлем и вспомнил, как Двайану… или я… получил ужасный удар палицей, когда носил его. Я снял шлем: на нем была вмятина именно в том месте, которое я помнил. Я вспомнил, что Двайану — или я — имел привычку держать в левой руке более тяжелый меч, и один из мечей был тяжелее другого. К тому же в драке я охотнее пользуюсь левой рукой, чем правой. Воспоминания приходили ко мне вспышками. На мгновение я был Двайану плюс я сам, с интересом я рассматривал знакомые вещи, в следующий момент я был только собой и с беспокойством думал, что все это значит.
— Ну а что еще?
— Что ж, я не был вполне откровенен в рассказе о ритуале, — подавленно признался я. — Я говорил тебе, что кто-то другой контролировал мой мозг. Это правда, в каком-то смысле — но, Боже, прости меня, я все время знал, что этот кто-то другой тоже я, я сам! Как будто двое стали одним. Трудно объяснить… Ты знаешь, иногда говоришь одно, а думаешь другое. Ну а если говоришь одно, а думаешь в это время о двух разных вещах одновременно? Похоже на это. Одна часть меня восставала, испытывала отвращение и ужас. Другая — ничего подобного; она знала, что обладает властью, и наслаждалась этой властью; и именно эта часть контролировала мою волю. Но обе эти части были я. Однозначно, несомненно, я. Дьявол, парень, если бы я действительно поверил, что кто-то другой командовал мной, разве я испытывал бы такие угрызения совести? Нет, я знал, что это я; и та часть меня, которая узнала шлем и мечи, с тех пор преследует меня кошмарами.
— Есть еще что-то?
— Да. Сны.
Он склонился ко мне и резко спросил.
— Какие сны?
— Сны о битвах… сны о пирах… сны о войне против желтокожих людей, о поле битвы на берегу реки, о стрелах, тучами летящих над головой… о рукопашной, в которой я сражался большим молотом с человеком, похожим на меня… сны о городах с башнями, по которым я проезжал, и о белых голубоглазых женщинах, которые бросали под ноги моего коня гирлянды цветов… Когда я просыпаюсь, сны быстро забываются. Но я всегда знаю, что, когда я их вижу, они ясные, четкие, реальные, как сама жизнь…
— Ты по снам узнал, что женщина-волчица ведьма?
— Если это и так, то я не помню. Я только знаю, что вдруг узнал ее, — вернее, та моя часть узнала.
Джим некоторое время сидел молча.
— Лейф, — спросил он, — в этих снах ты принимал участие в службе Калкру? Имел какое-нибудь отношение к поклонению ему?
— Уверен, что нет. Клянусь богом, я бы помнил! Мне не снился даже храм в Гоби.
Он кивнул, как будто я подтвердил какую-то его мысль; потом молчал так долго, что я занервничал.
— Ну, старый лекарь Тсалаги, каков диагноз? Перевоплощение, одержимость демонами или я просто спятил?
— Лейф, а до Гоби тебе снились эти сны?
— Нет.
— Ну… я пытался рассуждать как Барр и добавил кое-что из своего серого вещества. Вот результат. Я думаю, что причина всего, что ты испытал, старый жрец. Он взял тебя под контроль, когда ты увидел, как едешь к храму Калкру, но не стал входить в него. Ты не знаешь, что еще он мог внушить тебе тогда и потом велел забыть, когда ты придешь в себя. Это просто для гипнотизера. Но у него была и другая возможность. Когда ты спал той ночью. Откуда ты знаешь, что он не пришел к тебе и не начал внушение? Очевидно, он хотел, чтобы ты поверил, что ты — Двайану, хотел, чтобы ты «вспомнил», — но в его распоряжении был лишь один урок, и он не хотел, чтобы ты помнил о Калкру. Это объясняет, почему тебе снятся великолепие и слава, и вообще приятные вещи. Но ничего неприятного. Старик был умен, ты сам об этом говорил. Он достаточно разобрался в твоей психологии, чтобы понять, что на определенном этапе ритуала ты запротестуешь, поэтому он крепко связал тебя. Немедленно начало действовать постгипнотическое внушение. Ты не мог ничего сделать. Хотя твое сознание бодрствовало, оно не контролировало твою волю. Я думаю, так бы рассудил Барр. Дьявол, да ведь это же можно было проделать с помощью наркотиков. Вовсе не нужно обращаться к переселению душ или к демонам и к прочей средневековой чепухе для объяснений.
— Да, — с надеждой, но и с сомнением сказал я. — А как же ведьма?
— Ты видел похожую в своих снах, но забыл. Я думаю, что мое объяснение верно. И это, Лейф, беспокоит меня.
— Я тебя не понимаю.
— Не понимаешь? Подумай. Если все загадки объясняются внушением старого жреца, что еще он внушил тебе? Ясно, что он что-то знал об этом месте. Предположим, он предвидел, что ты его отыщешь. Что ты тут станешь делать? Что бы это ни было, готов поклясться, что он поместил это глубоко в твое подсознание. Ну и что же ты станешь делать, когда ближе познакомишься с рыжеволосой ведьмой и теми несколькими счастливыми джентльменами, которые разделяют с ней этот земной рай? У меня нет ни малейшего представления и у тебя тоже. И если тут не о чем беспокоиться, скажи, о чем же есть. Пошли, пора спать.
Мы пошли в палатку. Мы уже заходили в нее с Эвали. Тогда тут было пусто, только у стены лежала груда шкур и шелка. Теперь таких груд стало две. Мы в полутьме разделись и легли. Я посмотрел на часы.
— Десять часов, — сказал я. — Сколько месяцев прошло с утра?
— Не меньше шести. Если будешь мешать спать, я тебя убью. Я устал.
Я тоже устал; тем не менее я долго лежал, рассуждая. Я не был убежден разъяснениями Джима, какими бы правдоподобными они ни казались. И не верил, что проспал много столетий в каком-то внепространственном аду. Не верил я и в то, что был когда-то древним Двайану. Существовало и третье объяснение, которое нравилось мне не больше первых двух. У него тоже масса неприятных последствий.
Недавно знаменитый американский физик и психолог объявил о своем открытии: средний человек использует только десятую часть своего мозга; ученые в целом согласились, что это так. Самые глубокие мыслители, разносторонние гении, как Леонардо да Винчи или Микеланджело, могли использовать чуть больше. Всякий человек, который сумел бы воспользоваться всем своим мозгом, правил бы миром — но, вероятно, он не захотел бы. В человеческом черепе располагается вселенная, исследованная едва на одну пятую часть.
И что же находится в этой terra incognita — неисследованных восьми десятых?
Там, например, может находиться склад памяти предков, памяти, уходящей в прошлое вплоть до покрытых шерстью обезьяноподобных первобытных людей и даже дальше, до тех созданий с плавниками, которые выбрались из древних морей и начали свой путь к человеку, и еще дальше, к тем, что сражались и размножались в парящих океанах, когда рождались континенты.
Миллионы и миллионы лет памяти! Какой резервуар знаний, если бы человек смог зачерпнуть из него!
В этом нет ничего невероятного: физическая память расы может содержаться всего в двух клетках, с которых начинается цикл рождения. В них заключена вся информация о человеческом теле — о мозге и нервах, о мышцах, костях и крови. В них и те особенности, которые мы называем наследственными, — семейное сходство, сходство не только лица и тела, но и мыслей, привычек, эмоций, реакций на окружающее: нос дедушки, глаза прадедушки, вспыльчивость прапрадедушки, скверный или, наоборот, хороший характер. Если все это могут передать сорок семь или сорок восемь крошечных стерженьков в первичных клетках, которые биологи называют хромосомами, эти загадочные боги рождения, которые определяют с самого начала, каким гибридом предков станет мальчик или девочка, почему же они не могут содержать и аккумулированный опыт и память этих предков?
Где-то в человеческом мозге может находиться секция записей, аккуратно выгравированные дорожки воспоминаний, ждущие только, чтобы их коснулась игла сознания, пробежала по ним и оживила бы.
Может, сознание время от времени касается этих дорожек и читает их. Может, существуют люди, которые по случайности обладают способностью черпать эти знания.
Если это правда, объясняются многие загадки. Голоса предков Джима, например. Моя собственная необычная способность к языкам.
Предположим, я происхожу прямо от этого Двайану. И что в неведомом мире моего мозга, в моем сознании, которое сегодня есть я, могут храниться воспоминания этого Двайану Может, эти воспоминания сами оживают и входят в мое сознание. Когда это окончательно произойдет, Двайану проснется и будет жив. И будут ли тогда жить рядом Двайану и Лейф Ленгдон?
Не знал ли об этом старый жрец? Словами и ритуалами, а может, и внушением, как предполагал Джим, он вторгся в эту terra incognita и пробудил воспоминания, которые принадлежали Двайану?
Они сильны, эти воспоминания. Они спали не полностью; иначе я не изучил бы так быстро уйгурский… и не испытывал бы эти странные мгновенные приступы узнавания еще до встречи со старым жрецом…
Да, Двайану силен. И я каким-то образом знал, что он безжалостен. Я боялся Двайану, боялся тех воспоминаний, которые когда-то были Двайану. Я не мог вызывать их и не мог контролировать. Дважды они перехватили мою волю, отодвинув меня в сторону.
Что если они станут сильнее?
Что если они станут… мною?

Глава 11. БАРАБАНЫ МАЛОГО НАРОДА

Шесть раз зеленый свет Земли Теней превращался в бледный мрак местной ночи, а я еще не видел и не слышал ничего о женщине-ведьме и о тех, кто живет на другом берегу белой реки. Эти были исключительно интересные шесть дней и ночей. Мы с Эвали обошли всю охраняемую территорию золотых пигмеев; мы ходили среди них и одни совершенно свободно.
Мы смотрели, как они работают и играют, слушали их барабаны и с восхищением следили за их танцами — танцами такими сложными, такими необычными, что они больше напоминали многоголосые хоры, чем просто шаги и жесты. Иногда рррллия танцевали небольшими группами по десять или около того человек, и тогда это было как простая мелодия. Но иногда они танцевали сотнями, переплетаясь на ровной, поросшей травой танцевальной площадке; и тогда это были симфонии, переложенные средствами хореографии.
Они всегда танцевали под звуки своих барабанов; другой музыки у них не было, да им она и не была нужна. У малого народа были барабаны различнейших форм и размеров; они охватывали все десять октав и производили не только знакомые нам полутона, но и четверти, и восьмые доли, и даже более мелкие деления, которые странно воздействовали на слушателя — по крайне мере, на меня. По высоте они различались от глубочайшего органного баса до высокого стаккато сопрано. На некоторых барабанах пигмеи играли пальцами, на других ладонями, а на третьих палочками. Барабаны шептали, гудели, смеялись и пели.
Танцы и барабаны, особенно барабаны, вызывали странные мысли, странные картины; барабаны били у входа в другой мир, и время от времени этот вход раскрывался достаточно широко, чтобы можно было увидеть летучие, странно прекрасные, странно беспокоящие образы.
На возделываемой плодородной равнине площадью в двадцать квадратных миль жило около пяти тысяч рррллия; сколько находится вне укрепления, я не знал. Эвали говорила нам, что есть еще два десятка меньших колоний. Это охотничьи и горнодобывающие поселки, откуда привозят шкуры, металлы и прочие необходимые вещи. На мосту Нансур — сильный сторожевой пост. Какое-то равновесие в природе поддерживало численность населения на одном уровне; маленькие люди быстро достигали зрелости и жили недолго.
Она рассказывала нам о Сирке, городе, основанном бежавшими от жертвоприношения. По ее описанию, это была неприступная крепость, построенная среди скал, окруженная стеной; у основания стены находились кипящие источники, они образовывали непроходимый ров. Постоянная война шла между жителями Сир-ка и белыми волками Люр, которые скрывались в окружающем лесу и постоянно следили, чтобы перехватить тех, кто пытается убежать из Карака. У меня сложилось впечатление, что существует постоянная связь между Сирком и золотыми пигмеями, что связывают их, возможно, ненависть к жертвоприношениям, которую разделяли те и другие, и вражда к поклонникам Калкру. И когда могут, золотые пигмеи помогают жителям Сирка, и если бы не глубокий древний страх того, что может последовать за нарушением договора, заключенного их предками, рррллия вообще объединились бы с повстанцами.
Эвали заставила меня задуматься над ее словами.
— Если бы ты повернул в другую сторону, Лейф, и спасся бы от волков Люр, то пришел бы в Сирк. И из-за этого могли бы произойти большие перемены: Сирк приветствовал бы тебя, и кто знает, что было бы, если бы ты стал вождем. И мой малый народ…
Она смолкла и не стала завершать фразу, несмотря на все мои просьбы. Поэтому я сказал, что существует слишком много «если» и что я рад, что судьба сложилась именно так, а не иначе. Это ей понравилось.
Было у меня и происшествие, о котором я не рассказал Джиму. Как я уже говорил, малый народ очень жизнелюбив. В любви к жизни вся вера и все убеждения золотых пигмеев. Тут и там на равнине разбросаны небольшие пирамиды, на которых, вырезанные из дерева или из камня, стояли древние символы плодородия — иногда по одному, иногда парами, а иногда они образовывали форму, удивительно напоминавшую символ древнего Египта — крест с петлей, crux ansata, который держит в руках Озирис, бог воскрешения, и прикасается им в зале мертвых к тем душам, которые прошли все испытания и заслужили бессмертие.
Это произошло на третий день. Эвали попросила меня пойти с ней — одному. Мы прошли по гладкой, хорошо расчищенной дороге вдоль основания утеса, в котором расположены пещеры пигмеев. Из входных отверстий выглядывали золотоглазые женщины и издавали трели, обращенные к кукольным детям. Группа мужчин и женщин встретила нас, танцуя, и в танце сопровождала нас. У каждого из них в руках был барабан, подобного которому я не видел. Они не били в эти барабаны, не разговаривали друг с другом; молча один за другим, танцуя, они двигались за нами.
Через некоторое время я заметил, что пещеры кончились. Через полчаса мы обогнули выступающую скалу Теперь мы были на краю небольшого луга, покрытого мхом, приятным и мягким на ощупь, как груда шелковых ковров. Луг достигал примерно пятисот футов в длину и столько же в ширину. Напротив находился другой утес. Как будто круглое долото ударило сверху, вырубив полукруг в скалах. В дальнем конце луга находилось то, что поначалу я принял за здание под круглым куполом, но потом разглядел, что это продолжение скалы.
В этой округлой скале был овальный вход, не больше среднего размера двери. Я стоял, разглядывая его; Эвали взяла меня за руку и повела к этому входу. Мы вошли внутрь.
Куполообразная скала оказалась полой внутри.
Это был храм малого народа — я понял это, как только переступил через порог. Стены из какого-то холодного зеленоватого камня гладко закруглялись вверху. Они были пронизаны сотнями отверстий, как будто иглой кружевницы, и в эти отверстия устремлялся свет. Стены улавливали его, отражали и рассеивали под сотнями углов. Пол был покрыт толстым мягким мхом, который тоже слабо светился, добавляя необычное призрачное сияние. Все это сооружение занимало не менее двух акров.
Эвали провела меня вперед. Точно в центре пола находилось углубление, похожее на большую чашу. Между ним и мною стоял большой крест с петлей высотой в три роста обычного человека.
Он был отполирован и сверкал, как будто высеченный из огромного аметистового кристалла. Я оглянулся. Пигмеи, сопровождавшие нас, толпой входили в овальную дверь.
Они столпились за нами. Эвали снова взяла меня за руку и подвела к кресту. Она указала вперед, и я заглянул в чашу.
И увидел Кракена!
Он лежал, распростертый внутри чаши, его черные щупальца расходились от вздутого тела, огромные глаза непостижимо смотрели на меня.
Воскрес и охватил меня прежний ужас. Я с проклятием отскочил назад.
Пигмеи толпились у моих ног, внимательно глядя мне в лицо. Я знал, что на нем ясно отразился испытанный мной ужас. Я услышал возбужденный обмен трелями, маленькие люди кивали друг другу, жестикулировали. Эвали серьезно смотрела на меня, затем ее лицо облегченно засветилось.
Она улыбнулась мне и снова указала на чашу. Я заставил себя взглянуть. И увидел, что это всего лишь изображение, тщательно вырезанное. Ужасные, непостижимые глаза из черного камня. Каждое сорокафутовое щупальце было пронзено одним из crux ansata, проколото им, как копьем; а в огромное тело воткнут крест большего размера.
Я понял значение этого. — жизнь побеждает врага жизни, лишает его силы, пленяет его с помощью тайного древнего и святого символа той самой жизни, которую Кракен стремится уничтожить. А большой крест с петлей вверху смотрит и сторожит, как бог жизни.
Я услышал шорох, шепот, рябь, шум, рокот барабанов. Он все усиливался, переходя в крещендо. В этих звуках слышалось торжество — торжество побеждающей волны, триумф свободно налетающего ветра; и в них был мир и уверенность в мире, как дрожащая песня маленьких водопадов, напевающих на своем пути вдоль реки, и шум дождя, приносящего жизнь всей зеленой растительности на земле.
Эвали начала танцевать вокруг аметистового креста, медленно кружила она под шорох, шелест, дробь — под музыку барабанов. Она стала душой песни, которую пели эти барабаны, душой всего того, о чем они пели.
Трижды обогнула она крест. Танцуя, подошла ко мне, снова взяла меня за руку и повела из храма через портал За нами слышался сдержанный рокот барабанов, теперь не дрожащий, не грохочущий — спокойный и торжественный.
И хотя потом я расспрашивал ее об этой церемонии, она мне ничего не сказала.
А еще нам предстояло идти на мост Нансур и посмотреть на многобашенный Карак.
— Завтра, — говорила она; а когда наступал следующий день, она снова говорила: — Завтра. — При этом она опускала длинные ресницы на свои ясные карие глаза и странно смотрела на меня сквозь них. Или трогала мои волосы и говорила, что есть еще много завтра, а Нансур никуда не убежит. Я чувствовал какое-то нежелание, но причину его отгадать не мог. И день за днем ее красота и сладость обвивались вокруг моего сердца, пока я не начал думать, не станет ли это защитой от того, что я носил в кожаном мешочке на груди.
Но малый народ продолжал сомневаться во мне даже после церемонии в храме; это было ясно. Джима они приняли от всего сердца; они щебетали, распевали и танцевали с ним, как будто он был одним из них. Со мной они были вежливы и достаточно дружелюбны, но украдкой продолжали следить за мной. Джим мог взять куклоподобных детишек и играть с ними. Но если я поступал так, матерям это не нравилось и они явно показывали свое неудовольствие. В одно утро я получил ясное подтверждение того, что они испытывают ко мне.
— Я собираюсь оставить тебя на два-три дня, Лейф, — сказал мне однажды Джим после завтрака. Эвали в это время улетучилась по зову какого-то маленького человека.
— Оставить меня! — Я взглянул на него в изумлении. — Что это значит? Куда ты пойдешь?
Он рассмеялся.
— Схожу посмотрю на тланузи — то, что Эвали называет дана-луза, — большие пиявки. Это речная стража, которую пигмеи пустили в дело после того, как был сломан мост.
— Но что это такое, индеец?
— Вот это я и собираюсь узнать. Похоже на больших пиявок тланузи. В наших легендах говорится, что они красные, с белыми полосами и размером с дом. Малый народ не заходит так далеко. Говорят только, что они не меньше тебя.
— Послушай, индеец, я пойду с тобой.
— Нет, не пойдешь.
— Хотел бы знать, почему нет.
— Потому что тебя не пустит малый народ. Послушай меня, старина, дело в том, что они не вполне тебе доверяют. Они вежливы, они не хотят обидеть Эвали, но без тебя они лучше себя чувствуют.
— Ты мне ничего нового не сказал.
— Да, но есть кое-что и новое Вчера вернулся отряд охотников с другого конца долины. Один из них вспомнил, как его дед рассказывал ему, что когда айжиры впервые появились здесь, у них у всех были такие же светлые волосы, как у тебя Не рыжие, как сейчас. Их это очень взволновало.
— Эвали знает об этом?
— Знает. И она не позволит тебе идти, даже если разрешат пигмеи.
В полдень Джим ушел с отрядом в сотню пигмеев. Я весело попрощался с ним. Если Эвали и удивило, что я так спокойно принял его уход и не задавал никаких вопросов, то она постаралась никак не показать этого. Однако весь день после этого она была рассеяна, отвечала односложно и невпопад. Раз или два я заметил, как она удивленно смотрит на меня. А когда я взял ее за руку, она задрожала, прижалась ко мне, а потом гневно вырвала руку. А когда плохое настроение покинуло ее, мне пришлось сдерживать себя, чтобы не сжать ее в объятиях.
Хуже всего, что я не находил убедительных аргументов, почему бы мне и не обнять ее. Внутренний голос говорил мне, что если я так этого хочу, то почему бы и не сделать. Да и другие обстоятельства ослабляли мое сопротивление. Даже для такого странного места день был странный. Воздух тяжелый и неподвижный, будто приближалась буря. Ароматы далекого леса стали сильнее, они влюбленно липли, смешивали мысли. Дымка, скрывавшая перспективу, стала заметнее; на севере она приобрела цвет дыма, и эти дымные облака медленно, но неуклонно приближались.
Мы с Эвали сидели возле ее палатки. Она нарушила долгое молчание.
— Ты печален, Лейф. Почему?
— Не печален, Эвали. Просто задумался.
— Я тоже задумалась. Ты о том же?
— Откуда мне знать? Я не знаю, что у тебя на уме.
Она неожиданно встала.
— Ты хотел посмотреть на работу кузнецов. Пойдем.
Я взглянул на нее, удивленный прозвучавшим в ее голосе гневом. Она смотрела на меня сверху вниз, брови ее над сияющими, выражающими полупрезрение глазами были сведены в одну линию.
— На что ты рассердилась, Эвали? Что я сделал?
— Я не рассердилась. И ты ничего не сделал. — Она топнула ногой. — Говорю тебе, ты не сделал ничего. Пошли смотреть кузнецов.
И она пошла прочь. Я вскочил на ноги и заторопился вслед за ней. Что с ней? Ясно, что я чем-то вызвал ее раздражение. Но чем?
Ну ладно. Рано или поздно узнаю. И мне действительно интересно посмотреть на кузнецов. Они стояли у маленьких наковален и выковывали изогнутые ножи, копья и наконечники стрел, делали серьги и золотые браслеты для своих крошечных женщин.
Тинк-а-тинк, тинк-а-клинг, клинг-кланг, клинк-а-тинк, — звучали их маленькие молоты.
Они похожи были рядом со своими наковальнями на гномов, только тела их не были деформированы. Миниатюрные мужчины с прекрасными фигурами, сверкающие золотом в полутьме, их длинные волосы вились вокруг голов, желтые глаза напряженно устремлены на изделия. Очарованный, я смотрел на них, забыв об Эвали и о ее гневе.
Тинк-а-тинк! Клинг-кланг! Клинк…
Маленькие молоты повисли в воздухе; маленькие кузнецы застыли. С севера донесся звук большого гонга, медный удар, который, казалось, прозвучал над самой головой. За ним последовал еще один и еще, и еще. Ветер завыл на равнине; в воздухе стало темнее, дымные облака задрожали и еще более приблизились.
Звон молотов сменился громким пением, пением множества людей; пение приближалось и отступало, поднималось и опускалось вместе с поднимавшимся и затихавшим ветром. И со всех стен тревожно загремели барабаны стражи.
Маленькие кузнецы побросали свои молоты и устремились к пещерам. На равнине началась суматоха, пигмеи толпами бежали к башням, чтобы усилить их гарнизоны.
Сквозь громкое пение послышался гром других барабанов. Я узнал их — барабаны уйгуров в форме котлов, боевые барабаны, барабаны войны. И понял, что пение — это боевая песня, песня идущих в битву уйгуров.
Нет, не уйгуров — ничтожных, грязных людишек, которых я видел в оазисе!
Военная песня древней расы! Великой расы — расы айжиров!
Старой расы! Моего народа!
Я знал эту песню, знал слишком хорошо! Часто слышал я ее в старые дни… когда переходил от битвы к битве… Клянусь Зардой Тридцатикопейным!.. Клянусь Зардой, богом войны!.. Услышать эту песню вновь все равно что ощутить прохладную воду в иссохшей глотке!
Кровь стучала в висках… я открыл рот, чтобы зареветь песню…
— Лейф! Лейф! В чем дело?
Эвали трясла меня за плечи. Не понимая, я смотрел на нее. Я чувствовал странное, гневное замешательство. Кто эта смуглая девушка, стоящая на моем пути — на пути к битве? И вдруг наваждение оставило меня. Оставило дрожащим, потрясенным, испытавшим дикую бурю в мозгу. Я схватил Эвали за руки, черпая силу в этом прикосновении. В глазах Эвали я увидел изумление, смешанное со страхом. А вокруг нас кольцом стояли пигмеи и смотрели на меня.
Я затряс головой, глубоко вздохнул.
— Лейф! В чем дело?
Прежде чем я смог ответить, пение и барабаны заглушил удар грома. Раскат за раскатом падали на долину, отгоняя звуки, доносящиеся с севера.
Я тупо осмотрелся. Вокруг десятки пигмеев били в свои большие барабаны, которые доходили им до пояса. Именно от этих барабанов исходили громовые раскаты, быстрые, как удар молнии, сопровождаемые кричащим раскатистым эхом.
Громовые барабаны малого народа!
Барабаны все гремели, но даже сквозь их рокот доносилась боевая песня и звуки тех, других барабанов… как удары копий… как топот копыт и ног марширующих воинов… Клянусь Зардой, старая раса все еще сильна…
Вокруг меня танцевало кольцо пигмеев. Еще одно окружало первое. В нем я увидел Эвали, она смотрела на меня широко раскрытыми удивленными глазами. А вокруг еще одно кольцо, пигмеи танцевали со стрелами наготове, с кривыми ножами в руках.
Почему она так смотрит на меня… почему ко мне протянуты руки маленьких людей… почему они все танцуют? Странный танец… при виде его хочется спать… какая-то вялость охватывает меня… Боже, как хочется спать! Так хочется спать, что я с трудом различаю грохот громовых барабанов… так хочется спать, что я уже ничего не слышу… так хочется…
Я смутно чувствовал, что опускаюсь на колени, потом падаю навзничь на дерн… сплю…

Я проснулся, полностью владея своими чувствами. Вокруг по-прежнему звучали барабаны, но не громовые, а те, которые пели странные песни, и в их ритме кровь весело пробежала по жилам. Певучие ноты походили на легкие, теплые, животворящие удары, разгонявшие кровь, вызывавшие экстаз жизни.
Я вскочил на ноги. И увидел, что нахожусь на высоком холме, круглом, как женская грудь. На равнине повсюду виднелись огни, горели небольшие костры, окруженные кольцами танцующих пигмеев. Вокруг костров под бой барабанов танцевал малый народ. Как будто золотое пламя костров ожило и запрыгало в воздухе.
Холм, на котором я стоял, окружало тройное кольцо карликов, женщин и мужчин, они раскачивались, извивались, приплясывали.
Они составляли одно целое со своими барабанами.
Дул слабый ароматный ветерок. Пролетая, он напевал, и его пение сливалось с музыкой барабанов.
Вперед и назад, направо и налево, внутрь и наружу — золотые пигмеи танцевали вокруг холма. Вокруг и вокруг, вперед и назад двигались они у окруженных кострами алтарей.
Я слышал пение, звучала негромкая сладкая мелодия, песня малого народа, созвучная музыке барабанов.
Рядом находился другой холм, очень похожий на тот, на котором стоял я, — они были как пара женских грудей. Этот второй холм тоже был окружен танцующими пигмеями.
И на нем пела и танцевала Эвали.
Ее пение было душой барабанной песни и танца — ее танец был сутью того и другого. Она танцевала на холме, пояс и покрывало исчезли, одета она была только в шелковый трепещущий плащ из собственных сине-черных волос.
Она поманила, позвала меня — высоким призывным сладким голосом.
Ароматный ветер подтолкнул меня к ней, и я побежал с холма.
Танцующие пигмеи расступились, пропуская меня. Бой барабанов стал быстрее; песня их взлетела выше октавой.
Эвали, танцуя, приблизилась ко мне… она рядом со мной, руки ее обвили меня за шею, губы прижались к моим…
Барабаны били все быстрее. Мой пульс отвечал им тем же.
Два кольца маленьких золотых живых огоньков соединились. Они стали одним стремительным кругом, который увлек нас вперед. Вокруг и вокруг, и вокруг нас вились эти кольца, подгоняя нас в ритме барабанов. Я перестал думать — весь был поглощен песней, музыкой барабанов.
Но я по-прежнему чувствовал, как нас подталкивает, лаская, ароматный ветер.
Мы находились возле овальной двери. Шелковые ароматные пряди волос Эвали развевались на ветру, целуя меня. За нами продолжали петь барабаны. И ветер продолжал толкать нас…
Ветер и барабаны протолкнули нас в дверь куполообразной скалы.
Они привели нас в храм малого народа…
Сверкал мягкий мох… блестел аметистовый крест…
Руки Эвали вокруг моей шеи… Я теснее прижал ее к себе… прикосновение ее губ как сладкий тайный огонь жизни…

В храме малого народа тихо. Барабаны смолкли. Потускнел блеск аметистового креста с петлей над ямой с Кракеном.
Эвали зашевелилась и вскрикнула во сне. Я коснулся ее губ, и она проснулась.
— Что с тобой, Эвали?
— Лейф, любимый, мне снилось, что белый сокол погрузил свой клюв в мое сердце!
— Это всего лишь сон, Эвали.
Она вздрогнула, наклонила голову, и ее волосы скрыли наши лица.
— Ты отогнал сокола… но потом появился белый волк и прыгнул на меня.
— Это всего лишь сон, Эвали, огонь моего сердца.
Она еще ближе придвинулась ко мне под навесом своих волос.
— Ты прогнал волка. И я хотела поцеловать тебя… но между нами появилось лицо…
— Лицо, Эвали?
Она прошептала:
— Лицо Люр. Она смеялась надо мной… а потом ты исчез… с нею… и я осталась одна…
— Лживый сон. Спи, любимая!
Она вздохнула. Наступило долгое молчание; потом она сонно сказала:
— Что это ты носишь на шее, Лейф? Подарок женщины?
— Женщины тут ни при чем. Это правда.
Она поцеловала меня и уснула.
Глупец я был, что не сказал ей тогда, под сенью древнего символа… Глупец — я ничего не сказал ей!

Глава 12. НА МОСТУ НАНСУР

Когда утром мы вышли из храма, нашего появления терпеливо дожидались с полсотни маленьких мужчин и женщин. Я думаю, это были те самые, которые сопровождали меня при моем первом приходе в куполообразную скалу.
Маленькие женщины столпились вокруг Эвали. Они принесли с собой шали и укутали Эвали с ног до головы. Она пошла с ними, не сказав мне ни слова, даже не посмотрев на меня. Во всем этом было что-то церемониальное: она выглядела как невеста, которую уводят опытные, хотя и миниатюрные подружки.
Маленькие мужчины собрались вокруг меня. Среди них был Шри. Я обрадовался этому-, я знал, что если остальные и сохранили относительно меня какие-то сомнения, то у Шри их не было. Они пригласили меня идти с ними, и я пошел без всяких вопросов.
Шел дождь, и было влажно и тепло, как в джунглях. Ветер дул регулярными, ритмичными порывами, как и накануне ночью. Дождь, казалось, не шел, а конденсировался в воздухе; только когда дул ветер, линии дождя становились почти горизонтальными. Воздух напоминал ароматное вино. Мне хотелось петь и танцевать Слышался гром — не барабанный, а настоящий.
На мне были только брюки и рубашка. Высокие ботинки я сменил на сандалии. Не прошло и двух минут, как я насквозь промок. Мы подошли к дымящемуся пруду и здесь остановились. Шри велел мне раздеться и нырнуть.
Вода оказалась горячей, она придавала бодрости, и, плавая, я чувствовал себя все лучше и лучше. Я решил, что какие бы мысли ни были в головах пигмеев, все это рассеялось, когда они сопровождали меня с Эвали в свой храм, — рассеялось, по крайней мере, на время. Но, кажется, я понял, что это было. Они подозревали, что у Калкру есть какая-то власть надо мной, как над теми людьми, которых я напоминал. Не очень прочная власть, может быть, но и ее не следовало игнорировать. Поэтому, поскольку они не могут убить меня, не разбив при этом сердце Эвали, лекарственное средство заключалось в том, чтобы пригвоздить меня, как был пригвожден Кракен — этот символ Калкру. И они пригвоздили меня при помощи Эвали.
Я выбрался из пруда более задумчивый, чем вошел в него. Мне дали набедренную повязку с диковинными петлями и узлами. Потом стали болтать, щебетать, смеяться и танцевать.
Шри нес мою одежду и пояс Я не хотел терять их, поэтому, когда мы пошли, я держался поближе к нему. Вскоре мы остановились перед входом в пещеру Эвали.
Немного погодя среди великого шума, пения, боя барабанов появилась Эвали с толпой окружавших ее танцующих женщин. Ее подвели ко мне. И все с танцем удалились.
Вот и все. Церемония, если это действительно была церемония, закончилась. Но я чувствовал себя женатым человеком.
Я посмотрел на Эвали. Она скромно смотрела на меня. Волосы ее больше не свисали свободно, они были тщательно убраны вокруг головы, шеи и ушей. Все шали исчезли. На ней теперь был передник, какие носят замужние маленькие женщины, и серебряная прозрачная накидка. Она рассмеялась, взяла меня за руку, и мы вошли в ее пещеру.
На следующий день, вскоре после полудня, мы услышали близкий звук фанфар. Фанфары звучали громко и продолжительно, как будто вызывая кого-то. Мы вышли в дождь, чтобы лучше слышать. Я заметил, что ветер переменился с северного на западный и дул сильно и устойчиво. К этому времени я уже знал, что у земли под миражом очень своеобразная акустика, и по звуку нельзя судить, откуда он и близко ли его источник. Трубы, разумеется, звучали на той стороне реки, но я не знал, насколько далеко от охраняемой местности пигмеев. В укреплении началась какая-то суета, но особой тревоги не было.
Послышался последний трубный звук, хриплый и насмешливый. За ним последовал взрыв хохота, еще более насмешливый, потому что исходил от человека. Неожиданно мое спокойствие исчезло. Все вокруг покраснело.
— Это Тибур, — сказала Эвали. — Вероятно, охотится с Люр. Я думаю, он смеялся над тобою, Лейф. — Она пренебрежительно вздернула свой тонкий носик, но в углах ее рта таилась усмешка: она видела, как меня охватывает приступ гнева.
— Послушай, Эвали, а кто такой этот Тибур?
— Я тебе говорила. Тибур-Кузнец, он правит айжирами вместе с Люр. Он всегда приходит, когда я стою на Нансуре. Мы часто разговаривали друг с другом. Он очень силен, очень.
— Да? — еще более раздраженно сказал я. — А почему Тибур приходит, когда ты стоишь на мосту?
— Потому что хочет меня, конечно, — спокойно ответила она.
Моя нелюбовь к Тибуру-Смеху усилилась.
— Он не будет смеяться, когда я с ним встречусь, — пробормотал я.
Она переспросила: «Что ты сказал?». Я повторил. Она кивнула и начала говорить, и тут я заметил, что глаза ее широко раскрылись и в них — ужас. И тут же я услышал шум над головой.
Из тумана вылетела большая птица. Она парила в пятидесяти футах над нами, глядя вниз злыми желтыми глазами. Большая белая птица…
Белый сокол ведьмы!
Я оттолкнул Эвали к пещере, продолжая следить за птицей. Трижды она пролетела надо мной, потом с криком метнулась в туман и исчезла.
Я пошел к Эвали. Она сидела на груде шкур. Она распустила волосы, и они падали ей на плечи, покрывая ее как плащом. Я склонился к ней и развел волосы. Эвали плакала. Она обняла меня за шею и тесно-тесно прижалась ко мне. Я чувствовал, как сильно бьется ее сердце.
— Эвали, любимая, бояться нечего.
— Белый сокол, Лейф!
— Это всего лишь птица.
— Нет, его послала Люр.
— Чепуха, милая. Птица летает, где хочет Она охотилась… или заблудилась в тумане.
Она покачала головой.
— Лейф, я видела во сне белого сокола…
Я крепко держал ее; немного погодя она оттолкнула меня и улыбнулась. Но всю оставшуюся часть дня она не была веселой. А ночью спала беспокойно, прижималась ко мне, бормотала и плакала во сне.
На следующий день вернулся Джим. Я испытывал неловкость, ожидая его возвращения. Что он подумает обо мне? Не стоило мне беспокоиться. Он не удивился, когда я выложил перед ним карты. Тогда я понял, что, конечно, пигмеи разговаривают друг с другом при помощи барабанов, что им все известно и они поделились этой новостью с Джимом.
— Хорошо, — сказал Джим, когда я кончил. — Если ты не сможешь выбраться, для вас обоих это лучше всего. А если выберешься, возьмешь с собой Эвали. Возьмешь?
Это меня укололо.
— Послушай, индеец, не нужно так говорить со мной. Я ее люблю.
— Ладно, поставлю вопрос по-другому. А Двайану любит ее?
Вопрос как будто ударил меня по лицу. Пока я искал ответ, вбежала Эвали. Она подошла к Джиму и поцеловала его. Он похлопал ее по плечу и обнял, как старший брат. Она посмотрела на меня, подошла и тоже поцеловала, но не совсем так, как его.
Над ее головой я посмотрел на Джима. Неожиданно я увидел, что он выглядит уставшим и осунувшимся.
— Ты себя хорошо чувствуешь, Джим?
— Конечно. Немного устал. Я… кое-что видел.
— Что именно?
— Ну… — Он колебался. — Во-первых, тланузи… эти большие пиявки. Никогда не поверил бы, если бы сам не увидел, а если бы видел их до того, как мы нырнули в реку, предпочел бы волков — они по сравнению с тланузи воркующие голубки.
Он рассказал, что в первую ночь они разбили лагерь на дальнем конце равнины.
— Это место больше, чем мы считали, Лейф. Должно быть так, потому что я прошел больше миль, чем это возможно, если долина такова, как видно сверху, над миражом. Вероятно, мираж уменьшил ее, спутал нас.
На следующий день они прошли через лес, джунгли, заросли тростника и болото. И пришли наконец к дымящейся трясине. Над ней по возвышению проложена тропа. Они пошли по этой тропе и вскоре пришли к другой, поперечной. Там, где встречаются эти две дороги, из болота поднимается широкая круглая насыпь. Здесь пигмеи остановились. Из хвороста и листьев они сложили костры. От костров пошел густой дым с сильным запахом, он медленно покрыл всю насыпь и потянулся на болото. Когда костры разгорелись, пигмеи начали бить в барабаны — странно синкопированным боем. Через несколько мгновений в болоте у насыпи что-то зашевелилось.
— Между мной и краем насыпи находилось кольцо пигмеев, — продолжал Джим. — Я обрадовался этому, когда увидел, как эта штука выползает из воды. Вначале приподнялась грязь, потом стала видна спина, как мне показалось, огромного слизняка. Слизняк приподнялся и выполз на сушу. Это была пиявка, конечно, но от ее вида меня затошнило. От ее размеров. Она была не менее семи футов в длину, слепая, трепещущая, она лежала, раскрывая пасть, слушая барабанный бой и наслаждаясь запахом дыма. Потом появилась еще одна и еще. Через какое-то время сотня пиявок выстроилась полукругом, безглазые головы повернуты к нам, всасывают дым, дрожат под бой барабанов.
Несколько пигмеев встали, взяли горящие поленья и пошли по дороге, а остальные загасили костры. Пиявки двинулись за факелоносцами. Все остальные пигмеи шли сзади, подгоняя их. Я держался в тылу. Так мы шли, пока не пришли на берег реки. Тут барабанный бой прекратился. Пигмеи побросали горящие факелы в воду, потом туда же кинули раздавленные ягоды — не те, которыми натирали нас Шра и Шри. Красные ягоды. Большие пиявки, извиваясь, перевалили через берег и вслед за ягодами нырнули в воду. Все оказались в реке.
Мы пошли назад и вышли из болот. В ту ночь они разговаривали при помощи барабанов. Барабаны звучали и в предыдущую ночь, и все беспокоились; но я решил, что это то самое беспокойство, которое было, когда мы выступили. Они, должно быть, знали, что происходит, но не рассказывали мне. Вчера утром они были счастливы и беззаботны. Я понял, что что-то случилось, что они получили хорошую новость ночью. И они рассказали мне, почему они веселы. Не так, как рассказал бы ты, но все равно…
Он засмеялся.
— Этим утром мы перегнали свыше сотни тланузи и поместили их там, где, как считает малый народ, они нужнее всего. И пошли назад. И вот я здесь.
— И это все? — подозрительно спросил я.
— Все на сегодня, — ответил он. — Я хочу спать. Пойду лягу. А ты иди с Эвали и оставь меня до завтра одного.
Я ушел, решив завтра утром обязательно выяснить, что он скрывает; мне казалось, что путешествие и пиявки не объясняют его озабоченности.
Но утром я обо всем этом забыл.
Прежде всего, когда я проснулся, Эвали не было. Я пошел к палатке в поисках Джима. Его там не было. Малый народ давно покинул свои пещеры и был занят различными работами; они всегда работали по утрам, а во второй половине дня и вечерами играли, били в барабаны и танцевали. Они сказали, что Эвали и Тсантаву отправились к старшим на совет. Я вернулся к палатке.
Немного погодя пришли Эвали и Джим. Лицо Эвали было бледно, глаза припухли. В них виднелись слезы. И она была ужасно сердита. Джим делал вид, что ему весело.
— В чем дело? — спросил я.
— Готовься к небольшому путешествию, — сказал Джим. — Ты ведь хотел увидеть мост Нансур?
— Да.
— Ну, мы туда и пойдем. Лучше надень свою путевую одежду и башмаки. Если дорога похожа на ту, которой шел я, тебе все понадобится. Малый народ легко проскальзывает повсюду, но мы сложены по-другому.
Я удивленно смотрел на него. Конечно, я хотел увидеть мост Нансур, но почему решение идти туда заставляет их так странно вести себя? Я подошел к Эвали и повернул ее лицо к себе.
— Ты плакала, Эвали. Что случилось?
Она покачала головой, выскользнула у меня из рук и ушла в пещеру. Я пошел за ней. Она нагнулась к сундуку, вынимая из него ярды и ярды ткани. Я отбросил ткань и поднял Эвали, пока ее глаза не оказались на уровне моих.
— Что случилось, Эвали?
Мне пришла в голову мысль. Я опустил Эвали.
— Кто предложил идти на мост Нансур?
— Малый народ… старшие… Я сопротивлялась… Я не хочу, чтобы ты шел… они сказали, что ты должен…
— Должен? — Мысль становилась все яснее. — Значит, ты не должна? И Тсантаву тоже не должен?
— Пусть попробуют остановить меня. — Она яростно топнула.
Мысль была кристально ясной, и малый народ начал раздражать меня. Они до отвращения основательны. Теперь я прекрасно понял, почему должен идти на мост Нансур. Пигмеи не уверены, что их магия — включая Эвали — подействовала полностью. Поэтому я должен взглянуть на дом врага, и за моей реакцией будут пристально следить. Что ж, по крайней мере, честно. Может, ведьма будет там. Может, Тибур… Тибур, желавший Эвали… Тибур, смеявшийся надо мной…
Неожиданно мне страстно захотелось на мост Нансур.
Я стал одеваться. Надевая ботинки, я посмотрел на Эвали. Она причесала волосы и надела на них шапку, закуталась от колен до шеи в шали и сейчас надевала не менее прочную обувь, чем мои ботинки. При виде моего удивления она слегка улыбнулась.
— Не хочу, чтобы Тибур смотрел на меня… не теперь, — сказала она.
Я взял ее в руки. Она прижалась ко мне губами…
Когда мы вышли, нас ждали Джим и около пятидесяти пигмеев.
Мы пересекли равнину, направляясь к северу, к реке. Спустились по склону мимо одной из башен и пошли по узкой тропе, такой же, как та, по которой мы пришли в землю малого народа. Тропа вилась по точно такой же папоротниковой заросли. Мы шли цепочкой и поэтому почти все время молча. Наконец оказались в лесу из тесно растущих хвойных деревьев; тропа продолжала причудливо извиваться. Примерно с час мы шли по лесу без отдыха, пигмеи неутомимо продвигались вперед. Я взглянул на часы. Мы уже четыре часа находились в пути и по моим расчетам покрыли около двенадцати миль. Ни следа птиц или животных.
Эвали глубоко задумалась, а Джимом овладел один из его приступов неразговорчивости. Мне тоже не хотелось разговаривать. Молчаливое путешествие; даже пигмеи вопреки своей привычке не болтали. Мы вышли к сверкающему ручью и напились. Один из пигмеев поставил перед собой цилиндрический барабан и начал передавать какое-то сообщение. Спустя некоторые время спереди донесся ответный бой.
Мы еще раз свернули. Хвойные деревья росли теперь реже. Слева и далеко внизу я увидел белую реку и густой лес на противоположном берегу. Деревья кончились, и мы вышли на скалистую площадку. Прямо перед нами торчал утес, у основания которого струилась белая вода. Утес закрывал от нас то, что находилось впереди. Здесь пигмеи остановились и снова послали барабанное сообщение. Ответ донесся с близкого расстояния. Из-за утеса сверкнули копья. Там стояла группа маленьких воинов, разглядывая нас. Они дали сигнал, и мы пошли вперед по площадке.
У основания утеса проходила дорога, достаточно широкая для шестерки лошадей. Мы начали подниматься по ней, вышли на вершину, и я увидел мост Нансур и многобашенный Карак.
Когда-то, тысячи или сотни тысяч лет назад, здесь со дна долины поднималась гора. Нанбу, белая река, размыла ее, оставив лишь узкую перемычку из крепкого, как алмаз, черного камня. Нанбу опускалась, опускалась, выедая более мягкие слои, пока над ней не повис каменный мост, похожий на черную радугу. Гигантский лук из черной скалы навис над пропастью, похожий в то же время на полет стрелы.
У основания моста по обе стороны располагались утесы с плоскими вершинами, также вырезанные рекой из первоначальной горы.
Я стоял на плоской поверхности одного из этих утесов. На противоположной стороне реки, уходя от площадки у моста, возвышалась прямоугольная стена из того же черного камня, что и лук Нансура. Казалось, она не построена, а вырезана из камня. Она окружала примерно с половину квадратной мили. Из-за нее виднелись круглые и квадратные башни и шпили.
Предчувствие, подобное тому, какое охватило меня, когда я въезжал в гобийский оазис, заставило меня вздрогнуть. Я подумал, что этот город похож на Дис, который Данте увидел в своем аду. И над ним навис ореол глубокой древности.
Затем я увидел, что Нансур сломан. Между частями арки, протянувшейся с нашей стороны и со стороны черной крепости, была брешь. Как будто гигантский молот нанес здесь страшный удар, пробив самый центр. Я вспомнил о ледяном мосте, по которому валькирии провозят в Валгаллу души воинов; разбить Нансур — такое же святотатство, как разрушить тот ледяной мост.
Вокруг крепости виднелись другие здания, за пределами стены их размещались сотни — здания из серого и коричневого камня, с садами; они тянулись на многие акры. По обе стороны города расстилались плодородные поля и цветущие сады. Далеко к утесам, терявшимся в зеленой дымке, уходила широкая дорога. Мне показалось, что вдали в утесах я вижу черный вход в пещеру.
— Карак! — прошептала Эвали. — И мост Нансур! О Лейф, любимый, у меня так тяжело на сердце… так тяжело!
Глядя на Карак, я едва слышал ее. Вкрадчиво зашевелились воспоминания. Я отогнал их, обняв рукой Эвали. Мы прошли вперед, и я понял, почему Карак выстроен именно в этом месте. Черная крепость господствовала над обоими концами долины, а когда мост Нансур не был еще разрушен, — и над местностью по эту сторону реки.
Неожиданно мне лихорадочно захотелось посмотреть на Карак со сломанного конца моста. Медлительность пигмеев выводила меня из себя. Я пошел вперед. Весь гарнизон окружил меня; пигмеи перешептывались, пристально глядя мне в лицо своими желтыми глазами. Начали бить барабаны.
Им ответили трубы из крепости.
Еще быстрее я пошел по Нансуру. Мною овладела лихорадка. Хотелось побежать. Я нетерпеливо оттолкнул золотых пигмеев. Послышался предупреждающий голос Джима:
— Спокойней, Лейф, спокойней!
Я не обратил на это внимания. Вступил на сам мост. Смутно я сознавал, что он широк и что с обеих сторон его ограждают низкие парапеты. Камень вытоптан копытами лошадей и шагами марширующих людей. И если его сделала белая река, то руки людей закончили ее дело.
Я достиг сломанного конца. В ста футах подо мной гладко текла белая река. Змей не было видно. Из молочного течения поднялось тусклое красноватое тело, похожее на слизняка, чудовищное. Потом еще и еще, их круглые рты были раскрыты — пиявки малого народа на страже.
Между стенами черной крепости и концом моста была широкая площадь. Пустая. В стене — массивные бронзовые ворота. Я чувствовал странную дрожь, горло у меня перехватывало. Я забыл Эвали, забыл Джима, забыл обо всем, глядя на эти ворота.
Громко зазвучали трубы, загремели засовы, и ворота раскрылись. Выехал отряд, предводительствуемый двумя всадниками, один на большой черной лошади, другой на белой. Они проскакали по площади, спешились и вступили на мост. И стояли, глядя на меня через пятидесятифутовую брешь.
На черной лошади прискакала ведьма; второй всадник — я знал это — был Тибур-Смех. Я не смотрел на ведьму и ее окружение. Я видел только Тибура.
Он на голову ниже меня, но широкие плечи и толстое тело говорили о невероятной силе, большей, чем моя. Рыжие волосы гладко спускаются на плечи. Он рыжебород. Глаза ярко-голубые и морщинятся в уголках от смеха. Но это не веселый смех.
На Тибуре кольчуга. Слева висит большой боевой молот. Сузившимися насмешливыми глазами он осмотрел меня с головы до ног и с ног до головы. Если я и раньше ненавидел Тибура, то теперь ненавидел несравненно больше.
Я перевел взгляд на ведьму. Ее васильковые глаза впились в меня, поглощенно, удивленно, заманчиво. На ней тоже кольчуга, по которой струились ее рыжие волосы. Все остальные всадники казались мне смутным пятном.
Тибур наклонился вперед.
— Добро пожаловать, Двайану! — насмешливо сказал он. — Что погнало тебя из твоего логова? Мой вызов?
— Значит, это твой лай я слышал вчера? Хай, ты выбрал безопасное расстояние, чтобы полаять, рыжий пес!
Из группы, окружавшей ведьму, послышался смех; теперь я увидел, что это все женщины, красивые и рыжеволосые, как и она сама, а с Тибуром — двое высоких мужчин. Сама ведьма молчала, она упивалась моим видом, и глаза ее были задумчивы.
Лицо Тибура потемнело. Один из мужчин что-то прошептал ему. Тибур обратился ко мне:
— Тебя размягчили твои путешествия, Двайану? По древнему обычаю мы должны испытать тебя, прежде чем признать… великий Двайану. Будь проворен…
Рука его опустилась на рукоять молота. Он бросил в меня молот.
Молот устремился ко мне со скоростью пули, но мне казалось, что он летит медленно. Я даже видел, как медленно удлиняется ремень, привязывавший молот к руке Тибура.
В моем мозгу продолжали открываться дверцы… древнее испытание… Хай!.. я знаю эту игру… я неподвижно ждал, как предписывал древний обычай… но мне должны были дать щит… неважно… как медленно приближается большой молот… и рука моя, мне кажется, поднимается ему навстречу так же медленно…
Я поймал молот. Он весил не менее двадцати фунтов, но я поймал его точно, спокойно, без усилия, схватив за металлическую рукоятку. Хай! Мне эти уловки знакомы… дверцы открывались все стремительнее… я и другие уловки знаю… Другой рукой я перехватил ремень, привязывавший боевой молот к руке Тибура, и дернул за него.
Смех застыл на лице Тибура. Он покачнулся на сломанном конце Нансура. Я услышал за собой возбужденное щебетание пигмеев…
Ведьма выхватила нож и перерезала ремень. Оттолкнула Тибура от края. Меня охватил гнев… этого нет в условиях… по древнему закону только бросивший вызов и принявший его…
Я взмахнул большим молотом над головой и бросил его в Тибура; он полетел со свистом, и перерезанный ремень устремился за ним. Тибур отпрыгнул, но недостаточно быстро. Молот ударил его в плечо. Скользящий удар, но Тибур упал.
Теперь я рассмеялся над пропастью.
Ведьма склонилась вперед, в ее взгляде изумление сменило задумчивость. Глаза ее больше не казались заманчивыми. Тибур смотрел на меня, стоя на коленях, и в лице его не было веселья.
По-прежнему крошечные дверцы открывались в моем мозгу. Они не верят, что я Двайану… Хай! Я покажу им. Я достал кожаный мешочек, раскрыл его. Вынул кольцо Калкру. Поднял его. В нем отразился зеленый свет. Зеленый камень, казалось, взорвался. Черный осьминог вырос…
— Я не Двайану? Посмотрите на это! Я не Двайану?
Я слышал женский крик. Этот голос мне знаком. Услышал, как меня зовет мужчина. Его голос я тоже знал. Маленькие дверцы закрывались, воспоминания, вызванные ими, мелькнули в них, прежде чем они успели закрыться…
Да ведь это кричит Эвали! И Джим зовет меня! Что с ними? Эвали смотрела на меня, вытянув руки. В ее карих глазах недоверие, ужас… и отвращение. И вокруг них ряд за рядом смыкались пигмеи, преграждая мне путь. Их копья и стрелы были нацелены на меня. Они свистели, как стая голодных змей, их лица исказила ненависть, глаза их не отрывались от кольца Калкру, которое я по-прежнему держал высоко поднятым.
Я увидел, как эта ненависть отразилась на лице Эвали, отвращение в ее взгляде усилилось.
— Эвали! — крикнул я и хотел броситься к ней… руки пигмеев, державшие копья, отошли назад для броска; стрелы задрожали на тетивах луков.
— Не двигайся, Лейф! Я иду! — крикнул Джим и прыгнул ко мне. И тут же его окружили пигмеи. Он покачнулся и исчез под ними.
— Эвали! — снова закричал я.
Я видел, как рассеивается отвращение; выражение страшного горя появилось на ее лице. Она отдала какой-то приказ.
Два десятка пигмеев, опустив копья и стрелы, бросились ко мне. Я тупо смотрел на них. Среди них я увидел Шри.
Они ударили меня как живой таран. Меня отбросило назад. Ноги мои мелькнули в воздухе…
Пигмеи цеплялись мне за ноги, рвали их, как терьеры. Я перевалился через край Нансура.

КНИГА ВЕДЬМЫ 

Глава 13. КАРАК

У меня хватило ума закрыть руками голову, и я полетел вниз ногами вперед. Этому помогло и то, что пигмеи цеплялись за ноги. Ударившись о воду, я погрузился в нее глубоко-глубоко. Существует мнение, что когда человек тонет, вся его жизнь мгновенно проносится перед его глазами, как в ускоренной киносъемке. Не знаю об этом ничего, но летел я к реке и погружался в нее быстрее, чем когда-либо в жизни.
Я сразу понял, что это Эвали приказала сбросить меня с моста. И пришел в дикую ярость. Почему она не подождала и не дала мне возможности объясниться насчет кольца? Потом я вспомнил, сколько у меня было таких возможностей, и я ни одной не воспользовался Да и пигмеи не настроены были ждать, а Эвали удержала их копья и стрелы и дала мне возможность побороться за жизнь Потом я подумал, как глупо было показывать кольцо именно в этот момент. Я не мог винить малый народ, принявший меня за посланца Калкру. Я вновь увидел горе в глазах Эвали, и гнев мой бесследно исчез.
После чего мне в голову пришла вполне академическая идея, что молот Тибура объясняет легенду о Торе норвежцев и его молоте Мьелльнире, который всегда возвращался в его руку после броска; чтобы сделать это чудом, скальды опустили практичную деталь — ремень; вот еще одна связка между уйгурами, или айжирами, и асами; надо поговорить об этом с Джимом. И тут же я понял, что не смогу вернуться и поговорить с Джимом, потому что пигмеи определенно будут ждать меня и прогонят назад, к пиявкам, даже если я смогу добраться до их берега Нанбу. Если человек, погруженный в воду, может обливаться холодный потом, именно это и произошло со мной при этой мысли. Я предпочту смерть от копий и стрел малого народа или даже от молота Тибура, чем перспективу попасть в эти сосущие пасти.
Тут я пробил поверхность реки, стряхнул воду с глаз и увидел не далее чем в двадцати футах направляющуюся ко мне большую пиявку. Я в отчаянии огляделся. Быстрое течение унесло меня на несколько сот ярдов от моста. И несло к тому берегу, на котором расположен Карак; этот берег был в пятистах футах от меня. Я повернулся лицом к пиявке. Она приближалась медленно, будто уверенная, что я никуда не денусь. Я решил нырнуть и плыть к берегу. если в воде нет других..
Я услышал предупреждающий крик. Мимо промелькнул Шри Он поднял руку и указал на Карак Очевидно, он советовал мне как можно быстрее плыть туда. Я совсем забыл о нем; помнил только моментальную вспышку гнева оттого, что он присоединился к нападавшим на меня. Теперь я понял, что был к нему несправедлив. Он поплыл прямо к большой пиявке и шлепнул ее по рту. Та изогнулась, уткнулась в него носом. Я не стал ждать и, насколько позволяли ботинки, быстро поплыл к берегу реки.
Плавание не было приятным, вовсе нет! Повсюду виднелись скользящие красные спины. Несомненно, только Шри спас меня от них Я плыл, а он кружил вокруг, отгоняя пиявок.
Я коснулся дна и благополучно выбрался на берег. Золотой пигмей последний раз что-то крикнул мне. Но я не расслышал, что он сказал. Переводя дыхание, я видел, как он плывет в белой воде, как желтая летучая рыба, а с полдюжины красных спин пиявок следуют за ним.
Я посмотрел на мост Нансур. Его конец, принадлежащий малому народу, и парапеты были заполнены глядевшими на меня пигмеями. Другой конец был пуст. Я осмотрелся. Меня закрывала тень черной стены крепости. Стена, гладкая, неприступная, вздымалась на сотню футов Между мною и ею находилась широкая площадь, подобная той, на которую из бронзовых ворот выехали Тибур и ведьма. Площадь окружали приземистые одноэтажные каменные здания. Между ними множество маленьких цветущих деревьев. За этими домами виднелись другие, большего размера, более претенциозные, расставленные на большем расстоянии друг от друга. Неподалеку, занимая часть площади, располагался рынок на открытом воздухе.
Из домов и с рынка ко мне бежали десятки людей. Они приближались быстро, но молча, не разговаривали друг с другом, не подавали сигналов, не призывали — все внимательно смотрели на меня. Я поискал свой пистолет и выругался, вспомнив, что уже много дней не ношу его. Что-то сверкнуло у меня на руке…
Кольцо Калкру; должно быть, когда пигмеи бросились на меня, я надел его на палец. Ну что ж, кольцо привело меня сюда. Его воздействие на этих людей будет не меньшим, чем на тех, кто смотрел на меня с другого конца сломанного моста. Во всяком случае, это все, что у меня есть. Я повернул его камнем внутрь.
Теперь они были близко, по большей части женщины, девушки и девочки. Все одеты одинаково — во что-то напоминающее рабочий халат длиной до колен, оставляющий обнаженной правую грудь. Без исключения все рыжеволосые и синеглазые, с кожей кремово-белой или тончайшего розового оттенка, все высокие, сильные и прекрасно сложенные. Похожи на жен и матерей викингов, пришедших на берег, чтобы встретить возвращающийся из морского похода драккар. А дети — маленькие синеглазые ангелы. Я заметил и мужчин; их было немного, не более десятка. И у них рыжие головы и голубые глаза. У старших короткие бороды, младшие гладко выбриты. Они не так высоки, как большинство женщин. Ни одна женщина, ни один мужчина не выше моего подбородка. И у них не было оружия.
Они остановились в нескольких ярдах от меня, молча смотрели. Взгляды их устремились к моим светлым волосам и задержались на них.
На краю толпы началось движение. С десяток женщин пробились сквозь нее и направились ко мне. На них были короткие юбки, на поясах мечи, а в руках копья; в отличие от остальных женщин, у этих груди закрыты. Они окружили меня, подняв копья, так что их острия почти касались меня.
Их яркоглазая предводительница смела — больше солдат, чем женщина.
— Желтоволосый незнакомец! Люка сегодня улыбнулась нам!
Стоявшая рядом с ней женщина наклонилась к ней и прошептала, но я услышал:
— Тибур даст нам за него больше Люр.
Предводительница покачала головой.
— Слишком опасно. Наградой Люр будем наслаждаться дольше.
Она откровенно осмотрела меня.
— Стыдно зря потратить его, — сказала она.
— Люр не потратит, — цинично ответила другая.
Предводительница подтолкнула меня копьем и указала на крепость.
— Вперед, Желтые Волосы! — сказала она. — Жаль, что ты меня не понимаешь. Я тебе кое-что рассказала бы для твоей пользы — за награду, разумеется.
Она улыбнулась и снова подтолкнула меня. Мне захотелось улыбнуться ей в ответ, она походила на прожженного сержанта, с которым я встречался на войне. Вместо этого я строго сказал:
— Призови ко мне Люр с достойным эскортом, о женщина, чей язык соперничает с барабанной палочкой.
Она смотрела на меня, раскрыв рот, выронив копье. Очевидно, когда прозвучал сигнал тревоги, ей не сказали, что я владею уйгурским.
— Немедленно призови Люр, — повторил я. — Или, клянусь Калкру…
Я не закончил. Повернул кольцо и высоко поднял его.
В толпе послышались вопли ужаса. Все опустились на колени, низко склонив головы. Лицо женщины-солдата побледнело, она и все остальные упали передо мной. Послышался скрежет засовов. В стене крепости недалеко от нас открылся вход.
Из него, как будто в ответ на мой призыв, выехала женщина-ведьма, рядом с ней Тибур, а за ними небольшой отряд, сопровождавший их на мосту.
Они остановились, глядя на коленопреклоненную толпу. Затем Тибур пришпорил свою лошадь; ведьма протянула руку и остановила его; они о чем-то заговорили. Женщина-солдат коснулась моей ноги.
— Позволь нам встать, господин. — Я кивнул, она вскочила и что-то сказала своим подчиненным. Те окружили меня. В глазах предводительницы я увидел страх и мольбу. Я улыбнулся ей.
— Не бойся. Я ничего не слышал, — прошептал я.
— Тогда Дара твой друг, — пробормотала она. — Следи за левой рукой Тибура, когда будешь сражаться с ним.
Маленький отряд пришел в движение; всадники медленно приближались ко мне. Когда они подъехали, я заметил, что лицо Тибура мрачно ионе трудом сдерживает свой гнев. Тибур остановил лошадь на краю толпы. Гнев его обратился на нее, я на мгновение подумал, что он начнет топтать людей.
— Встать, свиньи! — взревел он. — С каких это пор Карак преклоняется перед кем-то, помимо своих правителей?
Все встали с испуганными лицами, расступились, и всадники проехали через толпу. Я посмотрел на женщину-ведьму и на Тибура-Смех.
Тибур яростно смотрел на меня сверху вниз, рука его гладила рукоять молота; двое высоких мужчин, сопровождавших его на мосту, приблизились ко мне с мечами в руках. Ведьма молчала, изучая меня с какой-то циничной беспристрастностью, которая показалась мне тревожащей; очевидно, она еще не приняла решения относительно меня и ждала с моей стороны слова или поступка, чтобы принять его. Ситуация мне не понравилась. Если дело дойдет до схватки, у меня будет мало шансов против трех всадников, не говоря уже о женщинах. У меня было чувство, что женщина-ведьма не хочет моей немедленной смерти, но, возможно, она опоздает прийти мне на помощь; к тому же у меня не было ни малейшего желания быть избитым, связанным и приведенным в Карак в качестве пленника.
Вдобавок я начал ощущать гнев и негодование против этих людей, которые осмелились встать на моем пути, осмелились преграждать мне доступ к тому, что я захотел сделать своим; во мне пробуждалось высокомерие, оживали воспоминания, которые начали появляться, как только я извлек кольцо Калкру…
Что ж, эти воспоминания послужили мне на мосту Нансур, когда Тибур метнул в меня молот… что сказал мне Джим?., чтобы я не сдерживал Двайану, когда встречусь с ведьмой… что ж, выпустим его… это единственный выход… смелый выход… старый выход…
Как будто я услышал чьи-то слова.
Я широко распахнул сознание навстречу воспоминаниям… навстречу Двайану.
Я испытал звенящий шок, и какая-то волна поглотила того, кто был Лейфом Ленгдоном. Я сумел не дать ей поглотить меня полностью, сохранить свою личность на пороге сознания. Волна отступила, но угрюмо и недалеко. Неважно, главное, чтобы она не накрыла меня с головой… Я растолкал солдат и направился к Тибуру. Происшедшее каким-то образом отразилось на моем лице, изменило меня. В глазах ведьмы появилось сомнение; рука Тибура отпустила рукоять молота, он слегка попятил свою лошадь. Я заговорил, и моим собственным ушам мой гневный голос показался незнакомым.
— Где моя лошадь? Где мое оружие? Где мои знамена и копьеносцы? Почему молчат барабаны и трубы? Так ли надо приветствовать Двайану, возвращающегося в город айжиров? Клянусь Зардой, я не потерплю этого!
Теперь заговорила ведьма; в ее чистом, глубоком, звонком голосе звучала насмешка, и я понял, что преимущество, которое я имел перед ней, каким-то образом исчезло.
— Сдержи свою руку, Тибур. Я буду говорить с… Двайану. А ты — если ты действительно Двайану — вряд ли должен винить нас. Очень давно человеческие глаза не видели тебя, а в этой земле вообще никогда. Как мы могли узнать тебя? А когда мы впервые увидели тебя, маленькие желтые псы отогнали тебя от нас. И если мы не приняли тебя, как вправе ожидать Двайану от города айжиров, то столь же справедливо, что никогда раньше ни один город айжиров не посещался Двайану таким образом.
Что ж, справедливо, прекрасно выражено, ясно и все такое. Та часть меня, которая была Лейфом Ленгдоном и отчаянно боролась, чтобы обрести контроль, признала это. Но мой беспричинный гнев рос. Я поднял кольцо Калкру.
— Вы можете не узнать Двайану, но должны узнать… это!
— Я знаю, что оно у тебя, — спокойно ответила она. — Но не знаю, как оно оказалось у тебя. Само по себе оно ничего не доказывает.
Тибур с улыбкой наклонился вперед.
— Расскажи нам, откуда ты пришел. Может, ты выкидыш Сирка?
В толпе послышался ропот. Ведьма, нахмурившись, тоже склонилась вперед. Я слышал, как она полупрезрительно сказала:
— Твоя сила никогда не заключалась в голове, Тибур!
Тем не менее я ответил ему.
— Я пришел, — холодно сказал я, — с родины айжиров. Из земли, которая отрыгнула твоих дрожащих предков, рыжая жаба!
Я бросил взгляд на ведьму. Мой ответ задел и ее. Я видел, как напряглось ее тело, васильковые глаза расширились и потемнели, красные губы раскрылись; ее женщины склонились друг к другу, перешептываясь; в толпе послышался ропот.
— Ты лжешь! — взревел Тибур. — На родине нет жизни. И нигде нет, только здесь. Калкру высосал жизнь из всей земли. Только здесь она сохранилась. Ты лжешь!
Рука его опустилась на рукоять молота.
Неожиданно все вокруг покраснело; я видел мир сквозь гневный красный туман. Лошадь ближайшего всадника была благородным животным. Я приметил ее — чалый жеребец, такой же сильный, как тот, что нес меня по оазису в Гоби. Я вытянул руку, схватил лошадь за морду и заставил опуститься на колени. Захваченный врасплох, ее всадник перелетел через голову лошади и упал у моих ног. Но тут же вскочил на ноги, как кошка, и выхватил меч. Я перехватил его руку, прежде чем он смог ударить, и взмахнул кулаком левой руки. Кулак ударил его в челюсть; голова его дернулась назад, и он упал. Я подхватил его меч и вскочил на спину лошади. Прежде чем Тибур смог пошевелиться, острие моего меча было у его горла.
— Стой! Я верю, что ты Двайану! Сдержи свою руку!
Это голос ведьмы, негромкий, почти шепот.
Я рассмеялся. Плотнее прижал меч к горлу Тибура.
— Я Двайану? Или выкидыш Сирка?
— Ты Двайану! — простонал он.
Я снова рассмеялся.
— Я Двайану! Веди меня в Карак, чтобы загладить свою наглость, Тибур!
И я отвел меч в сторону.
Да, я отвел его в сторону — клянусь всеми богами, жившими в моем смешавшемся сознании, лучше бы я проткнул ему горло!
Но я не сделал этого, и возможность была упущена. Я заговорил с женщиной-ведьмой:
— Поезжай справа от меня, а Тибур пусть едет впереди.
Человек, которого я ударил, неуверенно встал. Люр что-то сказала одной из своих женщин. Та слезла со своей лошади, а другие спутники Тибура помогли спешенному сесть на нее.
Мы проехали по площади и через ворота в черную крепость.

Глава 14. В ЧЕРНОЙ КРЕПОСТИ

Запоры ворот загремели за нами. Проход в стене, широкий и длинный, заполнен выстроившимися в ряд солдатами, в основном женщинами. Они смотрели на меня; дисциплина у них была отличная, они молчали и приветствовали нас только поднятием своих копий.
Из стены мы выехали на огромную площадь, граничащую с высоким черным ограждением крепости. Площадь вымощена камнем и пуста; на ней не менее полутысячи солдат, тоже в основном женщин; все с сильными телами, голубоглазые и рыжеволосые. Длина площади не менее четверти мили. Против нас — группа людей на лошадях, того же класса, что и те, что ехали со мной. Они располагались вблизи портала, к которому направились и мы.
Примерно на трети пути мы миновали круглую яму в сто футов шириной, в которой пузырилась и кипела вода; от нее поднимался пар. Я решил, что тут горячий источник; чувствовалось его дыхание. Вокруг стройные каменные столбы, с каждого выдавалась перекладина, как на виселице, с концов перекладин свисали цепи. Очень неприятное и зловещее место. Мне оно совсем не понравилось. Должно быть, это проявилось у меня на лице, потому что Тибур вежливо объяснил:
— Это наш кухонный котел.
— Нелегко оттуда доставать похлебку, — заметил я. Думал, что он шутит.
— Да, но то, что здесь варится, мы не едим, — ответил он еще более вежливо. И расхохотался.
Когда я понял, мне стало тошно. Цепи должны были держать людей, подвергаемых пытке; их медленно опускали в этот дьявольский котел. Но я только равнодушно кивнул, и мы проехали мимо.
Ведьма не обращала на нас внимания; склонив красно-рыжую голову, она глубоко погрузилась в размышления; время от времени я ловил на себе ее взгляд. Она сделала знак ожидавшим — двум десяткам рыжеволосых девушек и женщин и полудюжине мужчин; они спешились. Ведьма склонилась ко мне и прошептала:
— Поверни кольцо, чтобы камень не был виден.
Я повиновался, не задавая вопросов.
Мы подъехали к порталу. Я рассматривал ожидавших нас. На женщинах — верхняя одежда, оставлявшая обнаженной правую грудь; мешковатые брюки, перевязанные у лодыжек; пояса, на которых висело по два меча, один длинный, другой короткий. Мужчины в свободных рубашках и таких же мешковатых брюках; на месте мечей с их поясов свисали молоты, как у Тибура, но поменьше. Женщины, встретившие меня на берегу реки, были красивы, но эти гораздо привлекательнее, в них чувствовалась порода. Они так же откровенно и оценивающе смотрели на меня, как та женщина-солдат и ее подчиненные; глаза их задержались на моих светлых волосах, как очарованные. На всех лицах виднелась та же скрытая жестокость, что и на лице Люр.
— Здесь мы спешимся, — сказала ведьма, — и пройдем туда, где сможем лучше познакомиться.
Я кивнул, равнодушно, как и раньше. Мне показалось, что я поступаю глупо, так доверяясь окружающим; но я думал также и о том, что у меня не было другого выхода, разве что отправиться в Сирк, а я не знал, где он расположен; и если бы я попытался это сделать, то был бы преследуемым преступником по эту сторону белой Нанбу, каким стал по ту сторону Та часть меня, которая была Лейфом Ленгдоном, думала так, но другая часть, та, что была Двайану, вообще об этом не думала. Она раздувала пламя безжалостности и высокомерия, которые пока сохранили мне жизнь; шептала, что среди айжиров ни у кого нет права расспрашивать меня или преграждать мне путь, с усиливающейся настойчивостью нашептывала, что меня должны были встретить развернутыми знаменами, боем барабанов и звуками труб. Часть, остававшаяся Лейфом Ленгдоном, отвечала, что ничего не остается, как действовать в прежнем духе, что это единственная возможность продолжать игру. А та, другая часть, древние воспоминания, проснувшийся Двайану, гипнотическое внушение старого жреца, нетерпеливо спрашивала, почему я сомневаюсь, утверждала, что это не игра — это правда! И что она больше не будет выносить наглость этих выродившихся собак великой расы — и не будет выносить мою трусость!
Итак, я спустился с лошади и стоял, высокомерно глядя вниз на лица встречавших меня людей — буквально глядя вниз, потому что я был на четыре дюйма выше самого высокого из них. Люр тронула меня за руку Между ней и Тибуром я прошел в портал черной крепости.
Мы прошли через огромный коридор, тускло освещавшийся сквозь узкие бойницы, расположенные высоко вверху. Прошли мимо молча салютовавших женщин-солдат; миновали много поперечных коридоров. И, наконец, подошли к большой охранявшейся двери, здесь Люр и Тибур отпустили эскорт. Дверь медленно распахнулась; мы вошли, и она так же медленно закрылась за нами.
Первое, что я увидел, был Кракен.
Он растянулся на одной стене комнаты, в которую мы вошли. Сердце мое дрогнуло, и на мгновение я почувствовал почти непреодолимое желание повернуться и убежать. Потом я понял, что Кракен выложен мозаикой на стене из черного камня. Вернее, он находился на желтом мозаичном поле, а сам Черный Осьминог был вырублен из черного камня стены. Его непостижимые глаза смотрели на меня с той злобой, которую так мастерски передали золотые пигмеи в своем храме.
Что-то шевельнулось под Кракеном. Из-под черного капюшона на меня смотрело лицо. Вначале я решил, что это сам старый жрец из Гоби, потом я увидел, что этот человек не так стар, глаза у него чистого синего цвета, а лицо не покрыто морщинами; оно холодное, белое и невыразительное, как будто вырезанное из мрамора. Я вспомнил, что говорила мне Эвали, и понял, что это Йодин, верховный жрец Он сидел на похожем на трон стуле за длинным низким столом, на котором лежали свитки, похожие на папирусные свитки древних египтян, и цилиндры тусклого красного металла, по-видимому, контейнеры для этих свитков. По обе стороны от него стояли аналогичные троны.
Он поднял тонкую белую руку и поманил меня.
— Подойди ко мне, ты, который называет себя Двайану.
Голос холодный и бесстрастный, как лицо, но вежливый. Мне опять показалось, что я слышу голос старого жреца. Я пошел к нему, скорее как потакающий просьбе низшего, чем отвечающий на вызов равного. И именно так я и чувствовал. Он, должно быть, прочел мою мысль, потому что я увидел на его лице тень гнева. Глаза его внимательно изучали меня.
— Мне сказали, что у тебя есть некое кольцо.
С тем же чувством потакания низшему я повернул камень кольца и протянул к нему руку. Он посмотрел на кольцо, и его белое лицо утратило свою неподвижность. Он сунул руку за пояс, извлек оттуда ящичек, а из него кольцо и положил его рядом с моим. Я увидел, что оно не такое большое и оправа несколько иная. Он рассматривал кольца, потом со свистящим дыханием схватил меня за руки и начал рассматривать ладони. Отпустил руки и опустился в свое кресло.
— Зачем ты пришел к нам? — спросил он.
Меня охватил приступ раздражения.
— Можно ли допрашивать Двайану как простого посыльного? — спросил я хриплым голосом.
Я подошел к столу и опустился в одно из кресел.
— Пусть принесут вина, я хочу пить. Пока не утолю жажду, говорить не буду.
Слабая краска показалась на белом лице; Тибур зарычал. Он смотрел на меня с покрасневшим лицом; ведьма встала, глядя на меня, во взгляде ее не было насмешки, а задумчивый интерес усилился. Мне пришло в голову, что я захватил трон Тибура; я рассмеялся.
— Берегись, Тибур, — сказал я. — Может, это дурной знак.
Верховный жрец спокойно прервал меня:
— Если он действительно Двайану, Тибур, никакие почести не велики для него. Проследи, чтобы принесли вина.
Взгляд, который Тибур бросил на жреца, казалось, содержит в себе вопрос. Возможно, ведьма подумала о том же. Она быстро сказала:
— Я прослежу за этим.
Она подошла к двери, открыла ее и отдала приказ стражникам. Подождала; мы молчали, как будто ожидали чего-то. Я думал о многом. Думал, например, о том, что мне не нравится взгляд, которым обменялись жрец и Тибур, и что хотя я могу доверять Люр, все же она должна будет первой выпить принесенное вино. Думал о том, что расскажу им совсем немного о том, как попал в Землю Теней. Думал о Джиме и думал об Эвали. Сердце у меня так заболело, что я ощутил одиночество ночного кошмара; и тут я почувствовал яростное презрение со стороны той, другой, части меня, почувствовал, как она разрывает наложенные на нее путы. И тут принесли вино.
Ведьма поднесла к столу кувшин и кубок и поставила их передо мной. Налила желтое вино в кубок и протянула его мне. Я улыбнулся ей.
— Приносящий вино пьет первым, — сказал я. — Так было в старые дни, Люр. И мне дороги старые обычаи.
Тибур прикусил губу и дернул себя за бороду, но Люр подняла кубок и осушила его. Я снова наполнил его и протянул Тибуру. У меня было злобное желание подразнить Кузнеца.
— А ты бы что сделал, Тибур, если бы принес вино? — спросил я и выпил.
Хорошее вино! Оно зазвенело во мне, и я почувствовал, что моя беззаботность усилилась, понеслась вскачь, как пришпоренная. Я снова наполнил кубок и осушил его.
— Иди сюда, Люр, посиди с нами, — сказал я. — Тибур, присоединяйся.
Ведьма спокойно заняла третий трон. Тибур разглядывал меня, и я заметил в его взгляде ту же задумчивость, что видел и во взгляде Люр. Мне пришло в голову, что все они заняты своими мыслями и что Тибур, по крайней мере, обеспокоен. Когда он ответил, в его голосе не было прежней язвительности.
— Хорошо, Двайану, — сказал он и, подняв скамью, принес ее к столу, и сел так, чтобы видеть наши лица.
— Отвечаю на твой вопрос. — Я повернулся к Йодину. — Я пришел сюда по призыву Калкру.
— Странно, — ответил он, — что я, верховный жрец Калкру, ничего не знаю об этом призыве.
— Я не знаю причины этого, — спокойно сказал я. — Спроси у того, кому служишь.
Он задумался.
— Двайану жил очень давно, — сказал он наконец. — До…
— До святотатства. Верно. — Я выпил еще. — Однако… я здесь.
Впервые голос его утратил спокойствие.
— Ты… ты знаешь о святотатстве! — Пальцы его сжали мое запястье. — Человек, кто ты, откуда ты пришел?
— Я пришел с родины, — ответил я.
Пальцы его сжали мою руку еще сильнее. Он повторил слова Тибура:
— Родина — мертвая земля. Гнев Калкру уничтожил там жизнь. Нигде нет жизни, только здесь, где Калкру слышит своих слуг и допускает жизнь.
Он сам не верил в это; я мог судить по беглому взгляду, которым он обменялся с ведьмой и Кузнецом. И они не верили.
— Родина — высохшие кости, — сказал я. — Ее города покрыты грудами песка. Ее реки безводны, и меж их берегов течет лишь песок, перегоняемый жарким ветром. Но на родине по-прежнему есть жизнь, и хотя древняя кровь утрачивается, она все еще правит там. И в том месте, откуда я пришел, по-прежнему поклоняются Калкру и боятся его, а в других местах земля обильно рождает жизнь, как делала это всегда.
Я налил себе еще вина. Хорошее вино. Я чувствовал, что становлюсь все беззаботнее… Двайану во мне все сильнее… что ж, я попал в тяжелое положение, но Двайану выберется из него.
— Покажи мне, откуда ты пришел, — быстро заговорил верховный жрец. Он дал мне восковую пластинку и стилос. Я начертил линию северной Азии и Аляску. Указал Гоби и приблизительное расположение оазиса, а также положение Земли Теней.
Тибур встал, чтобы посмотреть; три головы склонились над моим чертежом. Жрец порылся среди свитков, вытащил один и сравнил с табличкой. Похоже на карту, но северная береговая линия изображена неверно. На карте линия, которая, по-видимому, обозначает маршрут. Вдоль всего маршрута какие-то символы. Не запись ли это пути старой расы, каким она следовала из Гоби?
Наконец они подняли головы; в глазах жреца беспокойство, у Тибура неясные тревожные предчувствия, и лишь глаза ведьмы ясные и спокойные — как будто она приняла решение и теперь точно знала, что ей делать.
— Это родина! — сказал жрец. — А черноволосый незнакомец, который сопровождал тебя и смотрел, как ты падаешь с моста Нансур, он тоже оттуда?
В вопросе была зловещая угроза. Мне все меньше и меньше нравился Йодин.
— Нет, — ответил я. — Он пришел из старой земли рррллия.
Это заставило жреца вскочить, Тибур недоверчиво выругался, и даже спокойствие Люр было нарушено.
— Другая земля рррллия! Но этого не может быть! — прошептал Йодин.
— Тем не менее это так, — сказал я.
Он сел и на некоторое время задумался.
— Он твой друг?
— Мой брат по древнему кровному обряду его народа.
— Он присоединится к тебе здесь?
— Да, если я пошлю за ним. Но я не пошлю. Пока еще нет. Ему хорошо там, где он сейчас.
В тот же момент я пожалел о том, что сказал. Почему — не знаю. Но я многое бы отдал, чтобы вернуть эти слова.
Снова жрец замолк.
— Странные вещи ты нам рассказываешь, — сказал он наконец. — И ты пришел необычно… для Двайану. Не возражаешь, если мы немного посовещаемся?
Я посмотрел на кувшин. Он был еще наполовину полон. Вино мне понравилось — особенно потому, что отгоняло воспоминания об Эвали.
— Говорите, сколько хотите, — благосклонно согласился я. Они отошли в угол. Я налил себе еще порцию и еще. Забыл об Эвали. Начал чувствовать, что хорошо провожу время. Хорошо бы Джим был со мной, но все равно я сожалел, что сказал, что он придет, если я пошлю за ним. Потом я выпил еще и забыл и о Джиме. Да, я прекрасно проводил время. Нужно еще посвободнее сделать Двайану. Тогда будет еще лучше… спать хочется… что сказал бы старый Барр на моем месте…
Я внезапно пришел в себя. Рядом со мной стоял верховный жрец. Он что-то говорил. У меня сложилось впечатление, что он говорит уже некоторое время, но о чем, я не знал. Мне также показалось, что кто-то пытался разогнуть мой палец. Но он был согнут так крепко, что камень кольца оцарапал ладонь. Воздействие вина быстро уменьшалось. Я осмотрелся. Тибура и ведьмы не было. Почему я не заметил, как они ушли? Уснул? Я посмотрел в лицо Йоди-на. На нем было выражение напряжения и замешательства; однако под ними я видел глубокое удовлетворение. Странное сочетание выражений. Мне оно не понравилось.
— Они ушли, чтобы подготовить тебе достойный прием, — сказал Йодин. — Помещение и соответствующую одежду.
Я встал и остановился рядом с ним.
— Как Двайану?
— Пока еще нет, — вежливо ответил он. — Как почетному гостю. Дело слишком серьезное, чтобы решить без еще одного доказательства.
— Что за доказательство?
Он некоторое время смотрел на меня, не отвечая.
— Калкру должен принять твою молитву!
По моему телу пробежала дрожь. Он внимательно следил за мной и, должно быть, заметил.
— Умерь свое нетерпение. — В голосе его звучал холодный мед. — Ждать тебе недолго. До того времени я, вероятно, не увижусь с тобой. Пока же у меня к тебе есть просьба.
— Какая?
— Не носи открыто кольцо Калкру, кроме тех случаев, конечно, когда сочтешь это необходимым.
О том же просила меня и Люр. Но ведь десятки людей видели у меня кольцо; еще больше слышали о нем. Он прочел мою мысль.
— Это святая вещь, — сказал он. — Я не знал, что существует другое такое, пока мне не рассказали, как ты показал его на Нансуре. Не надо опошлять святые предметы. Я не ношу свое… кроме необходимых случаев.
Я подумал о том, какие случаи он считает необходимыми. И хотел бы я знать, в каких случаях оно будет полезно мне. Глаза его были устремлены на меня, и я надеялся, что на этот раз он не догадался о моих мыслях.
— Не вижу причины для отказа в твоей просьбе, — сказал я. И сняв кольцо с пальца, положил его в карман.
— Я был уверен, что ты не откажешь, — сказал жрец.
Негромко прозвенел гонг. Йодин нажал на что-то сбоку стола, и дверь раскрылась. Трое юношей, одетые в обычную одежду айжиров, вошли и встали в ожидании.
— Это твои слуги. Они отведут тебя в твои покои, — сказал Йодин. Он склонил голову. Я пошел за тремя молодыми айжирами. У дверей стояла охрана из десяти женщин во главе с моей знакомой — молодым офицером со смелым взглядом. Все энергично отсалютовали. Мы прошли по коридору и свернули в другой. Я оглянулся.
Как раз вовремя, чтобы увидеть скользнувшую в комнату жреца ведьму.
Мы подошли к другой охраняемой двери. Ее распахнули, и я прошел туда в сопровождении трех юношей.
— Мы тоже твои слуги, господин, — сказала девушка-офицер со смелым взглядом. — Если захочешь чего-нибудь, позови. Мы будем за дверью.
Она протянула мне маленький каменный гонг, отдала салют и вышла.
Комната казалась странно знакомой. Потом я понял, что она весьма напоминала ту, в которую меня отвели в оазисе. Те же самые необычно изогнутые сиденья, металлические стулья, тот же самый широкий низкий диван, стены увешаны коврами, ковер и на полу. Только тут ни следа упадка. Правда, некоторые вышитые ковры выцвели от времени, но все же сохранили свою изысканность; на них ни заплат, ни других следов починки. Другие, прекрасно вытканные, казалось, только что со станка. На всех шпалерах те же картины войны и охоты, как и на древних гобеленах в оазисе; на более новых шпалерах изображались сцены жизни под миражом. На одном виден был не сломанный еще мост Нансур, на другом битва с пигмеями, на третьем — фантастически прекрасный лес, и сквозь деревья пробираются белые волки Люр. Что-то показалось мне несоответствующим. Я смотрел и смотрел, пока не понял: в комнате оазиса находилось оружие Двайану — его мечи и копья, шлем и щит; здесь оружия не было. Я вспомнил, что принес с собой в комнату жреца меч, отобранный у спутника Тибура. Теперь его у меня не было.
Во мне нарастало беспокойство. Я повернулся к трем молодым айжирам и начал расстегивать рубашку. Они молча подошли и стали раздевать меня. Неожиданно я ощутил страшную жажду.
— Принеси воды, — сказал я одному из юношей. Он не обратил на это ни малейшего внимания.
— Принеси мне воды, — повторил я, думая, что он не расслышал. — Я хочу пить.
Он продолжал спокойно снимать с меня ботинки. Я тронул его за плечо.
— Принеси воды, — настойчиво сказал я.
Он улыбнулся, открыл рот и показал. У него не было языка. Он показал на уши. Я понял: он говорит мне, что он глухой и немой. Я показал на двух его товарищей. Он кивнул.
Мое беспокойство усилилось. Таков ли обычай правителей Карака? Подготовлены ли эти трое специально для молчаливой службы, чтобы не слышать особых гостей? Гостей — или пленников?
Я ударил пальцем в гонг. Дверь немедленно открылась, вошла девушка-офицер.
— Я хочу пить, — сказал я. — Принеси воды.
Вместо ответа она пересекла комнату и откинула одну из занавесей. За ней находился широкий глубокий альков. В полу — небольшой бассейн, в котором текла чистая вода, рядом раковина из порфира, из нее бил небольшой фонтан. Она взяла из ниши кубок, наполнила его из фонтана и протянула мне. Вода была холодная, она слегка сверкала.
— Еще что-нибудь, господин? — спросила она. Я покачал головой, и она вышла.
Я снова обратился к услугам трех глухонемых. Они сняли с меня всю одежду, смазали тело каким-то легким летучим маслом и принялись массажировать. Пока они занимались этим, мой мозг активно работал. Прежде всего болезненное место на ладони напоминало о том, что кто-то пытался снять у меня с пальца кольцо. Во-вторых, я был уверен, что перед пробуждением, прежде чем я пришел в себя от вина, бледнолицый жрец говорил, говорил, говорил со мной, расспрашивал, пытался проникнуть в мой отуманенный мозг. И, в-третьих, я утратил всю свою беспечность, которая привела меня сюда; теперь я, в сущности, почти целиком был Лейф Ленгдон и очень немного — Двайану. О чем же говорил жрец, о чем спрашивал? И что я ответил?
Я вырвался из рук массажистов, подбежал к своим брюкам и заглянул в пояс. Кольцо на месте. Я поискал кожаный мешочек. Он исчез. Я позвонил в гонг. Отозвалась женщина-офицер. Я стоял перед ней совершенно нагой, но не видел в ней женщину.
— Послушай, — сказал я. — Принеси мне вина. И прочный, хорошо закрывающийся ящичек, чтобы в него вошло кольцо. И прочную цепь, чтобы я мог подвесить ящичек на шею. Понятно?
— Будет сделано немедленно, господин, — ответила она. И скоро вернулась. Поставила кувшин и сунула руку под одежду. Достала ящичек, подвешенный на металлической цепи. Она раскрыла его.
— Подойдет, господин?
Я отвернулся от нее и положил в ящичек кольцо Калкру. Оно прекрасно вошло.
— Очень хорошо, — сказал я. — Но мне нечего дать тебе взамен.
Она рассмеялась.
— В твоем распоряжении есть достаточная награда, господин, — вовсе не двусмысленно сказала она и вышла. Я повесил ящичек на шею. Налил вина. Потом еще. Вернулся к массажистам, чувствуя себя лучше. Пока они купали меня, я пил, и когда они стригли и брили, тоже пил. И чем больше я пил, тем больше оживал Двайану, гневный и негодующий.
Мое неудовольствие Йодином росло. И не уменьшилось, когда трое одели меня. Сначала они надели на меня шелковое белье, потом роскошную куртку, желтую, прошитую металлическими синими нитями; мои длинные ноги покрыли мешковатые брюки из того же материала; вокруг талии застегнули широкий, усаженный жемчугом пояс, на ноги надели сандалии из мягкой золотистой кожи. Побрили меня, укоротили волосы, причесали и пригладили их.
К тому времени, когда они кончили, кончилось и вино. Я был слегка пьян, хотел еще выпить и был не в настроении позволять играть с собой. Позвонил Мне нужно еще вино, и я хочу знать, когда, где и как я буду есть. Дверь открылась, но вошла не девушка-офицер.
Вошла ведьма.

Глава 15. ОЗЕРО ПРИЗРАКОВ

Люр остановилась; раскрыв красные губы, рассматривала меня. Очевидно, ее поразила перемена, вызванная айжирской одеждой и уходом глухонемых, — перемена в оборванном мокром человеке, недавно выбравшемся из реки на берег. Глаза ее сверкнули, щеки порозовели. Она подошла ближе.
— Двайану, ты пойдешь со мной?
Я посмотрел на нее и рассмеялся.
— Почему бы и нет, Люр? Но с другой стороны — зачем?
Она прошептала:
— Ты в опасности, все равно, Двайану ты или нет. Я убедила Йодина оставить тебя со мной, пока ты не пойдешь в храм. Со мной ты будешь в безопасности — до того времени.
— А почему ты делаешь это для меня, Люр?
Она не ответила, только положила руку мне на плечо и посмотрела своими синими глазами; и хотя здравый смысл говорил мне, что есть другие причины ее заботливости, кроме неожиданно вспыхнувшей страсти, все же это прикосновение и взгляд заставили кровь быстрее бежать в жилах, и мне было трудно справиться с голосом и заговорить.
— Я пойду с тобой, Люр.
Она подошла к двери и открыла ее.
— Овадра, плащ и шапку. — Она вернулась ко мне с черным плащом, который набросила мне на плечи и закрепила у шеи; натянула мне на голову шапку, плотно прилегающую и напоминавшую фригийскую, и спрятала под нее выступавшие волосы. Если не считать роста, я теперь был неотличим от айжиров Карака.
— Нужно торопиться, Двайану.
— Я готов. Подожди…
Я подошел к своей старой одежде и сложил ее вместе с ботинками. В конце концов., они могут мне понадобиться. Ведьма ничего не сказала, открыла дверь, и мы вышли. В коридоре ждали офицер и ее подчиненные, а также еще с полдюжины женщин Люр. Все они были очень красивы. Потом я заметил, что на всех были кольчуги и у всех, помимо двух мечей, еще метательные молоты. И у Люр тоже. Очевидно, они готовились к неожиданностям — либо с моей стороны, либо с другой. Как бы то ни было, мне это не понравилось.
— Дай мне твой меч, — резко сказал я офицеру. Она заколебалась.
— Отдай ему, — сказала Люр.
Я взвесил оружие в руке: не такое тяжелое, как мне хотелось бы, но все же это меч. Я сунул его за пояс, зажал под левой рукой сверток с одеждой Мы пошли по коридору, оставив у дверей охрану.
Прошли мы около ста ярдов и оказались в маленькой пустой комнате. Никто нам не встретился. Люр облегченно вздохнула, подошла к стене; отодвинулась каменная плита, открыв проход. Мы вошли в него, плита за нами закрылась, оставив нас в темноте. Сверкнула искра, не знаю, чем порожденная, и проход осветили два факела. Они горели чистым ровным серебряным пламенем. Женщины с факелами пошли впереди. Через некоторое время мы подошли к концу коридора, факелы погасили, еще одна плита скользнула в сторону, и мы вышли. Я услышал шепот, и когда глаза привыкли, увидел, что мы находимся у основания одной из стен черной крепости, рядом стоят еще с полдюжины женщин Люр с лошадьми. Одна из них подвела ко мне большого серого жеребца.
— Садись и поезжай рядом со мной, — сказала Люр.
Я прикрепил сверток к луке высокого седла и сел на серого. Мы молча двинулись. На земле под миражом никогда не бывает совсем темно; всегда есть слабое зеленоватое свечение, но сегодня ночь была светлее обычного. Я думал, не полная ли луна светит над долиной. И далеко ли нам ехать? Я не был так пьян, как тогда, когда Люр пришла ко мне, но в каком-то смысле я был еще пьянее. У меня было легкое приятное ощущение головокружения и полного освобождения от ответственности. Я хотел, чтобы так продолжалось и дальше. Я надеялся, что там, куда меня отвезет Люр, достаточно вина. Мне хотелось выпить прямо сейчас.
Мы быстро ехали по городу. Широкая улица хорошо вымощена. В домах горели огни, в садах люди поют, играют барабаны и трубы. Черная цитадель, возможно, и зловеща, но она не отбрасывала тени на жителей Карака. Так я тогда думал.
Мы выехали из города и двинулись по широкой дороге между двумя стенами растительности. Светящиеся мотыльки летали вокруг нас как волшебные самолетики; на мгновение я ощутил укол воспоминания, передо мной всплыло лицо Эвали. Но не продержалось и секунды. Серый шел ровно, и я запел старую киргизскую песню о юноше, который ночью едет к своей девушке, о том, что его ждет там, куда он едет. Люр рассмеялась и зажала мне рот рукой.
— Тише, Двайану. Опасность еще не миновала.
Тогда я понял, что пою не на киргизском, а на уйгурском. Вероятно, киргизы заимствовали эту песню у уйгуров. И тут мне пришло в голову, что я никогда не слышал уйгурских песен. Я удивился, но это удивление продержалось не дольше лица Эвали.
Время от времени мелькала белая река. Потом мы выехали на длинную полосу, где дорога так сузилась, что мы ехали цепочкой между покрытыми зеленью утесами. Когда мы выехали из них, дорога разделилась. Одна дорога шла направо, другая резко сворачивала налево. Мы проехали по второй дороге три или четыре мили, вероятно, через самую середину странного леса. Далеко над головами расстилали свои ветви большие деревья; в бледном свете виднелись многочисленные цветы, чешуйчатые стволы напоминали стоящих на страже воинов. А тяжелые ароматы, странно бодрящие испарения были сильны, очень сильны. Лес ритмично дышал ими, как будто это был пульс его пьяного от жизни сердца.
Наконец дорога закончилась, и мы увидели озеро Призраков.
Нет во всем мире, я думаю, другого места с такой захватывающей дух неземной красотой, как это озеро под миражом, на котором ведьма Люр устроила свой дом. И если бы она не была ведьмой перед тем, как поселиться здесь, озеро превратило бы ее в ведьму.
По форме оно напоминало наконечник стрелы, в длину около мили. Окружено низкими холмами, поросшими древовидными папоротниками. Перистые кроны укрывали холмы, будто это груди гигантских райских птиц; вздымались вверх, как фонтаны; парили над ними на зеленоватых крыльях. Вода бледно-изумрудного цвета и сверкала, как изумруд, безмятежная, спокойная. Но под этой спокойной поверхностью всегда движение — блестящие круги серебряно-зеленого цвета быстро появлялись и исчезали, лучи переплетались в фантастических, но правильных геометрических формах, ни один из них не достигал поверхности и не нарушал ее спокойствия. Тут и там в воде светились гроздья огоньков, как парообразные рубины, туманные сапфиры, опалы и блестящие жемчужины — ведьмины огни. Сверкающие лилии озера Призраков.
Там, где кончалось острие, не росли папоротники. Широкий водопад вуалью закрывал поверхность утеса, он падал с шепотом. Тут поднимались туманы, смешиваясь с падающей водой, раскачиваясь навстречу ей, протягивая к ней призрачные руки А с берегов озера поднимались другие туманные призраки, они быстро скользили над зеленой поверхностью и соединялись с танцующими, приветствующими их призраками водопада. Таким я впервые увидел озеро Призраков в ночи под миражом, но днем оно было не менее прекрасно.
Дорога уходила в озеро, как древко стрелы. У ее оконечности находилось то, что когда-то было, как я решил, маленьким островом. Над покрывавшими его деревьями виднелись башни замка.
Мы свели лошадей по откосу к узкому месту, где дорога превращалась в древко стрелы. Здесь не было папоротников, которые скрывали бы приближение; они были вырублены, и склон порос голубыми цветами. Когда мы достигли узкой части, я увидел, что это дорога, построенная из камня. Место, к которому мы направлялись, действительно было островом. Мы подъехали к концу каменной дороги, между нею и причалом на противоположном берегу была сорокафутовая брешь Люр достала из-за пояса маленький рог и затрубила. Послышался скрип, и на брешь опустился подъемный мост. Мы проехали по нему и были встречены женским гарнизоном замка. Мы двинулись дальше по извилистой дороге, и за собой я услышал скрип поднимаемого моста. И вот мы остановились перед домом женщины-ведьмы.
Я смотрел на него с интересом не потому, что он был мне незнаком, напротив, но я подумал, что никогда не видел замка, построенного из такого странно зеленого камня и с таким количеством башенок. Я знал, что это такое. «Женские замки», называли мы их; «ланарада», жилища любовниц, место отдыха, место любви после войны или когда устанешь от государственных дел.
Подошли женщины и увели лошадей. Распахнулись широкие двери полированного дерева. Люр провела меня через порог.
Пришли девушки с вином. Я пил с жадностью. Усиливались странная легкость в голове и чувство отчужденности. Казалось, я просыпаюсь от долгого, долгого сна и еще не вполне проснулся, и сонные воспоминания еще живы во мне. Но я уверен, что не все они сон. Старый жрец, разбудивший меня в пустыне, которая когда-то была плодородной родиной айжиров, — он не был сном. Но люди, среди которых я проснулся, не были айжирами. Это не была земля айжиров, но меня окружали люди с древней кровью. Как я сюда попал? Должно быть, снова уснул в храме после… после… клянусь Зардой, нужно быть осторожным! Потом приступ беззаботности смел все сомнения и мысли об осторожности, я почувствовал наслаждение жизнью, дикую свободу человека, долго томившегося в тюрьме, и вдруг решетки сломаны, и перед ним жизнь со всем тем, чего он был лишен. И неожиданно — осознание того, что я Лейф Ленгдон, что мне нужно выбраться отсюда и вернуться к Эвали, к Джиму. Быстро, как молния, мелькнула эта мысль и тут же погасла.
Я увидел, что нахожусь не в холле замка, а в маленькой комнатке, восьмиугольной, со створчатыми окнами, увешанной коврами. В комнате широкая низкая кровать. Стол, блестящий золотом и хрусталем, на нем высокая свеча. Вместо рубашки на мне легкое шелковое одеяние. Окна открыты, и в них веет ароматный воздух. Я выглянул из окна. Подо мной башенки и крыша замка. Выглянул из другого. Далеко внизу озеро. Из третьего. В тысяче футов от меня шелестел водопад, плясали туманные призраки.
Я почувствовал прикосновение руки к своей голове, она скользнула мне на плечо, я обернулся. Рядом со мной ведьма.
Впервые, кажется, я осознал ее красоту, увидел ее ясно. Ее рыжие волосы убраны в широкую корону; они сверкают, как красное золото, перевитое нитями сапфира. Глаза ее сверкают еще ярче. Ее легкая одежда прозрачна, как голубая паутина, и не скрывает чувственных линий тела. Белые плечи и изящная грудь обнажены. Полные красные губы обещают… все, и даже отпечатавшаяся на них тень жестокости соблазняет.
Существовала смуглая девушка… кто же она… Эв… Эва… имя ускользало от меня… неважно… она как призрак рядом с этой женщиной. Как один из туманных призраков, размахивающих руками у водопада…
Ведьма прочла все это в моих глазах. Рука ее соскользнула с моего плеча и застыла на сердце. Она склонилась ближе, голубые глаза томны — но странно напряжены.
— Ты на самом деле Двайану?
— Да… кто же еще, Люр?
— Кто был Двайану… давным-давно?
— Не могу сказать тебе, Люр… я очень долго спал и во сне многое забыл. Однако… я — это он.
— Тогда посмотри — и вспомнишь.
Рука ее оставила мое сердце и легла на голову; она указала на водопад. Медленно его шепот изменился. Он стал биением барабанов, топотом лошадей, грохотом марширующих отрядов. Громче и громче становились эти звуки. Водопад задрожал и распростерся по темной стене утеса, как огромный занавес. Со всех сторон к нему устремились туманные призраки, вливаясь в него. Громче и ближе звучали барабаны. Неожиданно водопад исчез. Его место занял большой, обнесенный стеной город. Здесь сражались две армии, и я знал, что армия атакующих отброшена. Я слышал топот копыт сотен коней. На защитников города обрушилась река всадников. Их предводитель всадников. Их предводитель был одет в сверкающую кольчугу. У него не было шлема, и желтые волосы летели за ним. Он повернулся ко мне лицом. Это было мое собственное лицо. Я услышал рев: «Двайану!». Нападающие ударили, как река при наводнении, и поглотили защищающихся.
Я увидел сражающиеся армии, броски метательных молотов.
Вместе с желтоволосым предводителем я въехал в завоеванный город. Вместе с ним сидел на завоеванном троне, и он жестоко, безжалостно осуждал на смерть мужчин и женщин, которых приводили к нему, и улыбался звукам насилия и грабежа, доносившимся отовсюду. Я ехал и сидел с ним — говорю «я», потому что я больше не был в комнате ведьмы, я был с этим светловолосым человеком, моим двойником, видел то же, что и он, слышал, как он, — да и думал так, как думал он.
Битва за битвой, путешествия, пиры и триумфы, охота с соколами и охота с большими псами в прекрасной земле айжиров, игра молотов и игра наковален — я все это видел, находясь рядом с Двайану, как невидимая тень. Я шел с ним в храмы, где он служил богам. Я шел с ним в храм Растворителя, Черного Калкру, Большего, чем боги, и он носил кольцо, которое теперь находилось у меня на груди. Но когда он прошел в храм Калкру, я не пошел с ним. То же упрямое, глубокое сопротивление, которое остановило меня перед храмом в оазисе, остановило и на этот раз. Я слышал два голоса. Один заставлял войти с Двайану. Другой шептал, что я не должен заходить. И этого голоса я не смел ослушаться.
И вдруг неожиданно земля айжиров исчезла. Я смотрел на водопад и скользящие туманные призраки. Но я был Двайану.
Я был Двайану! Лейф Ленгдон перестал существовать.
Но он оставил воспоминания — как полузабытые сны, воспоминания, чей источник я не осознавал, но понимал, что они истинны. Они говорили мне, что земля айжиров, которой я правил, исчезла так же полно, как призрачные изображения. Столетие за столетием минули с тех пор, империи поднимались и падали, теперь там чужая земля лишь с обломками древней славы.
Я был воин-царь и воин-жрец, я держал в своих руках империю и жизнь народов.
Больше этого нет!

Глава 16. ПОЦЕЛУИ ЛЮР

Черная печаль и горький пепел были в моем сердце, когда я отвернулся от окна. Я посмотрел на Люр. Осмотрел ее всю, от длинных стройных ног до сверкающей головы, и черная печаль посветлела, а горький пепел развеялся.
Я положил руки ей на плечи и рассмеялся. Люка повернула свое колесо и сбросила мою империю с его обода, как пыль с гончарного круга. Но она дала мне кое-что взамен. Во всей старой земле айжиров не было подобной женщины.
Слава Люке! Жертвоприношение ей на следующее утро, если эта женщина окажется такой, какой я ее считаю!
Моя исчезнувшая империя! Что она мне? Я создам другую Довольно того, что я жив.
Я снова рассмеялся. Взял Люр за подбородок, приподнял ее голову, прижал свои губы к ее губам. Она оттолкнула меня, в ее глазах был гнев, но и сомнение.
— Ты просила меня вспомнить. Что ж, я вспомнил. Зачем же ты открыла ворота моей памяти, если отказываешься от того, что следует за этим? Или ты знаешь о Двайану меньше, чем считаешь?
Она отступила на шаг, ответила яростно:
— Я отдаю свои поцелуи. Никто не берет их у меня силой.
Я схватил ее в объятия, прижал ее рот к своему, потом отпустил.
— Я беру их.
Я перехватил ее правую руку. В ней был зажат кинжал. Я забавлялся. Интересно, где она его спрятала. Я вырвал у нее кинжал и сунул себе за пояс.
— И отбираю шипы у тех, кого целую. Так поступал Двайану в прежние дни, так он поступит и сейчас.
Она все отступала, глаза ее расширились. Ай, да я читаю ее мысли. Она считала меня другим, думала, что я опрометчивый самозванец, обманщик И хотела обмануть меня, подчинить своей воле. Обмануть меня. Меня, Двайану, который знал женщин, как знал войну! И все же…
Она прекрасна… и она все, что у меня есть в этом чуждом мире, где я должен начать заново создавать свою власть. Я подвел итог, пока она стояла, глядя на меня. Я заговорил, и слова мои были так же холодны, как мысли.
— Не играй больше кинжалом — не со мной. Позови своих слуг. Я голоден и жажду. Когда поем и выпью, поговорим.
Она поколебалась, потом хлопнула в ладоши. Вошли женщины с дымящимися блюдами, с кувшинами вина, с фруктами. Я жадно ел. Я много пил. Пил и ел, и мало думал о Люр — но много о том колдовстве, которое заставило меня видеть, я сопоставлял все, что помнил из пустынного оазиса, с тем, что увидел.
Немного. Я ел и пил молча. Чувствовал на себе ее взгляд. Посмотрел ей в глаза и улыбнулся.
— Ты хотела сделать меня рабом своей воли, Люр. Никогда не пытайся сделать это.
Она положила голову на руки и смотрела на меня через стол.
— Двайану умер давным-давно. Может ли увядший лист снова зазеленеть?
— Я — он, Люр.
Она не ответила.
— С какой мыслью ты привела меня сюда, Люр?
— Я устала от Тибура, устала от его смеха, устала от его глупости.
— Еще что?
— Я устала от Йодина. Мы с тобой — вдвоем — могли бы править Караком, если…
— В этом «если» самая суть, ведьма. Что это?
Она встала, приблизилась ко мне.
— Если ты можешь вызвать Калкру.
— А если не могу?
Она пожала белыми плечами, снова опустилась в кресло. Я рассмеялся.
— В таком случае Тибур не столь утомителен и Йодина можно выносить. Теперь послушай меня, Люр. Твой ли голос призывал меня войти в храм Калкру? Видела ли ты то, что видел я? Можешь не отвечать. Я вижу тебя насквозь, Люр. Ты хотела бы избавиться от Тибура. Что ж, я мог бы его убить. Ты хочешь избавиться от Йодина. Кем бы я ни был, если я сумею вызвать Большего, чем боги, в Йодине нет никакой необходимости. Когда Тибура и Йодина не станет, будем только мы с тобой. И ты решила, что сможешь править мной. Не сможешь, Люр.
Она слушала спокойно — спокойно и ответила:
— Все это правда…
Помолчала; глаза ее сверкнули; розовая краска поползла по груди и щекам.
— Но… есть и другая причина, почему я привела тебя сюда…
Я не спрашивал ее, что это за другая причина — женщины и раньше пытались поймать меня в эту западню. Она отвела взгляд, жестокость ее рта внезапно проступила очень ярко.
— Что ты обещала Йодину, ведьма?
Она встала, протянула ко мне руки, голос ее задрожал…
— Неужели ты не мужчина? Почему ты так говоришь со мной? Разве я не предложила тебе разделить со мной власть? Разве я не прекрасна? Не желанна?
— Прекрасна и очень желанна. Но прежде чем взять город, я всегда изучаю ожидающие меня ловушки.
Глаза ее сверкнули голубым пламенем. Она сделала быстрый шаг к двери. Я был быстрее. Я схватил ее, удерживая руку, которой она хотела ударить меня.
— Что ты пообещала верховному жрецу, Люр?
Я поднес кинжал к ее горлу. Глаза ее яростно блестели. Люка, поверни свое колесо, чтобы мне не нужно было убивать эту женщину!
Ее тело расслабилось, она рассмеялась.
— Опусти кинжал, я тебе расскажу.
Я выпустил ее и вернулся к своему креслу. Она изучала меня со своего места за столом; с недоверием сказала:
— Ты мог убить меня!
— Да.
— Я тебе верю. Кто бы ты ни был, Желтоволосый, мужчины, подобного тебе, здесь нет.
— А кто бы я мог быть, ведьма?
Она нетерпеливо ответила:
— Незачем больше играть друг с другом. — В голосе ее звучал гнев. — Я покончила с ложью, для нас обоих будет лучше, если ты поступишь так же. Кто бы ты ни был, ты не Двайану. Я снова утверждаю, что увядший лист не может зазеленеть, мертвые не возвращаются.
— Если я не он, откуда же эти воспоминания? Они пришли в мой мозг из твоего, ведьма, или из моего в твой?
Она покачала головой, и вновь я заметил в ее взгляде беглое сомнение.
— Я ничего не говорила. Ты видел… что-то. Ты ушел от меня. Что бы ты ни видел, я не участвовала в этом. И не могла подавить твою волю. Я ничего не видела.
— Я видел древнюю землю, Люр.
Она мрачно сказала:
— Я не могла пройти дальше портала.
— Что ты посылала меня искать для Йодина в земле айжиров, ведьма?
— Калкру, — ровно ответила она.
— Почему?
— Потому что тогда я бы точно, вне всякого сомнения знала, что ты можешь вызвать его. Это я и пообещала Йодину установить.
— А если я могу его вызвать?
— Тогда ты был бы убит раньше, чем тебе представится такая возможность.
— А если не могу?
— Тогда тебя принесли бы ему в жертву в храме.
— Клянусь Зардой! Не так принимали Двайану в старину; вы считаете, что ваше гостеприимство поможет удержать от вас чужеземцев? Разберемся в вопросе об устранении Тибура и жреца. Но почему бы не начать с тебя, ведьма?
Она улыбнулась.
— Во-первых, потому что это не принесет тебе добра, Желтоволосый. Взгляни.
Она поманила меня к одному из окон. Из него я увидел дорогу и гладкий холм, по которому мы вышли из леса. Вдоль всей дороги и на вершине холма стояли солдаты. Я почувствовал, что она права: я не мог бы выбраться отсюда без помех. Во мне начал подниматься старый холодный гнев. Она насмешливо смотрела на меня.
— Во-вторых, — сказала она, — во-вторых… послушай меня, Желтоволосый.
Я налил вина, поднял кубок и выпил.
Она продолжала:
— Жизнь приятна в этой земле. Приятна, по крайней мере, для тех из нас, кто правит. У меня нет желания изменять ее — кроме того, что касается Тибура и Йодина. И других дел, о которых мы сможем поговорить позже. Я знаю, что мир изменился с тех пор, как давным-давно наши предки бежали из земли айжиров. Я знаю, что жизнь существует и помимо этого тайного места, куда Калкру привел наших предков. Это знают и Йодин, и Тибур, и кое-кто еще. Остальные догадываются. Но никто из нас не хочет покинуть это приятное место… и мы не хотим пришельцев. Особенно мы не хотим, чтобы отсюда уходили наши люди. А это может случиться, если они узнают; и это случится, если они узнают о зеленых полях, лесах, быстрых реках и мире, кишащем людьми. Бесчисленные годы их учили, что нигде в мире нет жизни, только здесь. Что Калкру, разгневанный великим святотатством, когда земля айжиров поднялась против него и уничтожила его храмы, уничтожил жизнь повсюду, кроме этого места, и что здесь жизнь существует только благодаря молчаливой покорности Калкру; и так будет только до тех пор, пока ему приносят жертвы. Ты следишь за мной, Желтоволосый?
Я кивнул.
— Существует древнее пророчество о Двайану. Он был величайшим из айжирских царей. Жил за сто лет и больше до того, как айжиры начали отворачиваться от Калкру, отказываться от жертвоприношений и как в наказание пустыня начала наступление на плодородные земли. И вот, когда начались волнения, когда начиналась война, уничтожившая великую землю айжиров, родилось пророчество. Двайану вернется, чтобы восстановить древнюю славу. Это не ново, Желтоволосый. У других тоже были свои Двайану — Вершители судьбы, Освободители, я читала об этом в свитках, которые захватили с собой наши предки. Я не верю в эти истории: новые Двайану могут возникать, но старые не возвращаются. Но народ знает об этом пророчестве, и народ поверит всему, что обещает ему свободу от того, что он не любит. А жертвы для Калкру берутся из народа, и народ не любит жертвоприношения. Но терпит, потому что боится последствий непослушания. Й вот тут, Желтоволосый, появляешься ты. Впервые услышав, как ты заявляешь, что ты Двайану, я устроила совет с Йодином и Тибуром. Я думала, что ты из Сирка. Скоро я уже знала, что это не так. С тобой был другой…
— Другой? — с искренним удивлением спросил я.
Она подозрительно посмотрела на меня.
— Ты его не помнишь?
— Нет. Я помню, как увидел тебя. С тобой был белый сокол. И другие женщины. Я увидел тебя с реки.
Она внимательно смотрела на меня.
— Ты помнишь рррллия… малый народ? Смуглую девушку, называющую себя Эвали?
Малый народ… смуглая девушка… Эвали? Да, кое-что я помнил, но смутно. Вероятно, я видел их в забытых снах. Нет… они реальны… или нет?
— Мне кажется, я что-то припоминаю, Люр. Но четко ничего не помню.
В ее глазах горело странное возбуждение.
— Неважно, — сказала она. — Не думай о них. Ты проснулся. Позже поговорим и о них. Они наши враги. Теперь слушай меня. Если бы ты был из Сирка и выдавал себя за Двайану, вокруг тебя могли объединиться недовольные. Им нужен только предводитель. А если ты извне… ты еще опаснее, так как можешь доказать, что мы обманываем. Не только народ, но и солдаты могли бы поддержать тебя. И, вероятно, поддержали бы. Что нам оставалось? Только убить тебя.
— Верно, — ответил я. — Удивляюсь, почему вы этого не сделали. Ведь возможность была.
— Ты усложнил дело, — сказала она. — Ты показал кольцо. Его многие видели, многие слышали, как ты называл себя Двайану…
Да! Теперь я вспомнил… как выбрался из реки. А как я в нее попал? Мост… Нансур… там что-то случилось… все в тумане, ничего не видно четко… малый народ… да, я кое-что о нем помню… они меня боялись… но я ничего не имел против них… напрасно я старался оживить смутные видения прошлого. Голос Люр прервал эти попытки.
— И вот, — продолжала она, — я убедила Йодина, что тебя нельзя убивать сразу. Это стало бы известно и вызвало бы большое беспокойство. С одной стороны, укрепило бы Сирк. С другой — привело в смятение солдат. Как же, Двайану пришел, а его убили! Я возьму его, сказала я Йодину. Я не доверяю Тибуру, который своей глупостью и высокомерием может уничтожить нас всех. Есть лучший выход. Пусть Калкру съест его и докажет, что мы правы, а он всего лишь обманщик и хвастун. Тогда не скоро появится другой Двайану.
— Значит, верховный жрец тоже не верит, что я Двайану?
— Меньше, чем я, Желтоволосый, — с улыбкой сказала она. — И Тибур не верит. Но кто ты, откуда, как пришел и почему — это занимает их, да и меня тоже. Ты похож на айжира, но это ничего не значит. На твоих руках древние знаки — значит, в тебе древняя кровь. Но у Тибура тоже, а он не Освободитель. — Смех ее прозвучал как маленькие колокольчики. — У тебя кольцо. Где ты его взял, Желтоволосый? Ты мало знаешь о том, как его использовать. Йо-дин обнаружил это. Когда ты спал. И Йодин утверждает, что ты побледнел и чуть не убежал, когда впервые увидел Калкру в его комнате. Не отказывайся, Желтоволосый. Я сама это видела. Нет, Йодин не боится соперника перед Растворителем. Но… он не вполне уверен. Остается слабая тень сомнения. Я сыграла на этом. И вот ты здесь.
Я с откровенным восхищением смотрел на нее, потом поднял свой кубок и выпил в ее честь. Хлопнул в ладоши, вошла служанка.
— Очисть стол. Принеси вина.
Принесли еще кувшины и кубки. Когда слуги вышли, я подошел к двери. На ней был засов. Я задвинул его. Взял один из кувшинов и наполовину опустошил его.
— Я могу вызывать Растворителя, ведьма.
Она резко перевела дыхание; тело ее задрожало; синий огонь в глазах горел ярко, ярко..
— Показать?
Я достал из ящичка кольцо, надел на палец, поднял в приветствии руки..
Холодный ветер пронесся по комнате. Ведьма подскочила ко мне, схватила за руку, потянула ее вниз. Губы ее побелели.
— Нет! Нет! Я верю… Двайану!
Я рассмеялся. Странный холод вкрадчиво отступил.
— А что теперь, ведьма, ты скажешь жрецу?
Кровь медленно прихлынула к ее губам и лицу Она подняла кувшин и осушила его Руки ее не дрожали. Восхитительная женщина, эта Люр.
Она сказала:
— Я скажу ему, что ты безвластен.
Я ответил:
— Я вызову Растворителя. Я убью Тибура. Убью Йодина. Кого еще?
Она подошла ко мне, коснулась грудью.
— Уничтожь Сирк. Сотри с лица земли карликов. Тогда мы с тобой будем править… одни.
Я выпил еще.
— Я вызову Калкру. Устраню Тибура и жреца. Разгромлю Сирк и начну войну против карликов… если…
Она долго смотрела мне в глаза, рука ее легла мне на плечо…
Протянув руку, я погасил свечи. Сквозь окна проходила зеленая полутьма ночи миража. Шепчущий водопад, казалось, смеется.
— Беру свою плату авансом, — сказал я. — Так поступал Двайану в старину — и разве я не Двайану?
— Да! — прошептала ведьма.
Она сорвала нить сапфиров с головы, корона развернулась, и рыжие волосы свободно упали на плечи. Руки ее обхватили мою шею. Мягкие губы прижались к моим.

На дороге послышался конский топот. Отдаленный вызов. Стук в дверь. Ведьма проснулась, сонно села под шелковым покровом своих волос.
— Это ты, Овадра?
— Да, госпожа. Посыльный от Тибура.
Я рассмеялся.
— Скажи ему, что ты занята, Люр.
Она склонила ко мне голову, так что мы оба оказались под шелковым покровом ее волос.
— Скажи ему, что я занята, Овадра. Он может подождать до утра или вернуться к Тибуру вместе со своим посланием.
Она опустилась и прижалась ко мне губами.
Клянусь Зардой! Как в старину… есть враги, которых нужно убить, есть город, который нужно взять, есть народ, которым нужно править, и мягкие руки женщины, обнимающие меня.
Я очень доволен!

КНИГА ДВАЙАНУ 

Глава 17. ИСПЫТАНИЕ КАЛКРУ

Дважды зеленая ночь заполняла чашу земли под миражом, пока я пировал с Люр и ее женщинами. Мы занимались фехтованием, метанием молота, борьбой. Они были воины, эти женщины! Закаленная сталь под шелковой кожей — хоть я силен и быстр, но мне доставалось от них. Если такие же защищают Сирк, его нелегко будет покорить.
По взглядам, которые они бросали на меня, по их шепоту я знал, что не останусь в одиночестве, если Люр уедет в Карак. Но она не уезжала; она всегда была рядом со мной, а от Тибура больше посыльных не было; или, если и были, я о них не знал. Она тайно сообщила Йодину, что он оказался прав, я не могу вызывать Большего, чем боги, я либо самозванец, либо сумасшедший. Так она мне сказала. Я не знал, солгала ли она ему или лжет мне, но меня это не беспокоило. Я был слишком занят — я жил.
Но больше она не звала меня Желтоволосым. Всегда Двайану. И все искусство любви — а она не была новичком в этом искусстве, эта женщина-ведьма, — она использовала, чтобы привязать меня к себе.
Был ранний рассвет третьего дня; я высунулся из окна, наблюдая, как медленно гаснут огненные призрачные лилии, как туманные призраки, рабы водопада, поднимаются все медленнее и медленнее. Я думал, что Люр спит. Услышав, что она шевельнулась, я обернулся. Она сидела и смотрела на меня сквозь рыжую вуаль своих волос. Настоящая ведьма…
— Накануне вечером прибыл посланник Йодина. Сегодня ты предстанешь перед Калкру.
Дрожь пробежала по моему телу, кровь зашумела в ушах. Я всегда испытывал это, когда должен был разбудить Растворителя, — чувство власти, превосходившее даже торжество победы. Совсем особое чувство — нечеловеческой мощи и гордости. И с ним гнев, негодование против Существа, которое было врагом Жизни. Этот демон пожрал плоть и кровь земли айжиров, высосал ее душу.
Люр следила за мной.
— Ты боишься, Двайану?
Я сел рядом с ней, отвел вуаль ее волос.
— Поэтому ты удвоила силу поцелуев ночью, Люр? Поэтому они были такими… нежными? Ты сама превратилась в нежность, ведьма, но это тебе не подходит. Ты испугалась? За меня? Ты размягчаешь меня, Люр.
Глаза ее сверкнули, лицо вспыхнуло от моего смеха.
— Ты не веришь, что я люблю тебя, Двайану?
— Не так, как ты любишь власть, ведьма.
— А ты меня любишь?
— Не так, как я люблю власть, ведьма, — ответил я и снова расхохотался.
Сузившимися глазами она рассматривала меня. Потом сказала:
— В Караке много говорят о тебе. Это опасно. Йодин жалеет, что не убил тебя, когда мог; в то же время он понимает, что могло быть еще хуже, если бы он сделал это. Тибур жалеет, что не убил тебя, когда ты выходил из реки, требует, чтобы мы больше не ждали. Йодин объявил тебя лжепророком и заявил, что Больший, чем боги, докажет, что это так. Он верит в то, что я сообщила ему, а может, у него припрятан меч. Ты, — в ее голосе прозвучала еле уловимая насмешка, — ты, который так легко разгадал меня, конечно, сможешь разгадать и его и примешь меры. Люди ропщут; некоторые дворяне требуют, чтобы ты был им показан; а солдаты с радостью пошли бы за Двайану, если бы поверили, что ты подлинный Двайану. Они беспокойны. Распространяются слухи. Ты стал особенно… неудобен. Поэтому сегодня ты предстанешь перед Калкру.
— Если это правда, — ответил я, — то мне пришло в голову, что я могу захватить власть, и не пробуждая Растворителя.
Она улыбнулась.
— Не твоя старая хитрость посылает тебе такие мысли. Ты будешь под присмотром. И прежде чем сможешь собрать вокруг себя хотя бы дюжину последователей, тебя убьют. А почему бы и нет? Мы больше ничего не выигрываем, сохраняя тебе жизнь. А кое-что и проигрываем. К тому же… ты ведь пообещал мне.
Я обнял ее за плечи, приподнял и поцеловал.
— Что касается того, чтобы быть убитым… у меня есть свое мнение на этот счет. Но я шучу, Люр. Я выполняю свои обещания.
С дороги доносился лошадиный топот, звон снаряжения, гром барабанов. Я подошел к окну. Люр спрыгнула с кровати и стала рядом со мной. По дороге приближался отряд в сотню или больше всадников. С их копий свисали желтые знамена с черным изображением Калкру. Всадники остановились у подъемного моста. В переднем я узнал Тибура, его широкие плечи покрывал желтый плащ, на груди — изображение Кракена.
— Они пришли, чтобы отвести тебя в храм. Я должна их пропустить.
— Почему бы и нет? — равнодушно сказал я. — Но ни в какой храм я не пойду, пока не позавтракаю.
Я посмотрел на Тибура.
— И если мне предстоит ехать рядом с Кузнецом, я бы хотел надеть кольчугу.
— Ты поедешь рядом со мной, — сказала Люр. — Что касается оружия, можешь выбирать любое. Но тебе нечего бояться на пути в храм — опасность внутри него.
— Ты слишком много говоришь о страхе, ведьма, — сказал я, нахмурившись. — Звучит рог. Тибур может подумать, что я не хочу с ним встречаться. А я не хотел бы, чтобы он так считал.
Она отдала приказ гарнизону замка. Я услышал скрип опускаемого моста, принимая ванну. И вскоре топот лошадей послышался во дворе замка. Появилась камеристка Люр, и та вышла вместе с нею.
Я неторопливо оделся. На пути в большой зал задержался в оружейной комнате. Я тут приметил один меч. У него был вес, к которому я привык, он был длинный, изогнутый, а лучшего металла я не знавал и в земле айжиров. Я взвесил его в левой руке и подобрал другой, более легкий, для правой. Вспомнил, что кто-то предупредил меня об опасности левой руки Тибура… а, да, женщина-солдат. Я рассмеялся… пусть Тибур опасается меня. Я взял молот, не такой тяжелый, как у Кузнеца… это все его тщеславие… более легкий молот точнее, им легче управлять… Прикрепил крепкий ремень, прочно удерживавший молот. И пошел навстречу Тибуру.
В зале ожидали с десяток айжирских дворян, по большей части мужчин. С ними Люр. Я заметил, что она повсюду расставила своих солдат и что они полностью вооружены. Я решил, что это доказательство ее доброй воли, хотя это противоречило ее утверждению, что мне нечего опасаться на пути в храм. В приветствии Тибура не было высокомерия. И в приветствиях других тоже. За одним исключением. Рядом с Тибуром стоял мужчина, почти с меня ростом. У него холодные голубые глаза, и в них то особое выражение, которое выдает прирожденного убийцу. От левого виска до подбородка по его лицу проходил шрам, а нос был разбит. Таких людей в старые времена я посылал командовать особо непокорными племенами. Его высокомерие раздражало меня, но я сдержался. В данный момент мне не нужны никакие конфликты. Не нужно возбуждать подозрений в мозгу Кузнеца. Мои приветствия ему и остальным звучали почти покорно.
Я сохранял эту видимость, пока мы завтракали и пили. Один раз это было особенно трудно. Тибур склонился к человеку со шрамом и рассмеялся.
— Я говорил, что он выше тебя, Рашча. Серый жеребец мой!
Голубые глаза обратились ко мне, я продолжал с аппетитом есть.
— Серый жеребец твой.
Тибур обернулся ко мне.
— Это Рашча, Ломающий Спины. После меня он сильнее всех в Караке. Жаль, что ты так скоро должен встретиться с Большим, чем боги. Стоило бы посмотреть вашу схватку.
Меня охватил гнев, рука потянулась к мечу, но я сдержался и ответил с рвением:
— Верно, но, может, встречу с Калкру можно отложить…
Люр нахмурилась и взглянула на меня, но Тибур ухватил наживку, глаза его злобно сверкнули.
— Нет, он не может ждать. Может быть, потом..
От его смеха задрожал стол. Остальные присоединились к нему. Человек со шрамом улыбнулся. Клянусь Зардой, этого нельзя вынести! Спокойно, Двайану, ты обманывал их в прежние дни, обманешь и теперь.
Я осушил свой кубок и снова наполнил его. Смеялся вместе с ними, как будто не понимал, чему они смеются. Но я запомнил их лица.

Мы ехали по дороге; рядом со мной Люр; нас окружало кольцо ее отборных женщин-воинов. Перед нами двигались Тибур, Ломающий Спины и десяток лучших людей Тибура. За нами — отряд с желтыми вымпелами, а еще дальше — большой отряд солдат ведьмы.
Я ехал с соответствующим унылым видом. Время от времени Кузнец и его окружающие оглядывались на меня. И тогда я слышал их смех. Ведьма ехала так же молчаливо, как и я. Она искоса взглядывала на меня, и когда это случалось, я еще ниже опускал голову.
Перед нами возвышалась черная цитадель. Мы въехали в город. К этому времени изумление в глазах Люр сменилось почти откровенным презрением, смех Кузнеца стал оскорбительным.
Улицы были заполнены жителями Карака. Я вздохнул, будто стараясь избавиться от подавленности, но продолжал ехать апатично. Люр прикусила губу и, нахмурившись, подъехала ко мне.
— Ты меня обманывал, Желтоволосый? Ты ведешь себя как побитый пес!
Я отвернулся, чтобы она не могла видеть мое лицо. Клянусь Люкой, как трудно сдерживать смех!
В толпе перешептывались, разговаривали. Не было ни криков, ни приветствий. Повсюду стояли солдаты с мечами, вооруженные к тому же молотами, копьями и пиками. Виднелись и лучники. Верховный жрец не оставлял места случайностям.
Я тоже.
В мои планы не входило ускорять убийство. Нельзя было давать Тибуру хоть малейший предлог направить против меня тучу копий и стрел. Люр считала, что на пути в храм мне не угрожает опасность, только в храме. Я знал, что на самом деле наоборот.
Поэтому не герой-завоеватель, не освободитель, не великолепный воин из прошлого ехал в тот день по Караку. Человек, неуверенный в себе или, вернее, слишком уверенный в том, что его ожидает. Люди, ожидавшие Двайану, смотревшие на него, чувствовали это — и переговаривались или молчали. Кузнеца это устраивало. И меня тоже, потому что сейчас я жаждал встречи с Калкру, как невеста — встречи с женихом. И не собирался рисковать, не хотел, чтобы меня остановил удар меча или молота, копья или стрелы.
Лицо ведьмы становилось все более хмурым, презрение и ярость в ее взгляде усиливались.
Мы обогнули крепость и направились по широкой дороге к утесам. Проехали вдоль утесов с развевающимися вымпелами под гром барабанов. Подъехали к гигантской двери, ведущей в гору, — много раз проезжал я через такие двери! Я неохотно спешился. Неохотно позволил Тибуру и Люр отвести себя в маленькую, высеченную в скале комнату.
Ни слова не говоря, они оставили меня. Я осмотрелся. Сундуки, в которых хранятся священные одежды, купель очищения, сосуды для умащения того, кто вызывает Калкру.
Дверь открылась. Я смотрел в лицо Йодина.
В нем был мстительный триумф; я понял, что жрец виделся с Люр и Кузнецом и они рассказали ему, как я ехал. Как обреченный на жертвоприношение! Что ж, теперь Люр честно могла сказать ему, что то, на что он надеялся, правда. Если она хотела предать меня — если она предала меня, — теперь она верила, что я лжец и хвастун, как в это верили Тибур и остальные. Если же она не предала меня, я подкрепил ее ложь Йодину.
Двенадцать младших жрецов, одетые в священные одежды, вошли вслед за Йодином. Верховный жрец был в желтом одеянии с изображением обвивающих щупалец. На пальце его сверкало кольцо Калкру.
— Больший, чем боги, ждет твоей молитвы, Двайану, — сказал он. — Но сначала тебе нужно подвергнуться очищению.
Я кивнул. Они занялись необходимыми ритуалами. Я неуклюже подчинялся им, как человек, незнакомый с обрядами, но желающий им научиться. Злое выражение в глазах Йодина усилилось.
Обряды завершены. Йодин достал из сундука одежду, такую же, как на нем, и надел ее на меня. Я ждал.
— Твое кольцо, — сардонически напомнил он мне. — Ты забыл, что должен надеть кольцо!
Я схватился за цепь на шее, открыл ящичек и надел на палец кольцо. Младшие жрецы со своими барабанами вышли из комнаты. Я следовал за ними, рядом шел верховный жрец. Я слышал звон молота о наковальню. Это голос Тубалки, старейшего бога, который научил людей соединять огонь с металлом. Тубалка приветствовал Калкру и поклонялся ему.
Знакомое с древности возбуждение, экстаз темной власти охватывали меня. Трудно не выдать себя. Мы вышли из коридора и оказались в храме.
Хай! Большему, чем боги, приготовили здесь достойное помещение! Даже в земле айжиров я не видел большего храма. Он был высечен в самом сердце скалы, как подобает жилищу Калкру; огромные квадратные колонны, ограничивавшие амфитеатр, поднимались к потолку, терявшемуся во тьме. Повсюду виднелись светильники из изогнутого металла, и из них вырывались ровные спирали тусклого желтого пламени. Они горели ровно и беззвучно; при их свете я видел, как колонны уходят, уходят вдаль, будто в пустоту.
Из амфитеатра на меня смотрели лица — сотни лиц. Женские лица под вымпелами и знаменами, украшенными символами кланов; под этими знаменами мужчины сражались рядом со мной во многих кровавых битвах. Боги, как здесь мало мужчин! Они смотрели на меня, эти женские лица… женщины-дворяне, женщины-рыцари, женщины-солдаты. Сотни их смотрели на меня… безжалостные голубые глаза… ни жалости, ни женской мягкости в этих лицах… это все воины… Хорошо! И я буду обращаться с ними не как с женщинами, а как с воинами.
Я заметил, что по краям амфитеатра расположились лучники с луками наготове, стрелы наложены на тетиву; все они обращены ко мне.
Дело Тибура? Или жреца — боится, что я попытаюсь сбежать? Мне это не нравится, но тут я ничего поделать не могу. Люка, милостивая богиня, поверни колесо так, чтобы ни одна стрела не сорвалась до того, как я начну ритуал!
Я повернулся и взглянул на загадочный экран — эту дверь, через которую из пустоты появляется Калкру. Она находилась в ста шагах от меня — такой широкой и глубокой была каменная платформа. Здесь пещера была вырублена в форме воронки. Экран представлял собой диск, в несколько десятков раз выше самого рослого человека. Не яркий желтый квадрат, в котором в храмах материнской земли становился материальным Калкру. Впервые я ощутил сомнение — то ли самое Существо? Не было ли у жреца другой причины для зловещей уверенности, кроме его неверия в меня?
Но здесь на желтом фоне плыл символ Большего, чем боги; огромное черное тело было погружено в пузырящийся океан желтого пространства; щупальца тянулись, как чудовищные лучи черной звезды, а ужасные глаза были устремлены на храм; как всегда, они видели все и не видели ничего. Символ не изменился. Прилив сознательной темной силы в моем мозгу, на мгновение остановленный, возобновил свой поток.
Я увидел между собой и экраном полукруг женщин. Молодые, едва вышедшие из девичества, но уже расцветшие. Я насчитал их двенадцать, все стояли в мелких углублениях — чашах жертвоприношения, золотые цепи вокруг талии. На белые плечи, на молодые груди падали вуали их рыжих волос, и через эти вуали они смотрели на меня голубыми глазами, в которых застыл ужас. И хотя они не могли скрыть этот ужас от меня, стоящего рядом с ними, они скрывали его от тех, кто смотрел на них из амфитеатра. В своих чашах они стояли прямо, гордо, вызывающе. Ай, они храбры, эти женщины Карака! Я почувствовал странную жалость к ним, какое-то прежнее негодование.
В центре полукруга женщин виднелось тринадцатое кольцо на прочной золотой цепи, свисавшей с потолка храма. Оно было пусто, зажимы тяжелого пояса открыты…
Тринадцатое кольцо! Кольцо Воинского Жертвоприношения! Открыто… для меня!
Я взглянул на верховного жреца. Он стоял рядом с младшими жрецами, присевшими у своих барабанов. Взгляд его был устремлен ко мне. На краю платформы, у наковальни Тубалки стоял Тибур с большим молотом в руках, на его лице выражение того же злорадства, что и у Йодина. Ведьму я не видел.
Верховный жрец выступил вперед. Он заговорил в темной обширности храма, обращаясь к собравшимся дворянам.
— Вот стоит тот, кто пришел к нам, называя себя Двайану. Если он Двайану, тогда Больший, чем боги, могучий Калкру услышит его молитву и примет жертвы. Но если Калкру будет глух к нему — тогда он лжец и мошенник. А ко мне Калкру не будет глух, я служу ему верой и правдой. И лжец и мошенник займет место Воинского Жертвоприношения, чтобы Калкру мог его наказать по достоинству. Вы слышите меня? Справедливо ли это? Отвечайте!
Из глубины храма послышались голоса:
— Мы слышим! Это справедливо!
Верховный жрец повернулся ко мне, как бы собираясь заговорить. Но если таково и было его намерение, он передумал. Трижды поднимал он свой жезл с золотыми колокольчиками, потрясая им. Трижды Тибур поднимал молот и ударял по наковальне Тубалки.
Из глубины храма донеслась древняя песнь, древняя мольба, которой Калкру научил наших предков, когда избрал их из всех людей земли века и века назад. Я слушал ее как колыбельную. Глаза Тибура не отрывались от меня, рука его лежала на рукояти молота, он готов был метнуть молот, если я побегу; Йодин также не отрывал от меня взгляда.
Пение кончилось.
Я быстро поднял руку в древнем знаке и проделал с кольцом то, чего требовал древний ритуал, — и по храму пронесся первый ледяной вздох — предвестник пришествия Калкру!
Хай! Лица Тибура и Йодина, когда они ощутили этот холод! Посмейся теперь, Тибур! Хай! Теперь они не могут остановить меня! Даже Кузнец не осмелится метнуть молот или поднять руку, высвобождая тучу стрел! Даже Йодин не посмеет остановить меня…
Я забыл обо всем. Забыл Йодина и Тибура. Забыл, как всегда забывал, о жертвах в темном возбуждении ритуала.
Желтый камень задрожал, по нему метнулись молнии. Он превратился в воздух. Исчез.
На его месте дергались черные щупальца, нависало черное тело, уходя в немыслимую даль, — Калкру!
Быстрее, громче забили барабаны.
Черные щупальца двинулись вперед. Женщины не видели их. Они смотрели на меня… как будто… как будто во мне видели надежду, освещавшую их отчаяние! Во мне… вызвавшем их уничтожителя…
Щупальца коснулись их. Я видел, как погасла и умерла надежда. Щупальца обернулись вокруг их плеч. Скользнули по грудям. Обняли их. Спустились по бедрам и коснулись ног. Барабаны забили стремительное крещендо кульминации жертвоприношения.
Резкий крик женщин заглушил барабаны. Их белые тела превратились в серый туман. Стали тенями. Исчезли… исчезли еще раньше, чем замер звук их крика. Золотые пояса со звоном упали на скалу…
Но что это? Ритуал завершен. Жертва принята. Но Калкру не ушел!
Безжизненный холод вползал в меня, поднимался во мне… Щупальце, раскачиваясь, двинулось вперед. Медленно, медленно оно миновало воинское кольцо… приблизилось… еще ближе…
Оно тянулось ко мне!
Я услышал напевный голос. Произносивший слова, более древние, чем я когда-либо слышал. Слова? Это вовсе не слова! Это звуки, чьи корни уходят далеко в прошлое, задолго до первого дыхания человека.
Йодин — это Йодин говорит на языке, который, может быть, был языком самого Калкру еще до того, как появилась жизнь.
Он вел ко мне Калкру! Посылал меня по той же дороге, по которой ушли жертвы.
Я кинулся на Йодина. Схватил его в руки и развернул между собой и ищущим щупальцем. Поднял его, как куклу, и бросил Калкру. Он пролетел сквозь щупальце, как сквозь облако. Ударился о цепи воинского кольца. Упал на золотой пояс.
Я слышал собственный голос, произносящий те же нечеловеческие звуки. Я не знал тогда их значения, не знаю его и сейчас и не знаю, откуда они пришли ко мне…
Но я знаю, что эти звуки никогда не предназначались для горла и губ людей.
Но Калкру услышал… и послушался! Он заколебался. Глаза его непостижимо смотрели на меня — смотрели как сквозь меня.
И тут щупальце двинулось назад. Оно обняло Йодина. Тонкий крик — и Йодин исчез!
Живой Калкру исчез. Яркий свет, пузырчатый океан — черная фигура неподвижно повисла в нем.
Я услышал звон — кольцо Йодина покатилось по краю чаши. Я прыгнул вперед и схватил его.
Тибур застыл с молотом в руке возле наковальни. Я выхватил у него из руки молот, толкнув его при этом так, что он покатился по полу.
Поднял молот и сокрушил им кольцо Йодина на наковальне!
В храме послышался громовой крик.
— Двайану!

Глава 18. ВОЛКИ ЛЮР

Я ехал по лесу с ведьмой. Белый сокол сидел на ее перчатке и зло смотрел на меня немигающими золотыми глазами. Он не любил меня, сокол Люр. За нами ехали два десятка женщин. Десять избранных, наиболее преданных мне прикрывали мою спину. Они ехали близко. Так было в старину. Я любил, чтобы спина у меня была защищена. Это мое уязвимое место, как с врагами, так и с друзьями.
Оружейники изготовили для меня легкую кольчугу. Я надел ее. На Люр и ее женщинах тоже кольчуги; все, как и я, вооружены двумя мечами, длинным кинжалом и метательным молотом. Мы ехали на разведку к Сирку.
Пять дней я сидел на троне верховного жреца рядом с Люр и Тибуром, управляя Караком. Люр пришла ко мне — раскаивающаяся в своей особой, гордой манере. Тибур, все высокомерие и вся наглость которого испарились, преклонил колено, предлагая мне союз и заявляя, что его сомнения были всего лишь естественным проявлением. Я принял его предложение — с ограничениями. Рано или поздно я должен буду убить Тибура — даже если бы не пообещал Люр это сделать. Но зачем его убивать, пока он не потерял свою полезность? Он обоюдоострое оружие? Что ж, если я порежусь, обращаясь с ним, это будет только моя вина. Лучше изогнутый острый нож, чем прямой, но тупой.
Что касается Люр — она сладкая женщина и хитрая. Но она не имеет особого значения. Во мне разливалась какая-то вялость, когда я ехал по ароматному лесу.
Я получил в Караке достаточно почестей, чтобы утолить свою уязвленную гордость. Для солдат я стал идолом. Я ехал по улицам под крики народа, и матери поднимали детей, чтобы те увидели меня. Но многие молчали, когда я проезжал, отворачивали головы или смотрели на меня искоса, и в их взглядах виднелись ненависть и страх.
Дару, солдата со смелым взглядом, которая предупредила меня о Тибуре, и Нарал, нарядную девушку, давшую мне свой ящичек, я взял к себе и сделал офицерами своей личной стражи. Они были преданы мне и забавны. Только сегодня утром я говорил с Дарой, расспрашивая ее о тех, кто смотрит на меня искоса.
— Тебе нужен прямой ответ, господин?
— Как всегда, Дара.
Она ответила прямо:
— Это те, кто ждал Освободителя. Того, кто разорвет цепи. Откроет двери. Принесет свободу. Они говорят, что Двайану всего лишь другой мясник Калкру. Не хуже, может быть. Но, несомненно, не лучше.
Я вспомнил выражение странной надежды, которое видел в глазах жертв. Они тоже надеялись на меня как на Освободителя, а вместо этого…
— А что ты думаешь, Дара?
— То же, что и ты, господин, — ответила она. — Но мое сердце не разобьется, если золотые цепи будут разорваны.
Я думал об этом во время поездки; рядом ехала Люр, и ее сокол смотрел на меня немигающим ненавидящим взглядом. Что такое Калкру? Очень часто давным-давно я задумывался над этим. Может ли безграничность приходить по вызову носящего кольцо? Моя империя широко раскинулась под солнцем, луной и звездами. Однако она всего лишь пылинка в солнечном луче сравнительно с империей Духа Пустоты. Неужели такое гигантское содержимое может уменьшиться до размеров пылинки?
Ай! Но ведь нет сомнений, что Враг Жизни существует! Но он ли — Враг Жизни — приходит по вызову обладателя кольца? А если не он, стоит ли темное поклонение его цены?
Завыл волк. Ведьма откинула назад голову и ответила. Сокол расправил крылья с криком. Мы выехали из леса на открытую поляну, поросшую мхом Люр остановилась и снова издала волчий вой.
Неожиданно нас окружило кольцо волков. Белые волки, чьи зеленые глаза были устремлены на Люр. Красные языки высунуты, сверкают клыки. Топот лап, и так же неожиданно кольцо удвоилось, и другие волки продолжали выскальзывать из чащи, образуя третье, четвертое кольцо, пока нас не окружил широкий белый пояс, испещренный красными искрами волчьих языков и зелеными изумрудами волчьих глаз..
Моя лошадь задрожала, я ощутил запах ее пота.
Люр сжала коленями бока своей лошади и проехала вперед. Медленно объехала она изнутри белый волчий круг. Подняла руку, что-то сказала. Встал большой волк и подошел к ней. Как собака, он положил морду ей на седло. Она нагнулась схватила его челюсть. Что-то зашептала ему. Волк, казалось, слушал. Потом скользнул обратно в круг и сел, глядя на нее. Я рассмеялся.
— Ты женщина или волчица, Люр?
Она ответила:
— У меня тоже есть последователи, Двайану. Этих тебе не удастся перетянуть на свою сторону.
Что-то в ее тоне заставило меня пристальнее взглянуть на нее. Впервые за все время она проявила возмущение или, по крайней мере, досаду из-за моей популярности. Она не смотрела на меня.
Большой волк поднял голову и завыл. Круг разорвался. Волки разбежались, мягко запрыгали перед нами, рассеялись, как разведчики. И растаяли в зеленых тенях.
Лес поредел. Высокие папоротники заняли место деревьев. Я услышал странное шипение. Постоянно становилось теплее, воздух заполнился влагой, над папоротниками повисли клочья тумана. Я не видел никаких следов, но Люр ехала уверенно, будто по хорошо обозначенной дороге.
Наконец мы въехали в густую заросль папоротников. Тут Люр спрыгнула с лошади.
— Отсюда мы пойдем пешком, Двайану Осталось немного.
Я последовал за ней. Наши солдаты выстроились, но не спешились. Мы с ведьмой прошли в зарослях два десятка шагов. Впереди крался большой волк Люр раздвинула листья. Передо мной лежал Сирк.
Справа возвышалась перпендикулярно скала, влажно блестевшая. На ней почти не было зелени, только кое-где небольшие папоротники цеплялись за ненадежную опору. Слева, примерно на расстоянии в четыре полета стрелы, аналогичная скала, расплывавшаяся в дымке. Между ними ровная площадка черного камня. Ее гладкое ровное основание обрывалось в ров, шириной в два сильных броска копья. Площадка изгибалась наружу, и от одной скалы до другой тянулась непрерывная крепостная стена.
Ай! Что за ров! Из правой скалы извергался поток Он свистел и пузырился, а пар из него покрывал всю поверхность скалы, как зеленая вуаль, и падал на нас теплыми брызгами. Он стремительно проносился у основания крепостной стены, и струи пара вздымались с его поверхности, и огромные пузыри образовывались и лопались, разбрасывая обжигающие брызги.
Сама крепость невысока. Приземиста и прочно построена. Стена прерывается лишь узкими бойницами ближе к верху. Вдоль верха стены идет парапет. За ним виднелись блестящие острия копий и головы стражников. Только в одном месте находилось нечто похожее на башни. Они располагались ближе к центру, где кипящий ров сужался. На противоположном краю рва виднелся пирс подъемного моста. Сам мост узким языком высовывался между башнями.
За крепостью вверх вздымались утесы. Но не от самой крепости. Между ними и ею была щель, примерно в треть длины передней площадки. Перед нами, по нашей стороне кипящего рва, склон был расчищен и от деревьев, и от папоротников. Укрыться негде.
Они хорошо выбрали место, эти преступники из Сирка. Осаждающие не смогут преодолеть ров с его кипящей водой и пузырями, вздымающимися из расположенных на дне гейзеров. Ни камни, ни деревья не перегородят его, чтобы образовать мост. С этой стороны Сирк не взять. Это ясно. Но ведь не только отсюда можно подойти к Сирку.
Люр, следя за моим взглядом, прочла мои мысли.
— Сам Сирк находится за этими воротами. — Она указала на проход между скалами. — Там долина, в которой расположен город, поля, стада. Но пройти туда можно только через эти ворота.
Я кивнул с отсутствующим видом. Я рассматривал скалу за крепостью. И видел, что ее поверхность, в отличие от утесов, в чьих объятиях лежала площадка, не такая ровная. На ней виднелись осыпи, упавшие обломки образовали грубые террасы. Если попытаться незаметно добраться до этих террас…
— Можно ли подобраться ближе к скале, из которой исходит поток, Люр?
Она схватила меня за руку, глаза ее сверкнули.
— Что ты увидел, Двайану?
— Еще не знаю, ведьма. Может, ничего. Можно подойти ближе?
— Идем.
Мы скользнули сквозь папоротники, обогнули их, рядом скользил, насторожив уши, волк. Воздух становился теплее, от пара стало трудно дышать. Свист громче. Мы пробирались сквозь папоротники, насквозь мокрые. Еще один шаг, и прямо подо мной кипящий поток. Теперь я видел, что он исходит не из самой скалы. Он вырывался из площадки перед ней, от его жара и испарений кружилась голова. Я оторвал кусок рубашки и закрыл рот и нос. Фут за футом я изучал скалу над потоком. Долго изучал ее, наконец обернулся.
— Можно возвращаться, Люр.
Она снова спросила:
— Что ты увидел, Двайану?
То, что я увидел, могло означать конец Сирка, но я не сказал Люр об этом. Мысль еще не сформировалась полностью. Не в моих обычаях говорить о наполовину составленных планах. Это слишком опасно. Почка нежнее цветка, нужно дать ей распуститься, уберечь от нетерпеливых рук и предательского или даже осуществленного с лучшими намерениями вмешательства. Продумайте план до конца, испытайте его, тогда вы сможете сознательно обдумывать любые изменения. К тому же я никогда не любил советов: слишком много булыжников, брошенных в источник, замутняют его. Именно поэтому я был Двайану. Я сказал Люр:
— Не знаю. У меня появилась мысль. Но я должен обдумать ее.
Она гневно ответила.
— Я не глупа. Я знаю войну — как знаю любовь. Я могла бы помочь тебе.
Я нетерпеливо отозвался:
— Пока не нужно. Когда план будет готов, я тебе сообщу.
Она молчала, пока мы не добрались до ожидавших женщин. Потом повернулась ко мне. Голос ее звучал тихо, очень сладко.
— Ты мне не скажешь? Разве мы не ровня, Двайану?
— Нет, — ответил я и оставил ее решать, был ли это ответ на второй вопрос или сразу на оба.
Она села верхом, и мы поехали назад через лес.
Я размышлял, обдумывал увиденное и что оно может означать, когда снова послышался волчий вой. Это был непрерывный звук Призыв. Ведьма подняла голову, прислушалась, бросила лошадь вперед. Я поскакал за ней. Белый сокол забил крыльями и с криком взмыл в небо.
Мы вылетели из леса на покрытый цветами луг. На нем стоял маленький человек. Волки кольцом окружили его. Увидев Люр, они замолчали, сели. Люр сдержала лошадь и медленно подъехала к ним. Я посмотрел ей в лицо, оно было жестко и неподвижно.
Я взглянул на маленького человека. Действительно маленький, едва мне по колено, но превосходно сложенный. Маленький золотистый человек с волосами, падающими до ног. Один из рррллия — я рассматривал изображения их на коврах, но живого видел в первый раз. А может, нет? У меня было смутное впечатление, что я раньше был знаком с ними лучше, чем по вышивке на ковре.
Белый сокол кружил над его головой, падал вниз, рвал его когтями и клювом. Маленький человек одной рукой защищал глаза, другой пытался отогнать птицу. Ведьма резко крикнула. Сокол подлетел к ней, и маленький человек опустил руки. Его взгляд упал на меня. Он что-то крикнул мне, протянул ко мне руки, как ребенок.
В его крике и жесте была мольба. Надежда и какая-то уверенность. Как будто испуганный ребенок увидел взрослого, которого знает и которому верит. В его взгляде я увидел ту же надежду, которая на моих глазах умирала в жертвах Калкру. Что ж, я не стану смотреть, как она умрет в глазах этого маленького человека.
Я бросил свою лошадь вперед, мимо Люр, и перескочил через волчье кольцо. Наклонившись в седле, я подхватил маленького человека на руки. Он прижался ко мне, издавая странные звуки.
Я оглянулся на Люр. Она остановила лошадь за пределами волчьего кольца. Крикнула:
— Принеси его мне!
Маленький человек вцепился в меня и разразился потоком певучих звуков. Очевидно, он понимал слова Люр, и также очевидно, просил меня не отдавать его ведьме.
Я рассмеялся и покачал головой. В глазах Люр сверкнула быстрая, несдерживаемая ярость. Пусть сердится! Маленький человек не пострадает! Я сжал бока лошади и перескочил через противоположную сторону волчьего кольца. Увидел невдалеке блеск реки и направил коня туда.
Ведьма испустила короткий резкий крик. Над моей головой забили крылья, я ощутил движение воздуха. Поднял руку. Рука ударила сокола, и он закричал от боли и гнева. Маленький человек прижался ко мне еще теснее.
Мелькнуло белое тело, вцепилось в луку седла, на меня смотрели зеленые глаза, из красного рта капала слюна. Я быстро оглянулся. За мной устремилась вся стая, а за ней Люр. Волк снова прыгнул. Но к этому времени я уже извлек меч. И перерезал им волчье горло. Прыгнул второй, оторвал кусок одежды. Я одной рукой высоко поднял маленького человека, другой ударил.
Теперь река была совсем близко. Я уже на ее берегу. Я высоко поднял маленького человека обеими руками и бросил его далеко в воду.
Повернулся, держа в обеих руках мечи, чтобы встретить нападение волчьей стаи.
Услышал еще один крик Люр. Волки остановились на бегу так неожиданно, что передний заскользил и перевернулся. Я посмотрел на реку. Далеко виднелась голова маленького человека, длинные волосы плыли за ним; он направлялся к противоположному берегу.
Люр подъехала ко мне. Лицо у нее было бледно, глаза жестки, как два голубых камня. Сдавленным голосом она спросила.
— Почему ты спас его?
Я серьезно задумался. Потом ответил:
— Потому что не хочу видеть дважды, как умирает надежда в глазах, надеявшихся на меня.
Она смотрела на меня; гнев ее не ослабевал.
— Ты сломал крыло моего сокола, Двайану.
— А что ты больше любишь, ведьма, его крыло или мои глаза?
— Ты убил двух моих волков.
— Два волка — или мое горло, Люр?
Она не ответила. Медленно отъехала к своим женщинам. Но я заметил в ее глазах слезы, прежде чем она отвернулась. Может быть, это слезы гнева, а может, и нет. Но в первый раз я увидел слезы Люр.
Мы доехали до Карака, не обменявшись больше ни словом. Она гладила раненого сокола, а я обдумывал увиденное в Сирке.

Мы не остались в Караке. Я соскучился по тишине и красоте озера Призраков. Сказал об этом Люр. Она равнодушно согласилась, и мы отправились прямо туда и прибыли в сумерках. Вместе с женщинами поужинали в большом зале. Люр отбросила свое дурное настроение. Если она по-прежнему сердилась на меня, то хорошо это скрывала. Мы веселились, я много выпил. Чем больше я пил, тем яснее становился план взятия Сирка. Хороший план. Немного погодя вместе с Люр я направился в ее башню и смотрел оттуда на водопад и манящих туманных призраков. Тут план окончательно оформился.
Затем мой мозг вернулся к Калкру. Я долго раздумывал. Поднял голову и увидел, что Люр внимательно смотрит на меня.
— О чем ты думаешь, Двайану?
— Я думаю о том, что никогда больше не стану вызывать Калкру.
Она медленно и недоверчиво ответила:
— Ты это серьезно?
— Серьезно.
Лицо ее побелело. Она сказала:
— Если Калкру не будет получать жертвы, он уничтожит здесь жизнь. Все станет пустыней, как на родине, когда прекратились жертвоприношения.
Я ответил:
— Неужели? Я больше в это не верю. Да и ты, мне кажется, не веришь, Люр. В старину было много земель, которые не признавали Калкру, там ему не приносили жертвы, но эти земли не превращались в пустыни. И я знаю — хотя и не понимаю откуда, — что есть и сейчас множество земель, где не признают Калкру, но там процветает жизнь. Даже здесь рррллия, малый народ, не признает его. Он ненавидит Калкру, ты сама мне об этом говорила, однако земля на том берегу Нанбу не менее плодородна, чем на этом.
Она сказала:
— Так шептали на нашей родине давно-давно. Потом этот шепот стал громче — и родина превратилась в пустыню.
— Но у этого могли быть иные причины, кроме гнева Калкру, Люр.
— Какие?
— Не знаю. Но ты никогда не видела солнце, луну и звезды. А я видел. И мудрый старик однажды говорил мне, что, кроме солнца и луны, есть и другие солнца, вокруг которых кружатся другие земли, и на них — жизнь. Дух Пустоты, в которой горят эти солнца, должен сильно съеживаться, чтобы в маленьком храме в ничтожном уголке земли проявлять себя перед нами.
Она ответила:
— Калкру — повсюду Калкру. Он в увядшем дереве, в высохшем ручье. Все сердца открыты ему Он касается их — и наступает усталость от жизни, ненависть к жизни, желание вечной смерти. Он касается земли, и на месте цветущего луга появляется безжизненная пустыня. Калкру существует.
Я обдумал это и решил, что она говорит истину. Но в ее рассуждениях был недостаток.
— Я этого не отрицаю, Люр, — ответил я. — Враг Жизни существует. Но то, что является на вызов кольца, — на самом ли деле Калкру?
— А кто же еще? Так нас учили с древности.
— Не знаю, кто еще. Многому учили с древности, что не выдержало проверки. Но я не верю, что тот, кто приходит, — Калкру, Дух Пустоты, Тот-к-Кому-Возвращается-Все-Живое и все прочие его титулы. Не верю и в то, что, если прекратятся жертвоприношения, кончится и жизнь здесь.
Она ответила очень тихо:
— Послушай меня, Двайану. Для меня неважно, что будет с жертвами и жертвоприношениями, и вообще все остальное. Для меня важно лишь одно: я не хочу покидать эту землю и не хочу, чтобы она изменялась. Здесь я была счастлива. Я видела солнце, луну и звезды, видела другую жизнь вон в том моем водопаде. Я не пойду туда. Где я найду такое прекрасное место, как мое озеро Призраков? Если прекратятся жертвоприношения, те, кого удерживает только страх, уйдут. За ними последует все больше и больше. Прежняя жизнь, которую я так люблю, кончится вместе с жертвоприношениями — это несомненно. Если придет опустошение, мы вынуждены будем уйти. А если оно не придет, люди поймут, что все, чему их учили, ложь, и захотят посмотреть, не лучше ли, не счастливее ли жизнь снаружи. Так всегда случалось. Говорю тебе, Двайану, здесь так не случится!
Она ждала ответа. Я молчал.
— Если ты не хочешь вызывать Калкру, почему бы не избрать другого вместо тебя?
Я пристально посмотрел на нее. Так далеко я еще не готов заходить. Отдать кольцо, а вместе с ним и всю власть!
— Есть и другая причина, помимо тех, о которых ты говорил, Двайану. Что это за причина?
Я резко ответил:
— Многие считают, что я просто кормлю Калкру. Убиваю ради него. Мне это не нравится. И я не хочу видеть то, что видел в глазах женщин, которых я скормил ему.
— Вот оно что, — презрительно сказала она. — Сон размягчил тебя, Двайану! Лучше поделись своим планом взятия Сирка, и я его осуществлю. Мне кажется, ты стал слишком мягкосердечен для войны!
Это меня укололо, отбросило угрызения совести. Я вскочил, оттолкнув кресло, поднял руку, собираясь ударить ее. Она смело смотрела на меня, в глазах ни следа страха. Я опустил руку.
— Не настолько мягок, чтобы поддаваться твоей воле, ведьма, — сказал я. — И я не отступаю от договоров. Я дал тебе Йодина. И дам Сирк и все остальное, что пообещал. До того времени отложим вопрос о жертвоприношениях. А когда ты хочешь получить Тибура?
Она положила руки мне на плечи и улыбнулась, глядя мне в глаза. Обняла меня за шею и поцеловала мягкими красными губами.
— Вот теперь, — прошептала она, — ты Двайану! Тот, кого я люблю. Ах, Двайану, если бы ты любил меня так же, как я тебя!
Ну, что касается этого, то я любил ее так, как был способен любить женщину… Подобной ей не было. Я повернул ее и крепко прижал, и прежняя беззаботность, прежняя любовь к жизни проснулись во мне.
— Ты получишь Сирк. И Тибура, когда захочешь.
Она, казалось, задумалась.
— Пока еще нет, — ответила наконец. — Он силен и имеет много приспешников. Он будет полезен при взятии Сирка, Двайану. Не раньше этого…
— Именно так я и думал, — ответил я. — По крайней мере в одном мы согласны.
— Скрепим вином наш мир, — сказала она и позвала служанок.
— Есть еще одно, в чем мы согласны. — Она странно взглянула на меня.
— Что же это?
— Ты сам сказал это, — ответила она, и больше я ничего не смог добиться. Слишком поздно я понял, что она имела в виду, слишком поздно…
Вино было хорошее. Я выпил больше, чем следовало. Но план взятия Сирка становился все отчетливее.

На следующее утро я проснулся поздно. Люр не было. Я спал как одурманенный. Смутно помнилось происшедшее накануне вечером, о чем-то мы с Люр поспорили. Я совсем не думал о Калкру. Спросил Овадру, где Люр. Та ответила, что рано утром пришло сообщение-. сбежали две женщины, предназначенные для очередного жертвоприношения. Люр подумала, что они будут пробираться в Сирк И теперь охотится за ними с волками. Я почувствовал раздражение, оттого что она не разбудила меня и не взяла с собой. Мне хотелось увидеть в действии этих белых зверей. Они похожи на больших собак, с помощью которых мы в земле айжиров отыскивали таких же беглецов.
Я не поехал в Карак Весь день занимался фехтованием, борьбой, плавал в озере Призраков — после того как перестала болеть голова.
К ночи вернулась Люр.
— Поймали их? — спросил я.
— Нет, — ответила она. — Они благополучно добрались до Сирка. Мы успели увидеть, как они прошли по мосту.
Мне показалось, что она слишком равнодушно отнеслась к своей неудаче, но больше я об этом не думал. Ночью она была весела — и очень нежна со мной. Иногда мне казалось, что, кроме нежности, в ее поцелуях есть и другое чувство. Мне казалось, что это чувство — сожаление. Но и над этим я не задумался.

Глава 19. ВЗЯТИЕ СИРКА

Снова я ехал по лесу к Сирку, слева от меня Люр, рядом с ней Тибур. За моей спиной два моих офицера — Дара и Нарал. Вслед за нами Овадра и двенадцать стройных сильных девушек; их прекрасные тела раскрашены зелеными и черными полосами, они обнажены, только на поясе узкая перевязь. Еще дальше восемьдесят дворян, во главе их друг Тибура Рашча. А еще дальше тысяча лучших солдат-женщин Карака.
Мы ехали ночью. Очень важно было добраться до края леса до наступления рассвета. Копыта лошадей завернули в тряпки, чтобы никто не услышал их топот, солдаты продвигались свободным строем, бесшумно. Пять дней прошло с тех пор, как я смотрел на эту крепость.
Пять дней скрытных, тщательных приготовлений. Только ведьма и Кузнец знали, что я задумал. К тому же мы распространили слух, что готовимся к вылазке против рррллия. До начала выступления даже Рашча, как я считал, не знал, что мы направляемся к Сирку. Все было сделано, чтобы сигнал опасности не достиг Сирка: я хорошо знал, что те, против кого мы выступаем, имеют множество друзей в Караке; они есть, вероятно, даже в рядах идущих за нами. Сутью моего плана была внезапность. Отсюда приглушенный топот лошадей. Отсюда ночной марш. Отсюда тишина, когда мы вышли из леса. Тут мы услышали вой волков Люр. Ведьма соскользнула с лошади и исчезла в зеленой тьме.
Мы остановились, ожидая ее возвращения. Все молчали; вой стих; Люр вернулась и села верхом. Как хорошо обученные собаки, волки разбежались перед нами, принюхиваясь к земле, по которой нам предстояло проехать, безжалостные разведчики, которые не пропустят ни одного шпиона, ни одного беглеца из Сирка или в Сирк.
Я хотел ударить раньше, негодовал из-за задержек, не хотел делиться планом с Тибуром. Но Люр сказала, что, если мы хотим, чтобы Тибур был нам полезен при взятии Сирка, ему следует довериться и что он будет менее опасен, чем если его оставить в неведении и подозрительности. Что ж, это справедливо. И Тибур первоклассный боец, у которого много сильных друзей. Поэтому я рассказал ему, что увидел, когда стоял вместе с Люр у кипящего рва Сирка, — кусты папоротника, тянувшиеся почти сплошной линией по поверхности скалы от леса на нашей стороне над кипящими гейзерами и до самого парапета. Я считал, что они растут в трещине или осыпи, которая образует карниз. По этому карнизу могут пробраться хладнокровные опытные скалолазы, при этом их не будет видно из крепости — и тогда они смогут сделать то, что я задумал.
Глаза Тибура сверкнули, он рассмеялся, как не смеялся с моей встречи с Калкру. Он сделал только одно замечание.
— Первое звено в твоей цепи самое слабое, Двайану.
— Верно. Но оно же выковано там, где цепь защиты Сирка слабее всего.
— Тем не менее не хотел бы я быть этим первым звеном.
Несмотря на все недоверие, я испытал к нему теплое чувство за такую откровенность.
— Благодари богов за свой вес, Ударяющий по наковальне, — сказал я ему. — Не могу представить себе, как ты пробираешься по скале в поисках опоры. Придется выбрать других.
Я взглянул на чертеж, который сделал, чтобы прояснить план.
— Мы должны ударить быстро. Сколько потребуется на подготовку, Люр?
Я вовремя поднял голову, чтобы увидеть быстрый взгляд, которым они обменялись. Но хоть и почувствовал подозрение, оно быстро развеялось. Люр тут же ответила:
— Что касается солдат, то мы могли бы выступить сегодня же. Но я не знаю, сколько потребуется, чтобы найти скалолазов. Их придется испытать. На это потребуется время.
— Сколько, Люр? Мы должны действовать быстро.
— Три дня, пять — я, как смогу, потороплюсь. Больше я не могу обещать.
Пришлось согласиться.
И вот, пять ночей спустя мы двигались к Сирку. В лесу было не темно и не светло, странная полутьма, в которой мы сами превратились в тени. Над нами летали светящиеся мотыльки, они освещали нам дорогу. Повсюду дышала жизнь. Но мы несли с собой смерть.
Оружие солдаты укрыли так, чтобы не выдать себя блеском, острия копий затемнили; нигде у нас не было сверкания металла. На одежде солдат — колесо Люки, чтобы не смешивались друзья и враги после того, как мы ворвемся в Сирк. Люр хотела, чтобы был изображен черный Кракен. Я не разрешил.
Мы достигли места, где нужно было оставить лошадей Здесь наши силы молча разделились. Часть под предводительством Тибура и Рашчи направилась через лес и заросли папоротника на противоположный от подъемного моста край площадки.
С нами осталось несколько десятков дворян, Овадра с обнаженными девушками и сотня солдат. У каждого лук и стрелы в хорошо привязанном на спине колчане. У всех короткие боевые топоры, длинные мечи и кинжалы. У всех длинные веревочные лестницы, которые я приказал изготовить; такие же лестницы я использовал давно, когда приходилось брать города. Были и другие лестницы, длинные и гибкие, но деревянные. Я был вооружен только боевым топором и длинным мечом, Люр и дворяне — метательными молотами и мечами.
Мы крались к водопаду, чей свист с каждым шагом становился все громче.
Неожиданно я остановился, привлек к себе Люр.
— Ведьма, можно ли доверять твоим волкам?
— Можно, Двайану.
— Я думаю, что было бы неплохо отвлечь внимание тех, кто стоит на парапете. Если твои волки повоют, попрыгают и подерутся для отвлечения стражи, это могло бы нам помочь.
Она испустила негромкий зов, похожий на вой волчицы. Почти немедленно рядом показалась голова большого волка, того самого, который приветствовал ее во время нашей первой поездки. Его шерсть встала дыбом, когда он посмотрел на меня. Но он не издал ни звука. Ведьма опустилась рядом с ним на колени, взяла в руки его голову, зашептала. Казалось, они перешептываются. Затем, так же неожиданно, как появился, волк исчез. Люр встала, в ее глазах было волчье выражение.
— Стража получит развлечение.
По спине у меня пробежали мурашки: она все-таки настоящая ведьма. Но я ничего не сказал, и мы двинулись дальше. Подошли к тому месту, с которого я изучал скалу. Раздвинули папоротники и посмотрели в сторону крепости.
Вот что мы увидели. Справа от нас, в двадцати шагах, возвышалась крутая стена утеса, которая, продолжаясь над кипящим потоком, образовывала ближний бастион. Укрытие, в котором мы находились, не продолжалось до самой стены. Между нами и рвом было пространство примерно в двенадцать шагов; здесь горячие брызги уничтожили всю растительность. Отсюда стена крепости на расстоянии хорошего броска копья. Стена и парапет касались утеса, но они не были видны сквозь густую завесу пара. Именно это я имел в виду, когда сказал, что наше слабое звено будет сковано там, где наиболее слаба защита Сирка. В этом углу не было ни одного часового. В этом не было необходимости — они считали, что могут положиться на жару и горячие испарения. Можно ли пересечь поток здесь, в самом горячем месте? Можно ли взобраться по гладкой мокрой скале? Во всей крепости это самое неприступное место, необходимости в страже нет — так считали защитники Сирка. Поэтому это идеальное место для нападения.
Я рассматривал его. На протяжении двухсот шагов ни одного часового. Откуда-то из-за стены виднелся отблеск костра. Он отбрасывал движущиеся тени на каменную насыпь у скальных бастионов; это хорошо, потому что, если мы доберемся до этого убежища, мы сами станем похожи на движущиеся тени. Я поманил Овадру и показал на два скальных выступа, которые должны стать целью обнаженных девушек. Выступы располагались вблизи того места, где утес изгибался под парапетом внутрь, и находились примерно на высоте двадцатикратного роста человека от того места, где я стоял. Овадра подозвала девушек и объяснила им задачу. Они кивнули, глаза их устремились к котлу рва, затем к блестящей вертикальной стене. Я увидел, как некоторые из них вздрогнули. Что ж, нельзя их в этом винить, нет!
Мы отползли обратно и отыскали основание утеса. Здесь было достаточно расселин для закрепления лестниц. Мы размотали веревочные лестницы. Деревянные прислонили к скале. Я показал на карниз, который мог бы стать ключом к Сирку, как мог, посоветовал скалолазам, как лучше действовать. Я знал, что карниз не шире ладони. Но выше и ниже его виднелись небольшие расселины, углубления, там можно зацепиться пальцами рук и ног, потому что там росли папоротники.
Хай! Они храбры, эти стройные девушки! Мы прикрепили к их поясам прочные веревки и будем держать их, когда они полезут вверх. Они взглянули на перемазанные лица и тела друг друга и рассмеялись. Первая взобралась по лестнице, как белка, нашла опору для рук и ног и поползла по стене. Через мгновение она исчезла, черные и зеленые полосы на ее теле смешались с тусклой зеленью и чернотой утеса. Медленно, медленно первая веревка заскользила в моих пальцах.
За ней последовала вторая, потом третья… Я держал в руках шесть веревок. Поднимались другие и вступали на опасную тропу, их веревки держала в своих сильных руках женщина-ведьма.
Хай! Какая странная рыбная ловля! Всей своей волей я старался удержать этих девушек-рыб подальше от воды. Медленно — боги, как медленно! — веревки ползли сквозь мои пальцы. И сквозь пальцы ведьмы… медленно… медленно… но все время вперед.
Теперь первая стройная девушка уже над котлом… Я представил себе, как она прижимается к скользкой скале, ее закрывает поднимающийся из котла пар…
Одна из линий ослабла, потом понеслась стремительно, так, что разрезала кожу ладони… снова ослабла… как будто ушла большая рыба… я почувствовал, как веревка оборвалась… Девушка упала! И теперь ее тело растворяется в котле!
Вторая веревка ослабла, натянулась и лопнула… потом третья… Три погибли!
Я прошептал Люр:
— Погибли три!
— И две! — ответила она. Я увидел, что глаза ее закрыты, но руки, державшие веревки, не дрожали.
Пять стройных девушек! Осталось семь! Люка, поверни свое колесо!
Оставшиеся веревки медленно, со многими остановками продолжали скользить вперед. Четвертая девушка, должно быть, уже миновала ров… она уже перебралась через парапет… она уже укрылась в скалах… сердце билось в горле, я задыхался…
Боги — шестая упала!
— Еще одна! — простонал я, обращаясь к Люр.
— И еще одна! — прошептала она и отбросила одну веревку.
Осталось пять… только пять… Люка, храм тебе в Караке — все тебе, милостивая богиня!
Что это? Рывок веревки, дважды повторенный. Сигнал! Одна пересекла пропасть! Честь и богатство тебе, стройная девушка!..
— Погибли все, кроме одной, Двайану! — прошептала ведьма.
Я снова застонал и посмотрел на нее…
Снова двойной рывок — моя пятая веревка!
Еще одна в безопасности!
— Моя последняя добралась! — шепот Люр.
Три в безопасности! Три прячутся среди скал. Рыбная ловля закончилась. Сирк украл три четверти моих приманок.
Но теперь Сирк на крючке!
Слабость, подобной которой я не знал, расплавила мои кости и мышцы. Лицо Люр белее мела, под глазами черные пятна.
Теперь наша очередь. У упавших стройных девушек скоро может появиться компания.
Я взял веревку у Люр. Дернул. Почувствовал ответный сигнал.
Мы привязали к тонким веревкам более прочные. Когда их подтянули, к их концам мы привязали еще более прочные.
Они поползли прочь от нас… прочь… прочь…
А теперь лестницы — наш мост.
Легкие, но прочные лестницы. Такими их научились сплетать много-много лет назад. На их концах крюки; зацепившись за что-нибудь, они отцепляются с большим трудом.
Мы прикрепили к веревкам концы лестниц. Лестницы поползли от нас через папоротники… в горячее дыхание котла… через него…
Невидимые в этом испарении… невидимые в зеленом сумраке… они ползли все вперед и вперед…
Они в руках трех девушек! Те закрепляют их концы. Под моими руками лестницы натянулись и застыли. Мы закрепили свои концы.
Дорога на Сирк открыта!
Я обернулся к ведьме. Она стояла, глядя куда-то вдаль. В глазах ее горел зеленый волчий огонь. И неожиданно сквозь шипение водопада я расслышал вой ее волков — где-то далеко-далеко.
Она расслабилась, опустила голову, улыбнулась мне…
— Да, я умею разговаривать с волками, Двайану!
Я подошел к лестнице, потянул. Держится прочно.
— Я первый, Люр. Пусть ждут, пока я не доберусь. Затем вы, Дара и Нарал, подниметесь, чтобы защищать мне спину.
Глаза Люр сверкнули.
— Вслед за тобой пойду я. Твои офицеры вслед за мной.
Я обдумал ее слова. Ладно, пусть будет так.
— Как хочешь, Люр. Но не двигайся, пока я не переберусь. Потом пусть Овадра посылает солдат. Овадра, не более десяти одновременно могут находиться на лестнице. Пусть закроют тканью рты и носы. Считай до тридцати — медленно, — прежде чем пустить следующую. Прикрепи мне на спину топор и меч, Люр. Пусть все так же закрепят оружие. Смотрите, как я пользуюсь руками и ногами.
Я вцепился в лестницу, широко расставив руки и ноги. Начал подниматься. Как паук. Медленно, чтобы они научились. Лестница раскачивалась, но слегка; угол подъема удобен для меня.
Вот я над папоротниками. Вот уже на краю потока. Над потоком. Пар завивался вокруг меня. Скрыл меня. Горячее дыхание гейзера высушило пар. Я ничего не видел, кроме перекладины лестницы прямо перед собой…
Слава Люке за это! Если все вокруг меня скрыто, значит, сам я скрыт от окружающих.
Я перебрался через поток. Миновал утес. Теперь я над парапетом. Я спрыгнул с лестницы меж скал — незамеченным. Дернул лестницу. Почувствовал ответный рывок Лестница отяжелела… еще больше… еще…
Я отвязал топор и меч…
— Двайану…
Я обернулся. Это три девушки. Я начал восхвалять их… сдерживая смех. Черная и зеленая краска из-за пара растеклась и образовала чудовищные узоры.
— Дворянство вам, девушки! С этого момента! Зеленый и черный — цвета вашего герба! То, что вы сделали этой ночью, станет легендой в Караке.
Я посмотрел в сторону укреплений. Между ними и нами находилась ровная скальная площадка, покрытая песком, не шире половины полета стрелы. Там у костра стояли два десятка солдат. Большая группа виднелась у парапета на сторону моста. Еще солдаты в дальнем конце парапета; все они смотрят на волков.
Башни подъемного моста спускаются прямо к площадке. Правая башня — глухая стена. В левой большие ворота. Они открыты и не охраняются. Возможно, их охрана — солдаты у костра. Между башнями спускается широкая рампа, подход к началу моста.
Кто-то коснулся моей руки. Рядом со мной стояла Люр. Вслед за ней появились два моих офицера. Затем одна за другой — солдаты. Я попросил их подготовить луки, наложить стрелы. Одна за другой они растворялись в зеленой тьме. Укрывались в тени скал.
Десять человек, двадцать… тридцать… как стрела, шипение потока разорвал крик! Лестница задрожала. Изогнулась. Снова отчаянный крик., лестница провисла…
— Двайану, лестница оборвалась… ай, Овадра…
— Тише, Люр. Они могли услышать крик. Лестница не может оборваться…
— Вытащи ее, Двайану… вытащи ее!
Вместе мы вытащили лестницу. Мы тащили ее, как сеть, и быстро. Неожиданно она совсем полегчала… пробежала в наших руках…
Концы ее были обрезаны ножом или ударом топора.
— Предательство! — сказал я.
— Как это возможно… там Овадра…
Я продвинулся в тени скал.
— Дара, расставь солдат. Пусть Нарал расставит их на дальнем конце. Пусть по сигналу начинают стрелять. По три залпа. Первый по тем, у костра. Второй и третий — по тем у парапета, ближе к башне. Затем за мной. Поняла?
— Поняла, господин.
Приказ передали по линии; я слышал, как натягиваются тетивы.
— Нас меньше, чем мне хотелось бы, Люр, но ничего не поделаешь, придется действовать. Нам теперь не выбраться из Сирка, только с помощью мечей.
— Я знаю. Но я думаю об Овадре… — Голос ее задрожал.
— Она в безопасности. Если бы предателей было много, мы услышали бы звуки боя. Больше не нужно разговаривать, Люр. Мы должны действовать быстро. После третьего залпа ударим по воротам.
Я дал сигнал. Лучники встали. Стрелы полетели в стоявших у огня. Мало кто из них остался в живых. Немедленно второй шквал стрел обрушился на стоявших у башни.
Хай! Прекрасно стреляют! Как падают те! Еще раз…
Свист оперенных стрел! Песня луков! Боги, как хорошо жить снова!
Я выскочил из-за скалы, Люр рядом. За нами побежали женщины-солдаты. Мы устремились к воротам башни. Мы были уже на полпути, когда крепость проснулась.
Послышались крики. Заревели трубы, воздух заполнился звоном бронзовых гонгов, поднимавших по тревоге спящий Сирк. Мы бежали дальше. Рядом падали копья, свистели стрелы. Из других ворот в стене выбегали солдаты, бежали нам наперерез.
Мы уже у двери башни подъемного моста… мы уже в башне!
Но не все. Треть упала под ударами копий и стрел. Мы закрыли прочную дверь. Опустили массивные засовы. И вовремя. В дверь застучали молоты обманутой стражи.
Помещение каменное, большое и пустое. Кроме двери, через которую мы вошли, выходов нет. Я понял причину этого: никто в Сирке не думал о возможности нападения изнутри. Высоко бойницы смотрят на ров, под ними платформы для лучников. У одной стены рычаги, приводящие в движение подъемный мост.
Все это я охватил одним быстрым взглядом. Прыгнул к рычагам и начал поворачивать их. Завертелись колеса.
Мост начал опускаться.
Ведьма поднялась на платформу для лучников, выглянула наружу; поднесла к губам рог, послала через прорезь в стене призыв — сигнал Тибуру и его войску.
Стук в дверь прекратился. Начались сильные ритмичные удары. Удары тарана. Крепкое дерево дрожало от них, засовы скрипели. Люр крикнула мне:
— Мост опущен, Двайану! По нему поднимается Тибур. Становится светлее. Начинается рассвет. Ведут лошадей.
Я выругался.
— Люка, пошли ему разум не топать по мосту на лошади!
— Он делает это! Только он и Рашча, и еще с полдюжины других… остальные спешились… Хай! В них стреляют из бойниц… среди них падают копья… Сирк берет свою дань…
Послышался громовой удар в дверь. Дерево раскололось…
Громовой рев. Крики, вопли боя. Удары меча о меч, свист стрел. И над всем этим хохот Тибура.
Таран больше не бил в дверь.
Я отбросил засовы, приготовил топор, приоткрыл дверь и выглянул.
По рампе от моста бежали солдаты Карака.
Я открыл дверь шире. У основания башни и начала моста лежали мертвые защитники крепости.
Я вышел. Солдаты увидели меня.
— Двайану! — прозвенел их крик.
Из крепости слышались удары большого гонга — предупреждение Сирку.
Сирк больше не спал!

Глава 20. «ТСАНТАВУ, ПРОЩАЙ!»

В Сирке слышался шум, похожий на гудение огромного потревоженного улья. Гремели трубы, били барабаны. Удары множества гонгов отвечали тому единственному, который продолжал бить где-то в сердце захваченной крепости. Теперь через мост устремились женщины — солдаты Карака, пока вся площадь не заполнилась ими.
Кузнец повернул свою лошадь, оказался лицом ко мне.
— Боги, Тибур! Хорошо сделано!
— Не было бы сделано, если бы не ты, Двайану! Ты увидел, ты понял, ты сделал. Мы лишь младшие участники.
Что ж, это правда. Но в этот момент Тибур мне почти нравился. Жизнь моей крови! Не игрушка — повести войска по мосту! Кузнец — солдат! Лишь бы был верен мне — и к Калкру ведьму!
— Очисть крепость, Ударяющий по наковальне! Нам не нужны стрелы в спину.
— Будет сделано, Двайану.
Метлой меча и молота, копья и стрелы крепость была очищена.
Гром гонга замер на половине удара.
В плечо мне уперся носом мой жеребец, он мягко подул мне в ухо.
— Ты не забыл мою лошадь! Руку, Тибур!
— Веди нас, Двайану!
Я прыгнул в седло. Высоко поднял боевой топор, развернул жеребца и поскакал к городу. Я летел, как стрела. Тибур слева от меня, женщина-ведьма справа, солдаты за нами.
Через скальный портал мы ворвались в Сирк.
Живая волна встретила нас, чтобы отбросить назад. Взлетали молоты, рубили топоры, пролетали копья и оперенные стрелы. Моя лошадь споткнулась и с криком упала; ее задние ноги были подрублены. Кто-то схватил меня за плечи, поднял. Мне улыбалась женщина-ведьма. Она отрубила руку, тянувшую меня к груде мертвых. Топором и мечом мы расчистили вокруг себя место. Я вскочил на спину серого жеребца, с которого упал дворянин, ощетинившийся стрелами.
Мы ударились о живую волну. Она подалась, завиваясь вокруг нас.
Вперед и вперед! Рубить топором и колоть мечом! Резать, рубить и пробиваться!
Завивавшаяся волна отброшена. Перед нами лежал Сирк.
Я сдержал лошадь. Сирк лежал перед нами — но не приглашал нас!
Город лежал в углублении между крутыми неприступными черными скалами. Край прохода к городу находился выше городских крыш. Дома начинались на расстоянии полета стрелы. Красивый город. Нет ни цитадели, ни форта, ни храмов, ни дворцов. Только каменные дома, около тысячи, с плоскими крышами, расставленные редко, окруженные садами, между ними широкие улицы, усаженные деревьями. Много газонов. За городом возделанные поля и цветущие сады.
И никакой преграды. Путь открыт.
Слишком открыт!
На крышах домов я увидел блеск оружия. Слышался стук топоров, заглушавший рев труб и барабанный бой.
Хай! Они строят на улицах баррикады из деревьев, готовят нам сотни засад, ожидают, что мы прямо устремимся на них.
Расставляют свои сети прямо на виду у Двайану!
Однако они неплохо владеют тактикой. Это лучшая защита. Я не раз встречался с ней в войнах с варварами. Это значит, что нам придется сражаться за каждый шаг, каждый дом превращается в крепость, стрелы летят в нас с каждой крыши и из каждого окна. В Сирке есть предводитель, который сумел за короткое время так организовать сопротивление. Я почувствовал уважение к этому предводителю, кем бы он ни был. Он избрал единственный возможный путь к победе — если только его противник не знает контрмер.
Я их знал. Мне тяжело досталось это знание.
Сколько сможет предводитель продержать защитников в их тысячах крепостей? Как всегда, в этом опасность такого способа защиты. Каков первоначальный импульс жителей города, в который ворвался враг? Обрушиться на врага, выйдя из своих крепостей, как это делают муравьи или пчелы. Не часто находится достаточно сильный вождь, способный удержать их от этого. Если каждый дом Сирка останется связанным с другими, останется активной частью целого, Сирк непобедим. Но если их начнут отсекать один за другим? Изолировать? Отрезать от предводителя?
Хай! Тогда в отчаянии они поползут из всех щелей! Их погонит ярость и отчаяние, вытянет, как на веревках. Они выбегут — убивать и быть убитыми. Утес обрушится — камень за камнем. Печенье будет съедено нападающими — крошка за крошкой.
Я разделил наших солдат и одну часть послал против Сирка небольшими отрядами с приказом разойтись по городу и использовать любые укрытия. Они должны взять любой ценой крайние дома, стрелять в окна и по крышам, взламывать двери. Другие будут нападать на соседние дома, но они не должны далеко отходить друг от друга и не углубляться в город.
Я набрасывал на Сирк сеть и не хотел, чтобы ее ячейки были разорваны.
Уже наступил день.
Солдаты двинулись вперед. Я видел, как вверх и вниз устремляются стрелы, свистя при этом как змеи. Слышал, как стучат топоры о двери.
Клянусь Люкой! Вот на одной крыше появился флаг Карака! Еще один.
Шум в Сирке становился громче, в нем слышались ноты безумия. Хай! Я знал, что они долго не выдержат. И я узнал этот звук. Скоро он станет почти непереносим. Его издают люди в отчаянии!
Хай! Скоро они выскочат…
Тибур бранился рядом со мной. Я взглянул на Люр: она дрожала. Солдаты шумели, они рвались в бой. Я видел их голубые глаза, твердые и холодные, их лица под шлемами — лица не женщин, а юных воинов… тот, кто ждет от них женского милосердия, проснется в холодном поту.
— Клянусь Зардой! Битва кончится прежде, чем мы сможем обнажить лезвие!
Я рассмеялся.
— Терпение, Тибур! Терпение — наше лучшее оружие. И Сирка тоже, если бы они знали это. Пусть они первыми утратят это оружие.
Шум становился громче. В начале улицы появилось с полсотни солдат Карака, они сражались против большего числа защитников Сирка, которых становилось все больше, они выбегали из домов и с перекрестных улиц осажденного города.
Этого момента я и ждал!
Я отдал приказ. Издал воинский клич. Мы двинулись на них. Наши солдаты расступились, пропустили нас и смешались с теми, кто шел за нами. Мы ударили в защитников Сирка. Они отступали, но при этом отчаянно сражались, и многие седла дворян опустели, и многие лошади бегали без всадников, когда мы преодолели первую баррикаду.
Хай! Но как они сражались за торопливо поваленными деревьями — женщины, мужчины и дети, едва способные согнуть лук или поднять меч!
Теперь солдаты Карака начали нападать на них с боков; солдаты Карака стреляли в них с крыш домов, которые они покинули; мы сражались с Сирком, как он планировал сражаться с нами. И те, кто противостоял нам, скоро отступили, побежали, и мы были на баррикаде. Сражаясь, мы добрались до сердца Сирка — большой красивой площади, на которой били фонтаны и цвели цветы. Брызги фонтанов стали алыми, и когда мы уходили с площади, на ней не осталось цветов.
Мы заплатили здесь тяжелую дань. Половина дворян была убита. Копье ударило меня в шлем и чуть не свалило с лошади. Я ехал без шлема, весь в крови, кричал, с меча капала кровь. Нарал и Дара были ранены, но по-прежнему защищали мою спину. Ведьма, Кузнец и его приближенные оставались невредимы.
Послышался топот копыт. На нас устремилась волна всадников. Мы поскакали им навстречу. Мы столкнулись, как две волны. Слились. Смешались. Засверкали мечи. Ударили молоты. Загремели топоры. Хай! Теперь рукопашная — вот это я знаю и люблю больше всего!
Закружился безумный водоворот. Я взглянул направо и увидел, что ведьму отделили от меня. Тибура не было видно. Что ж, они, несомненно, постоят за себя, где бы ни были.
Направо и налево взмахивал я мечом. Передо мной, перед нападавшими на меня, над шлемами солдат Карака, разделявших нас, появилось смуглое лицо… смуглое лицо, с него на меня напряженно смотрели глаза… все время на меня… все время… Рядом с этим человеком другой, стройная фигура… Карие глаза этого устремлены тоже на меня… В них ненависть, а в черных понимание и печаль.
Черные глаза и карие глаза затронули что-то глубоко-глубоко во мне… Они напоминали о чем-то… звали меня… будили что-то спящее.
Я услышал собственный голос, отдававший приказ прекратить схватку; все боевые крики поблизости стихли. Солдаты Сирка и Карака стояли молча, удивленно глядя на меня. Я тронул лошадь, поехал между телами, пристально глядя в черные глаза.
Странно, почему я опустил меч… почему я так стою… почему печаль в этих глазах разрывает мне сердце…
Человек со смуглым лицом произнес два слова:
— Лейф!.. Дегатага!
Дегатага!..
То, что спало, проснулось, устремилось наружу, раскачивая мозг… разрывая его… потрясая каждый нерв…
Я услышал крик — голос ведьмы.
Через кольцо солдат пронеслась лошадь. На ней Рашча, зубы оскалены, холодные глаза глядят в мои. Он поднял руку. В ней сверкнул кинжал и погрузился в спину того, кто назвал меня Дегатага!
Назвал меня…
Боже, я его знаю!
Тсантаву! Джим!
Теперь то, что спало, полностью проснулось… мой мозг принадлежал ему… это я сам… Двайану забыт!
Я бросил лошадь вперед.
Рашча готов был нанести второй удар — всадник с карими глазами размахивал перед ним мечом, а Джим падал, сползал по боку своей лошади.
Я перехватил руку Рашчи прежде, чем он смог ударить снова. Схватил его руку, загнул назад, услышал, как треснула кость. Рашча завыл, как волк.
Молот пролетел рядом с моей головой, промахнувшись на волос. Я увидел, как Тибур возвращает его за ремень.
Я наклонился, вырвал Рашчу из седла. Его здоровая рука схватила меня за горло. Я перехватил эту руку и загнул ее назад. И тоже сломал.
Лошадь моя споткнулась. Одной рукой держа Рашчу за горло, другой сжимая его, я упал на него. Извернулся и бросил его себе на колено. Моя рука переместилась с горла на грудь. Левая нога зажала его.
Быстрый удар сверху вниз — звук как от сломанной хворостины. Ломающий Спины больше ничего не сломает. Его собственная спина сломана.
Я вскочил на ноги. Посмотрел в лицо всадника с карими глазами…
Эвали!..
Я закричал:
— Эвали!
Неожиданно битва вокруг меня разгорелась заново. Эвали повернулась, чтобы отбить нападение. Ее закрыли широкие плечи Тибура… он стащил ее с лошади… в левой руке его что-то сверкнуло… полетело ко мне…
Я бросился в сторону — недостаточно быстро…
Что-то ударило меня по голове. Я опустился на четвереньки, слепой и глухой. Потом услышал смех Тибура, пытался побороть слепоту и головокружение, чувствовал, как кровь струится по лицу…
Прижавшись к земле, раскачиваясь на коленях, слышал, как битва прошумела надо мной и ушла в сторону.
Головокружение прошло. Слепота миновала. Я по-прежнему стоял на четвереньках. Подо мной тело человека… человека, чьи черные глаза смотрели на меня с пониманием… с любовью.
Я почувствовал прикосновение к плечу, с трудом поднял голову. Это Дара.
— Волосок между жизнью и смертью, господин. Выпей это.
Она поднесла к моим губам флакон. Горькая горячая жидкость пробежала по внутренностям, придала устойчивости, силы. Теперь я видел вокруг себя кольцо женщин-солдат, меня охраняли… за ними еще одно кольцо, на лошадях.
— Ты меня слышишь, Лейф? У меня мало времени…
Я наклонился.
— Джим! Джим! О боже, зачем ты пришел сюда? Возьми меч и убей меня!
Он взял меня за руку, сжал ее.
— Не будь дураком, Лейф! Ты не виноват… спаси Эвали!
— Я спасу тебя, Тсантаву, унесу отсюда…
— Заткнись и слушай. Со мной кончено, Лейф, я это знаю. Кинжал пробил кольчугу и погрузился в легкие… Я истекаю кровью… внутри… дьявол, Лейф! Не воспринимай слишком тяжело… Это могло произойти на войне… В любое время… Не твоя вина…
Меня душило рыдание, слезы смешались с кровью на лице.
— Я убил его, Джим, я убил его!
— Я знаю, Лейф… отличная работа… Я видел… я кое-что должен сказать тебе… — Голос его стих.
Я поднес к его губам флакон… это вернуло его к жизни…
— Сейчас… Эвали… тебя ненавидит! Спаси ее… Лейф… что бы она ни сделала. Послушай. Через малый народ из Сирка нам передали сообщение, что ты хочешь тут с нами встретиться. Что ты изображаешь из себя Двайану… Что ты только делаешь вид, что ничего, кроме Двайану, не помнишь… чтобы устранить подозрения и захватить власть… Ты собираешься ускользнуть… прийти в Сирк и повести нас против Карака. Ты хочешь, чтобы я был рядом с тобой… тебе нужна Эвали, чтобы убедить пигмеев…
— Я ничего не посылал тебе, Джим! — простонал я.
— Я знаю — теперь… Но тогда мы поверили… Ты спас Шри от волков и бросил вызов ведьме…
— Джим, сколько времени прошло между спасением Шри и этим лживым посланием?
— Два дня… Но какое это имеет значение? Я рассказал Эвали… что с тобой… снова и снова рассказывал ей твою историю… Она не поняла… но поверила мне… Еще немного, Лейф… я ухожу…
И опять жгучая жидкость оживила его.
— Мы добрались до Сирка… два дня назад… перебрались через реку со Шри и двадцатью пигмеями… было легко… слишком легко… волки не выли, хотя я знал, что они следят за нами… выслеживают нас… и не только они… Мы ждали… потом началось нападение… и я понял, что мы в ловушке… Как вы перебрались через гейзеры?.. Неважно… но… Эвали считает, что ты послал сообщение… что ты… предатель…
Глаза его закрылись. Руки были холодны, холодны.
— Тсантаву, брат, не верь! Тсантаву, вернись, поговори со мной…
Его глаза открылись, я с трудом расслышал…
— Ты не Двайану… Лейф? Не будешь им… никогда?
— Нет, Тсантаву… не покидай меня!
— Наклони… голову… ближе, Лейф… спаси Эвали…
Голос его звучал все слабее.
— Прощай… Дегатага… не вини себя…
Тень прежней сардонической улыбки пробежала по его бледному лицу.
— Ты не выбирал… своих проклятых… предков!.. Не повезло… Нам было хорошо… вместе… Спаси… Эвали…
Из его рта полилась кровь. Джим умер… умер!
Тсантаву больше нет!

КНИГА ЛЕЙФА 

Глава 21. ВОЗВРАЩЕНИЕ В КАРАК

Я склонился к Джиму и поцеловал его в лоб. Встал. Я онемел от горя. Но под немотой кипел мучительный гнев, мучительный ужас. Смертоносный гнев против ведьмы и Кузнеца — ужас перед самим собой, ужас перед… Двайану!
Нужно найти Тибура и ведьму — но сначала нужно сделать кое-что еще. Они и Эвали могут подождать.
— Дара, пусть его поднимут. Отнесите его в один из домов.
Я пошел вслед за солдатами, уносившими тело Джима. Сражение продолжалось, но далеко от нас. А вокруг нас только мертвые. Я решил, что последние очаги сопротивления Сирка находятся в конце долины.
Дара, Нарал, я и с полдюжины солдат прошли в сломанные двери того, что еще вчера было уютным домом. В центре его находился небольшой зал с колоннами. Остальные солдаты остались снаружи, охраняя вход. Я приказал снести в зал стулья, кровати и все, что может гореть, и сложить все это в погребальный костер. Дара сказала:
— Господин, позволь перевязать твои раны.
Я сел и размышлял, пока она омывала рану у меня на голове жгучим вином. Мозг мой по-прежнему странно застыл, но работал четко. Я Лейф Ленгдон. Двайану больше не хозяин моего мозга — и никогда не будет. Но он жив. Он живет как часть меня. Шок от появления Джима растворил Двайану в Лейфе Ленгдоне. Как будто два противоположных течения слились; как будто соединились две капли; как будто сплавились два металла.
Кристально ясно помнил я все, что видел и слышал, и думал с того момента, как был сброшен с моста Нансур. И кристально ясно, болезненно ясно помнил все, что происходило до того. Двайану не умер, нет! Он часть меня, и теперь я несравненно сильнее. Я могу использовать его, его силу, его мудрость — но он не может использовать меня. Я во главе. Я хозяин.
И я думал, сидя здесь, что, если хочу спасти Эвали, если хочу совершить и другой поступок, который обязан совершить, пусть даже придется умереть, внешне я должен оставаться Двайану. В этом моя власть. Нелегко объяснить происшедшее со мной превращение моим солдатам. Они верили в Двайану и следовали за мной как за Двайану. Если даже Эвали, знавшая меня как Лейфа, любившая меня как Лейфа, слышавшая объяснения Джима, — даже если она не смогла понять, как могут понять остальные? Нет, они не должны заметить перемены.
Я ощупал голову. Порез глубокий и длинный; очевидно, только крепкий череп спас меня.
— Дара, кто нанес эту рану?
— Тибур, господин.
— Он пытался убить меня… Почему он не закончил?
— Левая рука Тибура всегда приносила смерть. Он считал, что не может промахнуться. Он увидел, что ты упал, и решил, что ты мертв.
— А смерть прошла на расстоянии волоса. И если бы кто-то не оттолкнул меня… Это была ты, Дара?
— Я, Двайану. Я видела, как он поднял руку, поняла, что последует. Бросилась тебе в ноги, чтобы он меня не видел.
— Ты боишься Тибура?
— Нет, я не хотела, чтобы он знал, что промахнулся.
— Почему?
— Чтобы у тебя было больше возможности убить Тибура, господин. Твоя сила уменьшилась со смертью твоего друга.
Я пристально посмотрел на своего смелого офицера. Что она знает? Выясню позже. Я посмотрел на костер. Он был почти готов.
— А что он метнул, Дара?
Она достала из-за пояса любопытное орудие, подобного которому я никогда не видел. Конец его был заострен, как кинжал с четырьмя острыми, как бритва, ребрами. Металлическая рукоять, круглая, похожая на древко маленького копья. Весило оружие около пяти фунтов. Металл, из которого оно изготовлено, я не узнал: плотнее, тяжелее, чем лучшая сталь. В сущности, это метательный нож. Ни одна кольчуга не выдержала бы удара этого острия, да еще брошенного с силой Кузнеца. Дара взяла его у меня и потянула за короткое древко. Немедленно острые ребра растопырились, как ножи. На конце каждого ребра острая колючка. Дьявольское оружие! Его невозможно извлечь, только вырезать, а если потянешь, высвобождаются эти ребра и еще глубже впиваются в тело. Я взял оружие удары и спрятал его за пояс. Если раньше у меня и были сомнения, как поступить с Тибуром, теперь никаких сомнений не было.
Погребальный костер закончен. Я взял Джима и положил его наверх. Поцеловал его глаза, вложил в мертвую руку меч. Снял висевшие на стенах богатые ковры и накрыл его. Ударил по огниву и поднес огонь к костру. Сухое смолистое дерево быстро занялось. Я смотрел, как пламя и дым сомкнулись над Джимом.
Потом с сухими глазами, но со смертью в сердце вышел из дома.
Сирк пал, и грабеж был в полном разгаре. Повсюду из разграбленных домов поднимался дым. Прошел отряд солдат, подгоняя пленных — около четырех десятков, все женщины и дети, некоторые ранены. Потом я понял, что те, кого я принял за детей, на самом деле золотые пигмеи. Увидев меня, солдаты остановились, изумленно застыли.
Неожиданно один из них крикнул: «Двайану! Двайану жив!». Все подняли мечи в приветствии, послышался крик. — «Двайану!».
Я подозвал командира.
— Вы считали, что Двайану умер?
— Так нам сказали, господин.
— А сказали ли, кто меня убил?
Женщина заколебалась.
— Говорят, Тибур… случайно… он метнул оружие в предводителя Сирка, который угрожал тебе… и попал в тебя… и что твое тело унесли защитники Сирка… не знаю…
— Довольно. Иди с пленными в Карак Не мешкай и никому не рассказывай, что встретила меня. Это приказ. Я хочу, чтобы пока меня считали умершим.
Солдаты странно переглянулись, отсалютовали и ушли. Желтые глаза пигмеев, полные ядовитой ненависти, не отрывались от меня, пока не скрылись из виду. Значит, так все им представили! Хай! Они меня боятся, иначе бы не стали рассказывать о случайной смерти. Я неожиданно принял решение. Нет смысла отыскивать Тибура в Сирке. Меня увидят, и Тибур и ведьма узнают, что я жив. Они должны прийти ко мне, ни о чем не подозревая. Из Сирка ведет только один выход — через мост. Здесь я буду ждать их. Я повернулся к Даре.
— Мы идем к мосту, но не по этой дороге. Пойдем боковыми тропами, пока не доберемся до утесов.
Они повернули лошадей, и я впервые осознал, что весь мой маленький отряд — всадники. Это моя стража, многие из них были пешими, но теперь все на лошадях, а на многих седлах — цвета дворян, сопровождавших меня, Тибура и ведьму в походе на Сирк. Нарал, видя мое замешательство и поняв его причину, сказала, как всегда, вызывающе:
— Это наиболее преданные, Двайану. Лошади были свободны, а некоторых мы сделали такими. Сторонники Тибура — не допускай больше ошибок в их оценке.
Я ничего не отвечал, пока мы не отъехали от горящего дома и не углубились в боковую улицу Потом попросил.
— Дара, Нарал, отъедем на минуту.
Когда мы отъехали от остальных, я сказал:
— Я вам обязан жизнью, особенно тебе, Дара. Все, что могу вам дать, ваше. А от вас прошу только одного — правды.
— Двайану, ты ее услышишь.
— Почему Тибур захотел убить меня?
Нарал сухо ответила:
— Не только Кузнец хотел тебя убить, Двайану.
— Кто еще, Нарал?
— Люр… и большинство дворян.
— Но почему? Разве я не взял для них Сирк?
— Ты стал слишком силен, Двайану. Люр и Тибур никогда не согласятся на второе место… или третье… или ни на какое вообще.
— Но у них была возможность и раньше.
— Но тогда ты бы не взял для них Сирк, — сказала Дара.
Нарал негодующе заявила:
— Двайану, ты играешь с нами. Ты знаешь, как и мы… лучше нас… их мотивы. Ты пришел сюда с другом, которого мы оставили на погребальном костре. Все это знают. И если должен был умереть ты, то и он тоже. Он не должен был жить, не должен был уйти и, может, вернуться с другими сюда… потому что я знаю, да и другие тоже, что жизнь существует не только здесь… что Калкру не принадлежит верховная власть над миром, как говорят нам дворяне. И вот в Сирке ты и твой друг. И не только вы, но и смуглая девушка. А ее пленение или смерть могли подорвать дух малого народа и привести его под владычество Карака. Вы все втроем — вместе! Двайану, именно тут они и должны были ударить. И Люр и Тибур так и сделали: убили твоего друга, думают, что убили тебя, и захватили смуглую девушку.
— А если я убью Тибура, Нарал?
— Тогда начнется война. И ты должен хорошо охранять себя, потому что большинство дворян тебя ненавидит, Двайану. Им сказали, что ты против старых обычаев, что ты хочешь унизить их и поднять народ. Даже собираешься положить конец жертвоприношениям…
Она украдкой взглянула на меня.
— А если это правда?
— Большинство солдат с тобой, Двайану. Если это правда, с тобой будет весь народ. Но у Тибура есть друзья, даже среди солдат. И Люр тоже не сбрасывай со счета.
Она злобно дернула повод лошади.
— Лучше убей и Люр, пока намерен мстить, Двайану.
Я не ответил на это. Мы молча ехали по улице. Всюду мертвецы, взломанные дома. Мы выехали из города и направились по узкой равнине к щели между утесами. На дороге никого не было, поэтому мы въехали в щель незамеченными. Из нее вышли на площадь перед крепостью. Тут было множество солдат — а также пленники. Я ехал в середине своего отряда, пригнувшись к спине лошади. Дара грубо перевязала мою голову. Повязка и шлем скрывали мои светлые волосы. Всюду была сумятица, и я проехал незамеченным. Подъехал прямо ко входу в башню, в которой мы скрывались, когда Карак штурмовал мост. Соскочил с лошади, полуприкрыл дверь. Мои женщины собрались снаружи у двери. Вряд ли им помешают. Я сел в ожидании Тибура.
Ждать было трудно. Лицо Джима над лагерным костром, лицо Джима, улыбающееся мне из траншеи. Лицо Джима  над моим, когда я лежал во мху на земле миража… лицо Джима под моим на улице Сирка…
Тсантаву! Ай, Тсантаву! И ты считал, что из леса может прийти только красота!
Эвали? Что мне Эвали в этом аду изо льда и раскаленного гнева?
«Спаси Эвали!» — просил Джим. Что ж, я спасу Эвали! Но, помимо этого, она для меня не больше… чем ведьма… ну, может, немного больше… но сначала нужно свести счет с ведьмой… Пока мне не до Эвали…
Лицо Джима… всегда лицо Джима… плывет передо мной…
Я услышал шепот:
— Двайану, Тибур приближается!
— Люр с ним, Дара?
— Нет… только группа дворян. Он смеется. Везет в седле смуглую девушку.
— Далеко ли он, Дара?
— На расстоянии полета стрелы. Он едет медленно.
— Когда я выеду, сомкнитесь за мной. Схватка будет между мною и Тибуром. Не думаю, чтобы его сопровождающие вмешались. Но если они вмешаются…
Нарал рассмеялась.
— Если они вмешаются, мы вцепимся им в глотки, Двайану. Я бы хотела свести счеты с одним-двумя друзьями Тибура. Просим только об одном: не трать ни слов, ни времени на Тибура. Убей его быстро. Клянусь богами, если он убьет тебя, то нас, всех, кого он захватит, ждет кипящий котел или нож.
— Я убью его, Нарал.
Я медленно открыл большую дверь. Теперь я видел Тибура, его лошадь вступала на конец моста. На луке его седла была Эвали. Тело ее свисает, черно-синие волосы распущены и скрывают лицо, как вуалью. Руки связаны за спиной, их держит Тибур одной рукой. Вокруг и за ним два десятка приближенных — дворяне, большинство из них мужчины. Я заметил, что среди охраны и гарнизона ведьмы мало мужчин, а Кузнец предпочитал их в качестве друзей и личной охраны. Его голова и плечи повернуты к ним, я ясно различал его торжествующий голос и смех. Площадь почти опустела. Интересно, где теперь ведьма.
Тибур приближался.
— Готовы, Дара… Нарал?
— Готовы, господин!
Я распахнул дверь. Поскакал к Тибуру, склонив голову, мое маленькое войско за мной. Прямо перед ним я поднял голову, лицо мое оказалось рядом с его лицом.
Все тело Тибура напряглось, глаза глядели в мои, челюсть отвисла. Я знал, что его сопровождающие в таком же оцепенении. Прежде чем Кузнец смог очнуться от паралича, я выхватил из его рук Эвали и передал ее Даре.
Поднес меч к горлу Тибура. Я не предупреждал его. Не время для рыцарства. Дважды он предательски пытался убить меня. Нужно кончать быстро.
И хоть мой удар был быстр, Кузнец оказался быстрее. Он отпрянул назад, упал с лошади, но приземлился, как кошка, на ноги. Я был на земле прежде, чем он смог поднять свой большой молот. Я снова попытался ударить его по горлу. Он отразил удар молотом. И тут безумный гнев овладел им. Молот со звоном упал на камень. Тибур с воем бросился на меня. Он обхватил меня руками, прижал мои руки к бокам, как живыми стальными лентами. Ногами он пытался свалить меня. Зубы его были оскалены, как у бешеного волка, он пытался добраться зубами до моего горла.
Ребра мои трещали под усиливающейся хваткой Тибура. Легкие работали с напряжением, зрение затуманилось. Я дергался и извивался в попытках освободиться, отодвинуться от горячего рта и ищущих зубов. Вокруг я слышал крики, слышал и смутно видел топчущихся лошадей. Скрюченные пальцы моей левой руки коснулись пояса… нащупали там что-то… что-то похожее на древко копья…
Дьявольское орудие Тибура!
Неожиданно я обвис в объятиях Тибура. Взревел его смех, хриплый от торжества. И на мгновение он разжал руки.
Этой доли секунды мне хватило. Я собрал все силы и вырвался. Прежде чем он смог схватить меня снова, моя рука метнулась за пояс и схватила рукоятку.
Я выхватил оружие и всадил его в горло Тибура, как раз под челюстью. И дернул за рукоять. Открывшиеся острые ребра разрезали артерии и мышцы. Ревущий хохот Тибура сменился отвратительным бульканьем. Руки его ухватились за рукоять, дернули ее… вырвали…
Кровь хлынула из разрубленного горла. Колени Тибура подогнулись, он покачнулся и упал у моих ног… задыхаясь… руки его слабо дергались…
Я стоял, хватая ртом воздух, кровь шумела в ушах.
— Выпей, господин!
Я посмотрел на Дару. Она протягивала мне мех с вином. Я взял его дрожащими руками и отпил. Хорошее вино меня подстегнуло. Неожиданно я отвел мех от губ.
— Смуглая девушка рррллия… Эвали. Она не с тобой.
— Она здесь. Я посадила ее на другую лошадь. Была схватка, господин.
Я посмотрел в лицо Эвали. Она смотрела на меня холодным, непримиримым взглядом.
— Вымой лицо остатками вина, господин. Ты сейчас не подходящее зрелище для нежной девушки.
Я провел рукой по лицу, она стала красной от крови.
— Кровь Тибура, Двайану, слава богам!
Дара подвела мою лошадь. В седле я почувствовал себя лучше. Взглянул на Тибура. Пальцы его еще слабо дергались. Осмотрелся. На краю моста группа лучников Карака. Они подняли в приветствии луки.
— Двайану! Да здравствует Двайану!
Мое войско казалось странно маленьким. Я позвал:
— Нарал!
— Погибла, Двайану. Я говорила, была схватка.
— Кто ее убил?
— Неважно. Я его убила. А остатки эскорта Тибура бежали. Что теперь, господин?
— Подождем Люр.
— Нам ждать недолго: вон она едет.
Послышались звуки рога. Я повернулся и увидел скачущую по площади ведьму. Ее рыжие пряди развевались, меч покраснел, она была почти так же вымазана кровью, как я. С ней ехали несколько ее женщин и половина ее дворян.
Я ждал ее. Она остановила лошадь, осмотрела меня блестящими глазами.
Мне следовало убить ее, как Тибура. Я должен был ненавидеть ее. Но я обнаружил, что не могу ее ненавидеть. Всю ненависть я истратил на Тибура. Нет, я не ненавидел ее.
Она слегка улыбнулась.
— Тебя трудно убить, Желтоволосый!
— Двайану, ведьма.
Она полупрезрительно взглянула на меня.
— Ты больше не Двайану!
— Попробуй в этом убедить солдат, Люр.
— О, я знаю, — сказала она и взглянула на Тибура. — Значит, ты убил Кузнеца. Что ж, по крайней мере, ты все еще мужчина.
— Убил для тебя, Люр, — насмехался я. — Разве я не обещал тебе?
Она не ответила, только спросила, как перед этим Дара:
— А что теперь?
— Подождем, пока не опустошим Сирк. Потом поедем в Карак, ты рядом со мной. Мне не нравится, когда ты у меня за спиной, ведьма.
Она спокойно поговорила со своими женщинами, потом сидела, склонив голову, думая, ни слова не говоря мне.
Я прошептал Даре:
— Можно доверять лучникам?
Она кивнула.
— Попроси их подождать и идти с нами. Пусть оттащат куда-нибудь тело Тибура.
С полчаса шли солдаты, с пленниками, со скотом, лошадьми и другой добычей. Проскакал небольшой отряд дворян. Они остановились, заговорили, но по моему слову и кивку Люр проехали по мосту. Большинство дворян при виде меня казалось встревоженным; солдаты приветствовали меня радостно.
Последний небольшой отряд выехал их расщелины, ведущей в Сирк. Я искал Шри, но его не было, и я решил, что его отвели в Карак с пленными раньше. А может, он убит.
— Идем, — сказал я ведьме. — Пусть твои женщины едут перед нами.
Я подъехал к Эвали, снял ее с седла и посадил перед собой. Она не сопротивлялась, но я почувствовал, как она отстраняется. Я понимал, о чем она думает, она сменила Тибура на другого хозяина, она всего лишь военная добыча. Если бы я не так устал, вероятно, мне было бы больно. Но мой мозг слишком устал, чтобы реагировать на это.
Мы проехали по мосту над вьющимися парами рва. Мы находились на полпути к лесу, когда ведьма откинула голову и послала долгий воющий зов. Из папоротников выскочили белые волки Я приказал лучникам приготовить луки. Люр покачала головой.
— Незачем стрелять в них. Они идут в Сирк. Они заслужили награду.
Белые волки устремились к мосту, пробежали по нему, исчезли.
— Я тоже выполняю свои обещания, — сказала ведьма.
Мы поехали через лес в Карак

Глава 22. ВОРОТА КАЛКРУ

Мы были близко к Караку, когда начали бить барабаны малого народа.
Меня все более охватывала свинцовая усталость. Я старался не уснуть. Какое-то отношение к этому имел удар Тибура, но я испытал и другие удары, к тому же я ничего не ел с утра. Я не в состоянии был думать, тем более планировать, что нужно сделать по прибытии в Карак.
Барабаны малого народа разогнали мою усталость, я пришел в себя. Вначале они ударили, как гром над белой рекой. После этого они забили в медленном, постоянном ритме, полном непримиримой угрозы. Как будто смерть встала у пустых могил и наступила на них, прежде чем подойти ближе к нам.
При первых же звуках Эвали выпрямилась, напряженно слушала каждым нервом. Я сдержал лошадь и заметил, что ведьма тоже остановилась и прислушивается с напряжением, не меньшим, чем у Эвали. Что-то невыразимо тревожное было в этом монотонном бое. Что-то в нем было выходящее за пределы человеческого опыта, нечто более древнее, чем человек Как будто в унисон бились тысячи сердец, единым неизменным ритмом… безжалостным, неумолимым… он захватывал все новые и новые пространства… распространялся, расширялся… и вот они уже бьют повсюду вдоль белой Нанбу.
Я обратился к Люр:
— Я думаю, это последнее мое обещание, ведьма. Я убил Йодина, отдал тебе Сирк, убил Тибура — и вот твоя война с рррллия.
Я не подумал о том, как это прозвучит для Эвали. Она повернулась и бросила на меня долгий презрительный взгляд. А Люр она сказала холодно на ломаном уйгурском:
— Это война. Разве ты не ожидала этого, когда захватила меня? Война, пока мой народ не освободит меня. Лучше обращайтесь со мной осторожнее.
Люр потеряла контроль над собой, вырвался долго сдерживаемый гнев.
— Отлично! Мы сотрем твоих желтых псов с лица земли раз и навсегда. С тебя сдерут кожу или выкупают в котле — или отдадут Калкру. Выиграют твои псы или проиграют, от тебя мало что останется. С тобой поступят, как я захочу.
— Нет, — сказал я, — как я захочу, Люр.
Голубые глаза сверкнули. А карие глаза смотрели на меня все с тем же презрением.
— Дай мне лошадь. Мне не нравится твое прикосновение… Двайану.
— Тем не менее ты поедешь со мной, Эвали.
Мы въехали в Карак. Барабаны били то громко, то тихо. Но все с тем же неизменным безжалостным ритмом. Он поднимался и падал, поднимался и падал. Как смерть, шагающая по пустым могилам — то тяжело, то легко.
На улицах было много народу. Все смотрели на Эвали и перешептывались. Не было ни приветственных криков, ни веселья. Все казались подавленными, испуганными. Я понял, что они так напряженно вслушиваются в бой барабанов, что едва воспринимают нас. Теперь барабаны звучали ближе. Я слышал их звуки прямо с противоположного берега реки. И язык говорящих барабанов покрывал все остальные звуки. Он повторял И повторял:
— Э-ва-ли! Э-ва-ли!
Мы въехали на площадь перед черной крепостью. Тут я остановился.
— Мир, Люр.
Она бросила насмешливый взгляд на Эвали.
— Мир! А зачем тебе теперь мир между нами, Двайану?
Я спокойно ответил:
— Я устал от кровопролития. Среди пленных есть рррллия. Прикажем привести их сюда, чтобы они могли поговорить с Эвали и с нами двумя. Потом часть их отпустим и отправим через Нанбу с посланием, что мы не причиним вреда Эвали. Попросим рррллия прислать наутро посольство для переговоров о постоянном мире. Если договоримся, они смогут забрать с собой Эвали целой и невредимой.
Она, улыбаясь, ответила:
— Значит, Двайану боится карликов?
Я повторил:
— Я устал от кровопролития.
— Боже мой! — вздохнула она. — Я не единожды слышала, как Двайану хвастает, что всегда выполняет обещания, — и поэтому он получил плату авансом. Боже мой, как изменился Двайану!
Она ужалила меня, но я сумел сдержать гнев; я сказал:
— Если ты не согласна, Люр, я сам отдам приказ. Но тогда наш город будет осажден и станет легкой добычей врага.
Она обдумала мои слова.
— Значит, ты не хочешь войны с маленькими желтыми псами? И считаешь, что, если мы вернем им девушку, войны не будет? Тогда зачем ждать? Почему не отправить обратно всех пленников? Отведи их на Нансур, начни переговоры с карликами. Барабанный разговор быстро решит дело — если ты прав. И тогда в эту ночь барабаны не будут нарушать твой сон.
Верно. Но я ощутил в ее словах угрозу. Правда заключалась в том, что я не хотел отправлять Эвали назад. Я знал, что, если она уйдет, у меня никогда не будет шанса оправдаться в ее глазах, сломать ее недоверие, вернуть веру в то, что я Лейф, которого она любит. Если выиграю время, смогу добиться этого. И ведьма тоже знает это.
— Не следует торопиться, Люр, — вежливо сказал я. — Они подумают, что мы их боимся; ведь ты тоже так решила. Для заключения такого договора нужно что-то большее, чем торопливые сообщения барабанов. Нет, задержим девушку как заложника, пока не договоримся об условиях.
Она склонила голову, думая, потом посмотрела на меня ясными глазами и улыбнулась.
— Ты прав, Двайану. Я пошлю за пленниками, как только смою с себя грязь Сирка. Их приведут к тебе. Тем временем я сделаю больше. Я пошлю сообщение карликам на Нансуре, что скоро их товарищи прибудут туда с посланием. Это, по крайней мере, даст нам время. А время нам необходимо — нам обоим.
Я пристально взглянул на нее. Она рассмеялась и пришпорила свою лошадь. Я проехал за ней через ворота на большую огражденную площадь. Она была заполнена солдатами и пленниками. Здесь барабаны звучали громче. Казалось, барабаны, невидимые, бьют в самом городе. Солдаты были явно обеспокоены, пленники возбуждены и вели себя вызывающе.
Пройдя в крепость, я собрал офицеров, не принимавших участия в нападении на Сирк, и приказал усилить охрану стен, выходящих на мост Нансур. Приказал отдать сигнал тревоги, который приведет к нам солдат с внешних постов и окружающих ферм. Приказал усилить охрану городских ворот и передать всем желающим укрыться в городе, что они могут это сделать, но только до наступления сумерек. Оставался час до наступления ночи.
Так что они успеют. Все это я сделал на случай, если наше предложение будет отвергнуто. Если его отвергнут, я не желаю участвовать в кровопролитии в Караке, которое будет сопровождать осаду, пока мне не удастся убедить малый народ в своей доброй воле. Или убедить Эвали, что я стремлюсь к миру.
Сделав все это, я отвел Эвали в свои комнаты — не в помещения верховного жреца с черным осьминогом на стене, а в анфиладу удобных комнат в другой части крепости. Меня сопровождал небольшой отряд, с которым я был в Сирке. Здесь я передал Эвали Даре. Вымылся, переоделся, мои раны промыли и перевязали. Окна мои выходили на реку, и в них раздражающе звучали барабаны. Я приказал принести еды и вина и привести Эвали. Дара привела ее. О ней позаботились, но она отказалась поесть со мной. Она сказала мне:
— Боюсь, мои люди не поверят твоим посланиям, Двайану.
— Поговорим об этом позже, Эвали. А что касается того первого послания, я не посылал его. И Тсантаву, умирая у меня на руках, верил, что я не посылал его.
— Я слышала, как ты сказал Люр, что пообещал ей взять Сирк. Ты не солгал ей, Двайану: Сирк уничтожен. Как я могу тебе поверить?
Я ответил:
— Ты получишь доказательство, что я говорю правду. А теперь, поскольку не хочешь есть со мной, иди с Дарой.
С Дарой ей не будет плохо. Дара солдат, а не лживый предатель, и сражение в Сирке, как и любое другое сражение, часть ее профессии. Эвали ушла с Дарой.
Ел я мало, а выпил много. Вино придало мне бодрости, усталость покинула меня. Я решительно отставил на время печаль о Джиме, думая о том, что предстоит сделать и как сделать это лучше. Послышался стук в дверь, и вошла ведьма.
Ее рыжие волосы были убраны в форме короны, в них сверкали сапфиры. Ни следа сегодняшнего сражения, ни следа усталости. Глаза чистые и ясные, красные губы улыбаются. Голос негромкий и сладкий. Прикосновение к руке вызвало у меня воспоминания, которые я считал ушедшими с Двайану.
Она позвала, и за ней вошли несколько солдат и два десятка пигмеев, несвязанных; при виде меня в их глазах вспыхнула ненависть, но и любопытство тоже. Я спокойно заговорил с ними. Послал за Эвали. Она вошла, и золотые пигмеи бросились к ней, окружили, как толпа детей, щебеча и напевая, гладя ее волосы, касаясь ее рук и ног.
Она рассмеялась, одного за другим назвала их по имени, потом быстро заговорила. Я мало понял из сказанного ею; по потемневшему лицу Люр я догадался, что она вообще ничего не поняла. Я повторил Эвали точно то же, что сказал Люр и что, хотя бы отчасти, она уже знала: она выдала себя, что знает язык уйгуров или, вернее, айжиров лучше, чем признавала это. Потом перевел то, что понял, с языка карликов для Люр.
Договор был заключен быстро. Половина пигмеев должна была немедленно отправиться через Нанбу в гарнизон на том конце моста. При помощи барабанов оттуда наше послание перешлют в крепость малого народа. Если условия будут приняты, боевые барабаны немедленно замолчат. Я сказал Эвали:
— Когда они будут передавать сообщение, пусть добавят, что от них не потребуется ничего, кроме того, что было в прежнем договоре. И что смерть больше не будет ожидать тех, кто пересечет реку.
Ведьма сказала:
— Что это значит, Двайану?
— Сирка теперь нет и нет необходимости в наказании, Люр. Пусть собирают травы и металлы, где хотят; вот и все.
— Ты задумал что-то еще… — Глаза ее сузились.
— Они меня понимают, Эвали, но повтори им это сама.
Пигмеи защебетали друг с другом; затем десять выступили вперед — они понесут сообщение. Когда они уже собрались уходить, я остановил их.
— Если Шри бежал, пусть придет с посольством. Еще лучше — пусть придет раньше. Пошлите при помощи барабанов сообщение, чтобы он приходил как можно скорее. Я даю ему охранную грамоту. Он останется с Эвали, пока не договоримся обо всем.
Они обсудили мои слова, согласились. Ведьма ничего не сказала. Впервые я заметил, как смягчился обращенный ко мне взгляд Эвали.
Когда пигмеи ушли, Люр позвала кого-то из коридора. Вошла Овадра.
— Овадра!
Мне она нравилась. Хорошо, что она жива. Я пошел к ней с протянутыми руками. Она взяла их.
— Это были два наших солдата, господин. У них сестры в Сирке. Они перерезали лестницу прежде, чем мы смогли остановить их. Они убиты, — сказала она.
Почему они не перерезали ее до того, как кто-нибудь смог последовать за мной?
Прежде чем я заговорил, послышался стук в дверь, и вошел один из моих офицеров.
— Сумерки наступили, господин, и ворота заперты. Все, кто хотел, вошли.
— И много вошло?
— Нет, господин… не более сотни. Остальные отказались.
— Почему?
— Ты приказываешь отвечать, господин?
— Приказываю.
— Они сказали, что они в безопасности вне крепости. Что у них нет причин ссориться с рррллия, что они всего лишь мясо для Калкру.
— Довольно, солдат! — Голос Люр прозвучал резко. — Иди! Уведи с собой рррллия!
Офицер отсалютовал, энергично повернулся и ушел вместе с карликами. Я рассмеялся.
— Солдаты перерезали лестницу из сочувствия защитникам Сирка. Люди меньше боятся врагов Калкру, чем соплеменников, мясников Калкру. Мы правильно поступаем, заключая мир с рррллия, Люр.
Ее лицо вначале побледнело, потом покраснело, она так сжала кулаки, что побелели костяшки пальцев. Улыбнулась, налила себе вина и недрогнувшей рукой подняла кубок.
— Пью за твою мудрость, Двайану!
Сильная личность, эта ведьма! У нее сердце воина. Правда, не хватает женской мягкости. Но неудивительно, что Двайану любил ее — по-своему и настолько, насколько он вообще мог любить женщину.
В комнате повисла тишина, странно подчеркнутая боем барабанов. Не знаю, как долго мы сидели молча. Неожиданно бой барабанов стал слабее.
И затем совсем прекратился. Тишина казалась чем-то нереальным. Я почувствовал, как расслабляются напряженные нервы. От неожиданной тишины заболело в ушах, медленнее забилось сердце.
— Послание получено. Они приняли условия, — сказала Эвали.
Ведьма встала.
— Ты оставишь себе девушку на ночь, Двайану?
— Она будет спать в одной из этих комнат. Ее будут охранять. Никто не сможет пройти к ней, миновав эту мою комнату. — Я со значением посмотрел на нее. — А я сплю некрепко. Так что не бойся, что она сбежит.
— Я рада, что барабаны не потревожат твой сон, Двайану.
Она насмешливо отсалютовала мне и вышла вместе с Овадрой.
Неожиданно на меня снова обрушилась усталость. Я повернулся к Эвали, которая смотрела на меня с выражением сомнения. В ее глазах определенно не было ни презрения, ни отвращения. Что ж, вот я и добился того, чего добивался всеми этими маневрами. Она наедине со мной. И я понял, что после всего, что она видела, после всего, что испытала из-за меня, слова бесполезны. Да и не мог я сказать всего, что хотел. Нет, впереди много времени… может быть, утром, когда я высплюсь… или после того, как сделаю то, что задумал… тогда она поверит…
— Спи спокойно, Эвали. Спи без страха… и поверь, что все, что было неправильно, будет исправлено. Иди с Дарой. Тебя будут хорошо охранять. Никто не сможет пройти к тебе, кроме как через эту комнату, а здесь буду я. Спи и ничего не бойся.
Я позвал Дару, объяснил ей, что нужно делать, и Эвали ушла с ней. У занавеса, закрывавшего вход в соседнюю комнату, она заколебалась, полуобернулась, будто собираясь сказать что-то, но передумала. Вскоре вернулась Дара. Она сказала:
— Она уже спит, Двайану.
— Спи и ты, друг, — ответил я. — И все, кто был сегодня со мной. Я думаю, ночью опасаться нечего. Отбери тех, кому можно полностью доверять. Пусть охраняют коридор и вход в эту комнату. Где ты ее положила?
— Через комнату, Двайану.
— Будет лучше, если ты и остальные будете спать здесь. К вашим услугам с полдесятка комнат. Захватите с собой вина и хлеба побольше.
Она рассмеялась.
— Ты ожидаешь осаду, Двайану?
— Заранее никогда нельзя знать.
— Ты не вполне доверяешь Люр, господин?
— Я совсем ей не доверяю, Дара.
Она кивнула и повернулась, чтобы идти. Повинуясь внезапному импульсу я сказал:
— Дара, лучше ли ты будешь спать сегодня и легче ли тебе будет отбирать стражу, если я скажу тебе: пока я жив, жертвоприношений Калкру не будет?
Она вздрогнула, лицо ее посветлело, смягчилось. Она протянула мне руку.
— Двайану, мою сестру отдали Калкру. Ты на самом деле хочешь этого?
— Клянусь жизнью! Клянусь всеми богами!
— Спи спокойно, господин! — Она задыхалась. Вышла, но я успел заметить на ее глазах слезы.
Что ж, женщина имеет право плакать, даже если она солдат. Я сам сегодня плакал.
Я налил себе вина, пил его и размышлял. В основном о загадке Калкру. И для этого были причины.
Что такое Калкру?
Я снял цепь с шеи, открыл ящичек и стал рассматривать кольцо. Закрыл ящичек и поставил его на стол. Я чувствовал, что пока размышляю, лучше убрать кольцо подальше от сердца.
У Двайану были сомнения относительно этого чудовища: на самом ли деле оно Дух Пустоты? Я, Лейф Ленгдон и пассивный Двайану, теперь не сомневался, что это не так Но я не мог принять и теорию Барра о массовом гипнозе. А мошенничество вообще вне вопроса.
Кем или чем бы ни был Калкру, он, как сказала ведьма, существовал. Или, по крайней мере, существовала тень, которая при помощи ритуала и кольца становилась материальной.
Я думал, что мог бы принять все происшествие в оазисе за галлюцинацию, если бы оно не повторилось здесь, в Земле Теней. Нет никаких сомнений в реальности жертвоприношения, которое я совершил; никакого сомнения в уничтожении — поглощении, растворении — двенадцати девушек. Нет сомнения в том, что Йодин верил в способность щупальца уничтожить меня, в том, что оно уничтожило его самого. И я подумал, что если жертвы и Йодин стояли где-то в боковом крыле и смеялись надо мной, как предполагал Барр, то это крыло где-то в другом мире. И к тому же глубочайший ужас малого народа, ужас большинства айжиров — и восстание в древней земле айжиров, вызванное тем же ужасом, которое уничтожило в ходе гражданской войны саму землю айжиров.
Нет, чем бы ни было это существо, как бы ни противоречило его признание науке, как бы его ни называли — атавизм, суеверие, — оно существовало. Оно не с этой земли, несомненно. Оно не сверхъестественное. Точнее, сверхъестественное, если считать таким приходящее из другого измерения или из иного мира, недоступного нашим органам чувств.
И я подумал, что наука и религия действительно кровные сестры, именно поэтому они так не выносят друг друга. Ученые и богословы одинаковы в своем догматизме, в своей нетерпимости.
Но как есть в Церкви люди, чей мозг не окаменел в религиозном догматизме, так же и в лабораториях можно встретить людей с неокаменевшим мозгом. Эйнштейн, который осмелился бросить вызов всем нашим представлениям о пространстве и времени в четырехмерном мире, в котором само время является измерением, который дал доказательства существования пятимерного пространства вместо четырехмерного, доступного нашим органам чувств… возможность того, что десятки миров совмещаются в пространстве с нашим… энергия, которая может стать материей, если настроить ее на другую вибрацию… и все эти миры не подозревают о существовании друг друга… полностью опровергнутая старая аксиома, что два тела не могут одновременно занимать одно и то же пространство…
И я подумал: что если давным-давно один из айжиров, древний ученый, обнаружил все это? Открыл пятое измерение, помимо длины, высоты, ширины и времени? Или открыл один из тех смежных миров, чья материя проникает сквозь щели нашего мира? И, открыв этот мир, он нашел средства вызывать жителей этого мира в наш, дал им возможность проникать к нам? Звуком и жестом, кольцом и экраном создал ворота, через которые могут проходить эти существа из другого мира — или, по крайней мере, становиться видными. Какое оружие приобрел этот открыватель, какое оружие получили жрецы!
Если это так, то одно или множество существ ютятся в этом входе в поисках глотка жизни? Воспоминания, завещанные мне Двайану, говорили, что в земле айжиров существовали и другие храмы, помимо того, в оазисе. То же ли самое существо появлялось во всех храмах? То же ли существо, появлявшееся в экране храма оазиса, появляется и в храме земли миража? Или их много — существ из другого измерения или из другого мира, тех, что алчно отвечают на призыв? Необязательно, чтобы в своем мире эти существа имели форму Кракена. Возможно, именно такую форму они принимают на выходе под влиянием законов природы.
Некоторое время я размышлял над этим. Мне казалось, что это объясняет появление Калкру. И если это так, то, чтобы избавиться от Калкру, нужно уничтожить средства, при помощи которых он появляется в нашем мире. Именно это и хотели сделать древние жители земли айжиров.
Но почему только представители древней крови могут вызывать?..
Я услышал негромкий голос у двери. Неслышно подошел, прислушался. Открыл дверь: со стражниками говорила Люр.
— Что тебе нужно, Люр?
— Я хочу поговорить с тобой. Это займет немного времени, Двайану.
Я рассматривал ведьму. Она стояла неподвижно, в глазах ее не было вызова, не было расчетливости — только просьба. Рыжие пряди падали на белые плечи. Она была без оружия, без украшений. И выглядела моложе, чем всегда, какая-то жалкая. У меня не было желания насмехаться над ней или отказывать. Напротив, во мне шевельнулась жалость.
— Входи, Люр… и говори, что у тебя на уме.
Я закрыл за ней дверь. Она подошла к окну, выглянула в тускло светящуюся ночь. Я подошел к ней.
— Говори тише, Люр. Девушка спит в соседней комнате. Пусть спит.
Она без всякого выражения сказала:
— Я хотела бы, чтобы ты никогда не появлялся здесь, Желтоволосый.
Я подумал о Джиме и ответил:
— Я тоже хотел бы этого, ведьма. Но я здесь.
Она прислонилась ко мне, положила руку мне на сердце.
— Почему ты так меня ненавидишь?
Я не ненавижу тебя, Люр. Во мне ни к кому нет ненависти — только к одному.
— И это?..
Я невольно взглянул на стол. Здесь горела свеча, ее пламя освещало ящичек с кольцом. Она посмотрела туда же. Сказала.
— Что ты собираешься сделать? Раскрыть Карак перед карликами? Восстановить мост Нансур? Править Караком и рррллия вместе со смуглой девушкой? Если так… что станет с Люр? Ответь мне… Я любила тебя, когда ты был Двайану… ты хорошо это знаешь…
— И убила бы меня, пока я был Двайану, — мрачно добавил я.
— Потому что я видела, как умирает Двайану, когда ты смотрел в глаза незнакомца, — ответила она. — Ты, кого победил Двайану, убивал Двайану. А я его любила. Разве я не должна была отомстить за него?
— Если ты веришь, что я больше не Двайану, значит, я человек, друга которого ты заманила в ловушку и убила, человек, чью любимую ты захватила и хотела убить. И если это так, то какое право ты имеешь на меня, Люр?
Она некоторое время молчала; потом ответила:
— У меня есть оправдание. Я тебе сказала, что любила Двайану. Кое-что я о тебе знала с самого начала, Желтоволосый. Но я видела, как в тебе просыпается Двайану. И знала, что это истинно он. Я знала также, что пока живы этот твой друг и смуглая девушка, Двайану в опасности. Поэтому я задумала вызвать их в Сирк. Я пыталась убить их раньше, чем ты с ними увидишься. Тогда, думала я, все будет хорошо. Тогда не сможет вернуться тот, кто был побежден Двайану. Я проиграла. Я поняла это, когда по своему капризу Люка свела вас троих вместе. Гнев и печаль охватили меня., и я сделала… то, что сделала…
— Люр, — сказал я, — ответь мне правдиво. В тот день, когда ты вернулась на озеро Призраков после охоты на двух женщин… не были ли это твои посыльные, которые должны были отнести в Сирк ложное послание? И не ждала ли ты сообщения, что мой друг и смуглая девушка в ловушке, прежде чем дать сигнал к выступлению? И не было ли у тебя мысли, что тогда — если я открою дорогу в Сирк — ты сможешь избавиться не только от них, но и от Двайану? Вспомни: ты любила Двайану, но, как сказал он тебе, власть ты любила больше. А Двайану угрожал твоей власти. Отвечай правдиво.
Вторично я увидел слезы на глазах ведьмы. Она ответила разбито:
— Да, я послала шпионов. Я ждала, пока эти двое не окажутся в ловушке. Но я никогда не хотела причинить вред Двайану.
Я не поверил ей. Но по-прежнему не испытывал ни гнева, ни ненависти. Только растущую жалость.
— Люр, теперь я скажу тебе правду. Я не собираюсь править Караком и рррллия вместе с Эвали. У меня больше нет желания власти. Оно ушло с Двайану. В мире, который я заключу с карликами, ты будешь править Караком — если пожелаешь Смуглая девушка уйдет с ними. Она не захочет оставаться в Караке. И я не захочу…
— Ты не можешь уйти с нею, — прервала она меня. — Желтые псы никогда не будут доверять тебе. Их стрелы всегда будут нацелены на тебя.
Я кивнул: эта мысль давно пришла мне в голову.
— Все это уладится, — сказал я. — Но жертвоприношений больше не будет. Ворота Калкру закроются навсегда. Я закрою их.
Глаза ее расширились.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, что навсегда закрою Калкру дорогу в Карак — разве что Калкру окажется сильнее меня.
Она беспомощно стиснула руки.
— Какая польза мне тогда от Карака… как смогу я удержать его жителей?
— И все-таки… я уничтожу ворота Калкру.
Она прошептала:
— Боги, если бы у меня было кольцо Йодина…
Я улыбнулся в ответ.
— Ведьма, ты так же хорошо, как и я, знаешь, что Калкру не приходит на зов женщины.
Колдовские огоньки загорелись в ее глазах; в них мелькнул зеленоватый отблеск.
— Существует древнее пророчество, Желтоволосый. Двайану его не знал… или забыл. В нем говорится, что когда Калкру придет на зов женщины, он останется. Именно поэтому ни одной женщине в земле айжиров не позволено было становиться жрицей и проводить жертвоприношения.
В ответ я рассмеялся.
— Отличный любимчик — вдобавок к твоим волкам, Люр.
Она пошла к двери, остановилась.
— Что если бы я полюбила тебя… как любила Двайану? Ты смог бы любить меня, как любил Двайану? И еще сильнее! Отправь смуглую девушку к ее народу и сними с них наказание смертью за переход на эту сторону Нанбу Станешь ли ты править вместе со мной Караком?
Я открыл перед ней дверь.
— Я тебе уже сказал, что мне не нужна власть, Люр.
Она вышла.
Я пошел к окну, подвинул к нему кресло и сидел, размышляя. Неожиданно где-то поблизости от крепости послышался волчий вой. Он прозвучал три раза, потом еще трижды.
— Лейф!
Я вскочил на ноги. Рядом со мной была Эвали. Через вуаль своих волос она смотрела на меня; ее глаза светились, в них не было сомнения, ненависти, страха. Это были глаза прежней Эвали.
— Эвали!
Я обнял ее, мои губы отыскали ее губы.
— Я слышала, Лейф!
— Ты веришь, Эвали?
Она поцеловала меня, прижалась ко мне.
— Но она права, Лейф. Ты не можешь вернуться со мной в землю малого народа. Они никогда, никогда не поймут. А я не стану жить в Караке.
— Пойдешь ли ты со мной, Эвали? В мою землю? После того как я сделаю… то, что должен сделать… и если не погибну при этом?
— Я пойду с тобой, Лейф!
Она немного поплакала и потом уснула у меня на руках. Я поднял ее, отнес в соседнюю комнату, укрыл. Она не проснулась.
Я вернулся к себе. Проходя мимо стола, взял ящичек и хотел надеть на шею цепь. Потом поставил его на место. Никогда не надену больше эту цепь! Не выпуская из рук меча, я лег в кровать. И уснул.

Глава 23. В ХРАМЕ КАЛКРУ

Дважды я просыпался. Первый раз меня разбудил волчий вой Волки выли как будто прямо под окном. Я сонно прислушался и снова заснул.
Второй раз я проснулся от беспокойного сна. Я был уверен, что меня разбудил какой-то звук в комнате. Рука моя упала на рукоять меча, лежавшего на полу рядом с кроватью. У меня было ощущение, что в комнате кто-то есть. В зеленой полутьме, наполнявшей комнату, ничего не было видно. Я негромко спросил:
— Эвали, это ты?
Ни ответа, ни звука.
Я сел, даже опустил ноги на пол, чтобы встать. Потом вспомнил, что за дверью стража, что рядом Дара и ее солдаты, и сказал себе, что проснулся только от тревожного сна. Но некоторое время я лежал, прислушиваясь, сжимая меч в руке. Потом снова уснул.

Послышался стук в дверь, я проснулся. Уже давно рассвело. Я тихо подошел к двери, чтобы не разбудить Эвали. Открыл ее. Среди стражников был Шри. Маленький человек пришел в полном вооружении, с копьем, изогнутым ножом, а за плечами — маленький, но удивительно звучный барабан. Он дружески посмотрел на меня. Я потрепал его по руке и указал на занавес.
— Эвали там, Шри. Разбуди ее.
Он прошел мимо меня, я поздоровался с охраной и повернулся вслед за Шри. Он стоял у занавеса, глядя на меня, в глазах его не было дружеского выражения. Он сказал.
— Эвали здесь нет.
Я недоверчиво смотрел на него, потом оттолкнул и вбежал в комнату. Она была пуста. Я подошел к груде шелков и подушек, на которых спала Эвали, потрогал ее. Тепло не чувствуется. Вместе со Шри я пошел в следующую комнату Здесь спали Дара и с полдюжины женщин. Я коснулся плеча Дары. Она, зевая, села.
— Дара, девушка исчезла!
— Исчезла! — Она смотрела на меня так же недоверчиво, как я только что на золотого пигмея Вскочила, побежала в соседнюю комнату, потом вместе со мной по другим комнатам. Там спали солдаты. Эвали не было. Я вернулся в свою комнату. Меня охватил бешеный гнев. Быстро, хрипло допросил стражу. Они никого не видели. Никто не входил, никто не выходил Золотой пигмей слушал, не отрывая от меня взгляда.
Я пошел в комнату Эвали. Проходя мимо стола, я увидел ящичек. Моя рука опустилась на него, приподняла. Он непривычно легок. Я открыл его…
Кольца Калкру в нем не было!
Я смотрел на него — огнем жгло меня осознание того, что может означать отсутствие кольца и Эвали. Я застонал, ухватился за стол, чтобы не упасть.
— Бей в барабан, Шри! Созывай свой народ! Пусть идут быстрее! Может, еще успеем!
Золотой пигмей засвистел, глаза его превратились в бассейны желтого огня. Он не знал всего ужаса моей мысли, но прочел достаточно. Он подскочил к окну, выставил свой барабан и стал посылать один призыв за другим — категоричные, гневные, злые. И немедленно послышался ответ — сначала с Нансура, а потом со всего пространства за рекой зазвучали барабаны малого народа.
Слышит ли их Люр? Конечно, слышит. Но остановит ли ее их угроза? Она поймет, что я проснулся, что малый народ знает о ее предательстве и о судьбе Эвали.
Боже! Если она услышит… пусть задержится, даст возможность спасти Эвали!
— Сюда, господин! — Вместе с пигмеем мы заторопились на зов Дары. В комнате, где спала Эвали, на месте соединения двух камней висел кусок шелка.
— Здесь проход, Двайану. Так они ее взяли. Они торопились: кусок шелка застрял, когда камни закрывались.
Я поискал, чем бы ударить по камню. Но Дара уже нажимала тут и там. Камень отодвинулся. Шри мимо меня пробежал в темный туннель, который открывался за камнем. Я заторопился за ним, за мной Дара и остальные. Проход оказался узким и коротким. Кончался он сплошной каменной стеной. И тут Дара стала нажимать в разных местах, пока стена не открылась.
Мы вбежали в комнату верховного жреца. Глаза Кракена смотрели на меня с непостижимой злобой. Но мне показалось, что теперь в них вызов.
Вся бессмысленная ярость, весь слепой гнев покинули меня. Их место заняли холодная осмотрительность, целеустремленность, не допускавшие спешки… Слишком поздно спасти Эвали? Но никогда не поздно уничтожить тебя, мой враг!
— Дара, приведи лошадей. Собери как можно больше людей, которым можно доверять. Бери только самых сильных. Пусть ждут у выезда на дорогу к храму… Мы поедем кончать с Калкру. Скажи им об этом.
Я заговорил с золотым пигмеем.
— Не знаю, сможем ли мы помочь Эвали. Но я собираюсь положить конец Калкру. Хочешь подождать своих или пойдешь со мной?
— Пойду с тобой.
Я знал, где в черной крепости находится жилище Люр, это недалеко. Я знал также, что там ее не найду, но мне нужно было быть уверенным. И к тому же она может отвезти Эвали на озеро Призраков, думал я, минуя группы молчаливых, обеспокоенных, недоумевающих и приветствующих меня солдат. Но в глубине души я знал, что это не так. В глубине души я знал, что именно Люр ночью разбудила меня, Люр, пробравшаяся в комнату, чтобы украсть кольцо Калкру. И есть только одна причина, почему она сделала это. Нет, на озере Призраков ее нет.
Однако… если она побывала в моей комнате, почему она не убила меня? Или собиралась, но я проснулся и позвал Эвали, и это ее остановило? Побоялась заходить так далеко? Или пощадила меня сознательно?
Я дошел до ее комнат. Люр здесь не было. Не было никого из ее женщин. Помещения пусты, нет даже охраны.
Я побежал. Золотой пигмей сопровождал меня, копье в левой руке, кривой нож — в правой. Мы добежали до выезда на дорогу к храму.
Здесь меня ждали три или четыре сотни солдат. Все верхом — и все женщины. Я сел на лошадь, которую подвела ко мне Дара, посадил к себе в седло Шри. Мы поскакали к храму.
Мы были уже на полпути, когда из-за деревьев, окаймлявших дорогу выскочили белые волки. Как белый прибой, налетели они с двух сторон, вцеплялись в горло лошадей, бросались на всадников. Они нас задержали, неожиданная засада привела к падению нескольких лошадей, другие спотыкались об упавших. Вместе с лошадьми падали солдаты, волки набрасывались на них прежде, чем они могли подняться. Мы толпились среди них — лошади, люди, волки — в кровавом кольце.
Прямо к моему горлу прыгнул большой белый волк, предводитель стаи, его зеленые глаза горели. У меня не было времени для удара мечом. Левой рукой я схватил его за горло, поднял и перебросил через спину. Но даже и при этом его клыки оцарапали меня.
Мы миновали волков. Те, что остались в живых, поскакали за нами. Они заметно уменьшйли мое войско.
Я услышал звон наковальни… тройной удар… наковальня Тубалки!
Боже! Это правда… Люр в храме… и Эвали… и Калкру!
Мы бросились к двери в храм. Я услышал древнюю мелодию. У входа толпа ощетинившихся мечами дворян, мужчин и женщин.
— Прямо на них, Дара! Затопчите их!
Мы прорвались сквозь них, как таран. Мечи против мечей, боевые топоры и молоты бьют их, лошади топчут.
Не прекращается резкая песня Шри. Его копье бьет, кривой нож рубит…
Мы ворвались в храм Калкру. Пение прекратилось. Те, что пели, встали; они ударили в нас мечами, молотами и топорами; кололи и рубили наших лошадей, стаскивали нас вниз. Амфитеатр превратился в арену смерти…
Край платформы находился передо мной. Я остановил лошадь, встал ей на спину и прыгнул на платформу. Справа от меня наковальня Тубалки, рядом с поднятым для удара молотом застыла Ова-дра. Я слышал рокот барабанов, пробуждающих Калкру. Над ними склонились жрецы.
Перед жрецами, высоко подняв кольцо Калкру, стояла Люр. А между нею и пузырчатым океаном желтого камня, этими воротами Калкру, прикованные цепями попарно золотые пигмеи…
А в воинском кольце — Эвали!
Ведьма не посмотрела на меня; она ни разу не оглянулась на арену смерти, бушевавшей в амфитеатре, где сражались солдаты и дворяне.
Она продолжала ритуал.
Я с криком бросился к Овадре. Вырвал из ее рук большой молот. Бросил его в желтый экран… прямо в голову Калкру. Всю свою силу до последней унции я вложил в этот бросок.
Экран треснул. Молот отлетел от него… упал.
А ведьма продолжала ритуал… голос ее не дрогнул.
По треснувшему экрану пробежала дрожь. Кракен, плывший в пузырчатом океане, казалось, то отходил назад, то приближался…
Я побежал к нему… к молоту.
На мгновение остановился возле Эвали. Сунул руки под золотое кольцо вокруг ее талии, сломал его, будто деревянное. Уронил к ее ногам свой меч.
— Защищайся, Эвали! — Я подобрал молот. Поднял его. Глаза Калкру шевельнулись… они смотрели на меня… осознавали мое присутствие… щупальца дернулись. Меня охватил парализующий холод… Я боролся с ним, собрав всю силу воли.
Ударил молотом Тубалки по желтому камню… еще раз… и еще…
Щупальца Калкру протянулись ко мне!
Послышался хрустальный звон, будто поблизости ударила молния. Желтый камень экрана раскололся. Осколки обрушились на меня, как дождь со снегом, принесенные ледяным ураганом. Земля задрожала. Храм покачнулся. Мои руки упали, оцепенев. Молот Тубалки выпал из руки, которая больше не чувствовала его. Холод поднимался по мне… все выше… выше… послышался резкий, ужасный крик…
На мгновение в том месте, где был экран, повисла тень Калкру. Потом она сморщилась. Ее как будто втягивало куда-то бесконечно далеко. Она исчезла.
Жизнь хлынула в меня.
Весь пол был покрыт осколками желтого камня… и среди них черные осколки каменного Кракена… Я растоптал их в пыль…
— Лейф!
Голос Эвали, пронзительный, болезненный. Я повернулся. С поднятым мечом ко мне устремилась Люр. Прежде чем я смог пошевельнуться, Эвали бросилась между нами, заслонила меня, ударила ведьму моим мечом.
Меч Люр парировал удар, взлетел… ударил… Эвали упала…
Люр повернулась ко мне… я смотрел, как она приближается, не шевелился, ничего не хотел делать… на ее мече кровь… кровь Эвали…
Что-то, как молнией, коснулось ее груди. Она остановилась, будто ее удержали сзади рукой. Медленно опустилась на колени. Упала на камень.
Через край платформы перескочил большой волк, он с воем набросился на меня. Еще одна вспышка. Волк перевернулся в прыжке — и упал.
Я увидел присевшего Шри. Одно из его копий торчало в груди Люр, другое — в горле волка. Увидел, как золотой пигмей бежит к Эвали… увидел, как она встает, зажимая рукой кровоточащее плечо…
Как автомат, я направился к Люр. Белый волк пытался встать, потом пополз на животе к ведьме. Он добрался до нее раньше меня. Положил голову ей на грудь. Повернул морду и лежал, глядя на меня, умирая.
Ведьма тоже взглянула на меня. Глаза ее стали мягче, жестокое выражение рта исчезло. В ее взгляде была нежность. Она улыбнулась мне.
— Я хотела бы, чтобы ты никогда не приходил, Желтоволосый!
А потом:
— Ай… и… ай! Мое озеро Призраков!
Рука ее шевельнулась, легла на голову умирающего волка. Люр вздохнула…
Ведьма была мертва.
Я смотрел на потрясенные лица Эвали и Дары.
— Эвали, ты ранена…
— Неглубоко, Лейф… Скоро заживет… неважно…
Дара сказала:
— Слава Двайану! Великий поступок совершил ты сегодня!
Она опустилась на колени, поцеловала мне руку. Я увидел, что те из моих солдат, кто пережил эту схватку, тоже стоят на коленях. И что Овадра лежит возле наковальни Тубалки, и что Шри тоже на коленях и смотрит на меня с восхищением.
Я слышал барабаны малого народа… теперь уже не на той стороне Нанбу… на этой… в Караке… и ближе.
Дара снова заговорила:
— Вернемся в Карак, господин. Ты теперь его правитель.
Я сказал Шри:
— Бей в барабан, Шри. Расскажи, что Эвали жива. Что Люр мертва. Что ворота Калкру закрыты навсегда. Пусть не будет больше убийств.
Шри ответил:
— То, что ты сделал, прекратило вражду между моим народом и Караком. Мы будем повиноваться тебе и Эвали. Я расскажу всем, что ты сделал.
Он поднял свой барабан, собираясь ударить в него. Я остановил его.
— Подожди, Шри. Я не останусь здесь, чтобы править.
Дара воскликнула:
— Двайану, ты не покинешь нас?
— Да, Дара… Я уйду туда, откуда пришел… Я не вернусь в Карак. И не вернусь к малому народу, Шри.
Эвали — дыхание у нее перехватило — спросила:
— А что со мной, Лейф?
— Вчера вечером ты сказала, что пойдешь со мной, Эвали. Я освобождаю тебя от твоего обещания… Я думаю, ты будешь счастлива здесь, с малым народом…
Она ответила:
— Я знаю, в чем мое счастье… я не нарушу свое обещание… если только ты не хочешь меня…
— Я хочу тебя, смуглая девушка!
Она повернулась к Шри:
— Передай моему народу мой привет, Шри. Я не увижусь с ним больше.
Маленький человек бросился к ней, плакал и подвывал, пока она говорила с ним. Наконец он сел на корточки и долго смотрел на разбитые ворота Калкру. Я видел, как его коснулось тайное знание. Он подошел ко мне, протянул руки, чтобы я его поднял. Приподнял мои ресницы и заглянул в глаза. Положил руку мне на сердце, прислушался к его биению. Я опустил его, он подошел к Эвали, что-то зашептал ей.
Дара сказала:
— Воля Двайану — наша воля. Но трудно понять, почему он не может остаться с нами.
— Шри знает… больше, чем я. Не могу, Дара.
Ко мне подошла Эвали. Глаза ее блестели от невыплаканных слез.
— Шри говорит, что мы должны уходить сейчас, Лейф… быстро. Мой народ не должен видеть меня. Он расскажет им все при помощи барабана… войны больше не будет… теперь здесь наступит мир.
Золотой пигмей начал бить в свой барабан. При первых же ударах все остальные барабаны смолкли. Когда он закончил, они снова заговорили… ликующе, торжествующе… но вот в них прозвучала вопросительная нота. Он снова послал дробь… пришел ответ — гневный, категорический и — каким-то образом — недоверчивый.
Шри сказал мне:
— Торопитесь! Торопитесь!
Дара сказала:
— Мы до последней возможности будем с тобой, Двайану.
Я кивнул и взглянул на Люр. На ее руке внезапно блеснуло кольцо Калкру. Я подошел к ней, поднял мертвую руку, снял с нее кольцо. И разбил его о наковальню Тубалки, как кольцо Йодина.
Эвали сказала.
— Шри знает дорогу, которая выведет нас в твой мир, Лейф. Это у истоков Нанбу. Он отведет нас туда.
— Мы пройдем мимо озера Призраков, Эвали?
— Я спрошу его… да, дорога проходит там.
— Хорошо. Мы идем в страну, где моя одежда вряд ли будет пригодна. И нужно захватить с собой провизии.
Мы поехали из храма; Шри ехал у меня на седле, Эвали и Дара — по бокам. Барабаны звучали совсем близко. Они стали менее слышны, когда мы выбрались из леса на дорогу. Мы двигались быстро. В середине дня показалось озеро Призраков. Мост был опущен. Никого не видно. Замок ведьмы опустел. Я нашел в нем свой сверток с одеждой, сбросил нарядную одежду Двайану. Прихватил боевой топор, сунул за пояс короткий меч, выбрал копья для Эвали и для себя. Они помогут нам, когда придется добывать пищу. Мы захватили продукты из замка Люр и шкуры, чтобы закутать Эвали, когда выйдем из миража.
Я не пошел в комнату ведьмы. Слышал шепот водопада, но не осмеливался взглянуть на него.
Весь остальной день мы ехали галопом вдоль берега белой реки. Нас сопровождали барабаны малого народа… искали… расспрашивали… звали… Э-ва-ли… Э-ва-ли… Э-ва-ли…
К ночи мы добрались до стены в дальнем конце долины. Здесь Нанбу вырывается на поверхность мощным потоком из какого-то подземного источника. Мы пробирались среди камней. Шри привел нас к ущелью, круто уходящему наверх, и тут мы остановились.
Ночью я сидел и думал о том, что встретит Эвали в том новом мире, что ждет ее за пределами миража — в мире солнца и звезд, ветра и холода. Я думал о том, что нужно сделать, чтобы защитить ее, пока она не приспособится к этому миру. И слушал барабаны малого народа, которые призывали ее, смотрел, как она спит и улыбается во сне.
Ее нужно научить дышать. Я понимал, что как только она выйдет из атмосферы, в которой жила с детства, она немедленно прекратит дышать — лишение привычного количества двуокиси углерода, этого привычного для нее стимула, вызовет немедленную остановку дыхания. Она должна заставлять себя дышать, пока рефлексы вновь не станут автоматическими и она не должна будет думать об этом. Это особенно трудно будет ночью, когда она спит. Мне придется не спать, следить за ней.
И она должна прийти в этот новый мир с завязанными глазами, слепая, пока ее нервы, привыкшие к зеленому свечению миража, не приспособятся к более яркому свету. Теплую одежду мы смастерим из шкур и мехов. Но пища — как это сказал Джим давным-давно? Те, кто ел пищу малого народа, умрут, если будут есть другую. Что ж, отчасти это верно. Но только отчасти — с этим мы справимся.
На рассвете я вспомнил — рюкзак, который я спрятал на берегу Нанбу, когда мы бросились в ее воды, преследуемые белыми волками. Если бы найти его, проблема одежды для Эвали была бы хоть частично разрешена. Я рассказал об этом Даре. Она и Шри отправились на поиски. Тем временем солдаты охотились, а я учил Эвали, что она должна делать, чтобы благополучно перейти опасный мост между ее миром и моим.
Они отсутствовали два дня — но они нашли рюкзак. И принесли известие о мире между айжирами и малым народом. А обо мне…
Двайану, Освободитель, пришел, как и предвещало пророчество… пришел и освободил их от древнего проклятия… и ушел туда, откуда явился в ответ на древнее пророчество… и взял с собой Эвали, что также его право. Шри распространил эту историю.
На следующее утро, когда свет показал, что солнце встало над скалами, окружающими долину миража, мы выступили — Эвали рядом со мной, как стройный мальчик.
Мы поднимались вместе, пока нас не окружил зеленый туман. Тут мы распрощались. Шри прижался к Эвали, целовал ее руки и ноги, плакал. А Дара сжала мне плечи:
— Ты вернешься к нам, Двайану? Мы будем ждать!
Как эхо голоса офицера уйгуров — давно, давно…
Я повернулся и начал подниматься, Эвали за мной. Я подумал, что так же Эвридика следовала за своим любимым из Земли Теней, тоже давно, давно.
Фигуры Шри и женщин стали расплываться в тумане. Зеленый туман скрыл их от нас…
Я почувствовал, как жгучий холод коснулся моего лица. Поднял Эвали на руки и продолжал подниматься, и наконец, шатаясь, остановился на освещенном солнцем склоне над глубокой пропастью.

День кончался, когда завершилась долгая, напряженная борьба за жизнь Эвали. Нелегко отпускал мираж. Мы повернулись лицом к югу и пошли.
Ай! Люр… женщина-ведьма! Я вижу, как ты лежишь, улыбаясь ставшими нежными губами. Голова белого волка у тебя на груди. И Двайану по-прежнему живет во мне!

1932 

Джон Рональд Руэл Толкин

КУЗНЕЦ
ИЗ БОЛЬШОГО ВУГТОНА

© Перевод С. Алексеева, 2002  

Некогда, но не слишком давно для тех, у кого долгая память, и не слишком далеко для тех, у кого длинные ноги, была одна деревня Звалась она Большой Вуттон, поскольку была больше, чем Вуттон Малый, располагавшийся несколькими милями подальше в лес Однако не намного больше, хотя в те времена процветала, и народу жило в ней порядочно — и хороших людей, и дурных, и серединка-наполовинку — как обычно.
По-своему это была деревня примечательная, хорошо известная в округе благодаря искусности своих мастеров в разнообразных ремеслах, но прежде всего в поварском деле. Большая Кухня числилась за Деревенским Советом, и Мастер Повар слыл важной персоной. Поварской Дом и Кухня примыкали к Великому Залу — самому большому и старому строению в местечке, и притом красивейшему. Возведен Зал был из доброго камня и доброго дуба, и за ним неплохо присматривали, хотя давно уже не обновлялись, как в былые времена, старые росписи и позолота. В Зале селяне держали совет и вели споры, собирались и на общенародные празднества, и на семейные торжества Так что Повар всегда был при деле — для всех этих случаев он готовил подходящий стол. Для праздников же, каковых за год выпадало множество, подходил стол богатый и сытный.
Был, впрочем, один праздник, которого с нетерпением ждали все, ибо он единственный справлялся в зимнюю пору. Продолжались праздничные торжества целую неделю, и в последний день на закате устраивали веселое Празднование Хороших Детей, на которое приглашались немногие. Несомненно, что многих из тех, кого стоило бы позвать, пропускали, а кое-кого из нестоящих по ошибке приглашали, — но так уж устроен мир, сколь бы ни были внимательны те, кто устраивает подобные дела. В любом случае, чтобы попасть на Празднование Двадцати Четырех, надо было прежде всего родиться в удачное время — ведь справляли праздник раз в двадцать четыре года и приглашали только двадцать четыре ребенка По этому случаю от Мастера Повара ожидали самого лучшего, и в добавление ко многим другим добрым лакомствам он по обычаю готовил Большой Кекс. От того, насколько тот был превосходен (или наоборот), зависело, как будут поминать позднее Мастера, — ведь редкий из Поваров прослужил достаточно долго, чтобы приготовить второй Большой Кекс.

Но вот однажды Мастер Повар неожиданно и ко всеобщему удивлению — поскольку прежде такого не случалось — возвестил, что нуждается в отдыхе; и ушел прочь, никто не знал куда; а когда возвратился спустя несколько месяцев, то слегка изменился. Он был человеком дружелюбным и любил видеть других радующимися, однако сам оставался серьезен и говорил мало. Теперь же он стал веселее и говорил чаще, притом большей частью о смешном; а на праздниках принялся распевать задорные песенки, чего совсем не ожидали от Мастера Повара. Помимо всего, он привел с собой Ученика; и тем поразил деревню.
Поразительно было не то, что Мастер Повар заполучил ученика. Это-то было в порядке вещей. В положенное время каждый Мастер кого-то избирал и обучал избранника всему, что умел сам; по мере же того как оба становились старше, ученик брал на себя все более важную часть работы, так что когда Мастер уходил на покой или умирал, он готов был принять пост и стать в свой черед Мастером Поваром. Но этот Мастер ученика себе никак не выбирал. Он всегда говорил: «Еще полно времени» — или — «Я держу глаза открытыми и выберу того, кого найду подходящим». Но привел он с собой просто мальчишку, да к тому же не из деревенских. Пришелец был попроворнее да пошустрее вуттонских парней, с тихой речью и очень вежлив, но только смехотворно молод для такой работы — ему едва давали шестнадцать. Все-таки выбор ученика был делом Мастера Повара, и никто не имел права в это встревать; так что паренек остался и проживал в Поварском Доме, покуда не повзрослел достаточно, чтобы получить собственный кров. Скоро народ к нему привык, и у него даже завелось несколько друзей. Они — и Повар — звали его Альфом, но для остальных он оставался просто Учеником.
Следующий сюрприз ждал деревню лишь три года спустя. Одним весенним утром Мастер Повар отложил свой высокий белый колпак, свернул и сложил стопкой свои чистые фартуки, повесил на стену свой белый халат, взял крепкий ясеневый посох и маленькую суму — и ушел. Попрощался он лишь с учеником. Никого другого рядом не было.
— Теперь прощай, Альф, — сказал он. — Я оставляю тебя заведовать делами так хорошо, как ты можешь, — то есть лучше некуда. Я надеюсь, что все будет в порядке. Если мы встретимся вновь, то рассчитываю обо всем услышать. Расскажи им, что я снова ушел отдохнуть, только в этот раз не вернусь.
Когда Ученик передал это послание собравшемуся у Кухни народу, в деревне начался переполох.
— Это что еще такое! — возмущались все. — И нет чтобы предупредить или попрощаться! Что нам теперь делать без какого бы то ни было Мастера Повара? Он никого не оставил, чтобы занять место.
Во всех их спорах никто даже и не подумал сделать Поваром юного Ученика. Тот стал немножко выше ростом, но все равно выглядел мальчишкой, да и прослужил всего три года.
Под конец за отсутствием кого-либо лучшего они назначили Мастером одного из деревенских, умевшего кухарить — неплохо, хоть и не блестяще. Когда он был помоложе, то помогал Мастеру в тяжелые дни, хотя тот его никогда особо не жаловал и в ученики не брал. Теперь это был солидный мужичина с женой и детьми, знавший счет деньгам.
— По крайней мере, он не исчезнет без привета, — говорили селяне. — А худая готовка лучше, чем никакая. До следующего Большого Кекса целых семь лет — за это время он должен бы усвоить достаточно, чтобы справиться.
Нокс — так звали нового Мастера — был очень доволен таким поворотом дел. Он всегда желал стать Мастером Поваром и никогда не сомневался, что сможет справиться с работой. Не раз, оставшись на Кухне один, он водружал на голову высокий белый колпак и смотрелся в полированную сковороду со словами:
— Здорово, Мастер! И славно же он на тебе сидит — как под тебя шили. Надеюсь, все у тебя будет хорошо.

Все и вправду складывалось неплохо; Нокс сначала старался изо всех сил, да к тому же имел в помощь Ученика. В действительности Нокс много чему у того научился, подглядывая исподтишка, хотя сам никогда бы этого не признал. Но вот стало приближаться время Празднования Двадцати Четырех, и Нокс призадумался о Большом Кексе. Хотя за семь лет практики он обвыкся готовить сносные кексы и пирожные для простых случаев, теперь он чрезвычайно беспокоился. Нокс знал, что его Большой Кекс с жаром ждут и что он должен будет удовлетворить суровых критиков. И не только детей. Меньший кекс из той же самой печи и с тем же составом готовился для тех, кто приходил помочь в устройстве праздника. А кроме того, считалось, что каждый Большой Кекс должен содержать в себе нечто новое и неожиданное, а не быть простым повторением предыдущего.
Нокс намеревался было сделать кекс как можно более сладким и жирным; и он даже задумал полностью покрыть его сахарной глазурью (в чем набил руку Ученик). «Это сделает Кекс сказочно милым — как из печи фейри», — думал он. Фейри и сладости были двумя из немногих известных Ноксу детских склонностей. Он полагал, что из сказочек о фейри вырастают; но сладости любил по-прежнему.
— А! Фейри! — произнес Нокс. — Это идея.
Ему пришло в голову водрузить на вершину Кекса маленькую куколку, облаченную в белое, держащую в руке палочку с мишурной звездой на наконечнике, и написать розовой глазурью у ее ног: Королева Фейри. 
Но едва Мастер начал готовить ингредиенты для кекса, то обнаружил, что не может вспомнить, что должно пойти внутрь Большого Кекса; так что ему пришлось зарыться в старые книги рецептов, оставленные прежними поварами. Книги поставили его в тупик. Хоть ему и удалось разобрать почерк предшественников, но они упоминали много такого, чего он знать не знал, и кое-что, что он позабыл и теперь не имел времени достать. Но все же Мастер решил, что попытается найти одну-две из упоминаемых в книгах специй. Он поскреб голову и вспомнил о старом черном ларце с несколькими отделениями, где последний Повар хранил приправы и все, что нужно для особых кексов. С тех пор как на него обрушилось назначение, Нокс ларца в глаза не видел, но, поискав, все же нашел его на высокой полке в кладовой.
Он взял ларец и сдул пыль с крышки; но когда открыл его, то обнаружил, что специй осталось очень мало и все они иссохли и заплесневели. Зато в одном из отделений, в уголке, он нашел маленькую звездочку, размером с шестипенсовик, на первый взгляд черную — как будто она была сделана из серебра, но потускнела.
— Забавно! — сказал Мастер, поднося ее к свету.
— Нет, отнюдь! — раздался голос за его спиной, да так внезапно, что Нокс подпрыгнул.
Это был голос Ученика, и никогда прежде он с Мастером в таком тоне не разговаривал. Собственно, он вообще редко разговаривал с Ноксом, если тот не заговаривал первым. Весьма правильное и приличное поведение для парнишки; он, может, и набил руку в глазури, но много чему еще должен научиться — таково было Ноксово мнение.
— Что ты имеешь в виду, парень? — недовольно сказал Нокс. — Если она не забавная, то какая же?
— Она феина, — сказал Ученик. — Она из Феерии.
Тут Повар рассмеялся.
— Правда, правда, — сказал он. — Это почти одно и то же; однако будь по-твоему. Когда-нибудь ты подрастешь. А сейчас можешь заняться перебиранием изюма. Если заметишь каких-нибудь забавников-фейри, расскажи мне.
— Что вы будете делать со звездой, Мастер? — спросил Ученик.
— Положу в Кекс, конечно, — ответил Повар. — Вещица как раз для этого, тем более если от фейри. — Он хихикнул. — Осмелюсь сказать, ты сам еще не слишком давно бывал на детских пирушках, где безделицы вроде этой запекают в лакомства, так же как монетки и всякую всячину. По крайней мере, мы в нашей деревне так делаем — это развлекает детишек.
— Но это не безделица, Мастер, это феина звезда, — сказал Ученик.
— Ты это уже говорил, — огрызнулся Повар. — Отлично, я расскажу детям. Это их повеселит.
— Я не думаю, Мастер, — сказал Ученик. — Но поступок правильный, весьма правильный.
— Тебя-то кто спрашивает? — отрезал Нокс.
В свое время Кекс был приготовлен, выпечен и покрыт глазурью — в основном трудами Ученика.
— Раз ты так помешан на фейри, я тебе позволю сделать их Королеву, — сказал ему Нокс.
— Очень хорошо, Мастер, — ответил Ученик. — Я сделаю, если вы слишком заняты. Но это была ваша идея, а не моя.
— Верно, идеи здесь по моей части, а не по твоей, — сказал Нокс.

На Празднике Кекс стоял в середине длинного стола, в кольце из двадцати четырех красных свечей. Его вершина поднималась маленькой белой горкой, на склонах которой будто росли деревца, блистающие изморозью; на самом же верху на одной ножке стояла стройная белая фигурка, похожая на танцующую снежную деву, и в руке ее была крошечная, светло искрящаяся палочка из глазури.
Дети смотрели на все это большими глазами, а некоторые даже захлопали в ладоши, крича: «Разве не мило? Будто из печи фейри!». Повара это привело в восторг, но Ученик казался расстроенным. Во время торжества присутствовали оба: Мастер — чтобы разрезать Кекс, когда придет время, а Ученик — чтобы наточить нож и вручить его Мастеру.
Наконец Повар принял нож и шагнул к столу.
— Я должен сказать вам, мои дорогие, — объявил он, — что под этой прелестной глазурью есть еще кекс, сделанный из множества замечательных вкусностей; но кроме того, в нем еще много миленьких вещиц — безделушек, монеток и всякой всячины, и, скажу я вам, повезет тому, кто найдет что-нибудь этакое в своем ломтике. Штучек этих в кексе двадцать четыре, так что каждая для кого-нибудь из вас, если Королева Фейри сыграет честно. Но она не всегда поступает так: ведь она у нас созданьице пройдошистое. Спросите мистера Ученика.
Ученик отвернулся от Мастера и вгляделся в лица детей.
— Ах да! Я позабыл, — сказал Повар. — Этим вечером безделушек двадцать пять. Есть тут еще маленькая серебряная звездочка, особо волшебная, так, по крайней мере, говорит мистер Ученик. Так что будьте осторожны! Если кто-то из вас поломает о волшебную звездочку миленький передний зубик, она вам его не починит. Но, надеюсь, все равно особенно повезет тому, кто найдет именно эту вещицу.
Кекс удался, и никто не нашел в нем никакого недостатка, за исключением того, что был он не больше необходимого. Когда Кекс был разрезан, каждому из детей достался большой кусок, но после ничего не осталось, никакой добавки. Куски скоро исчезли, и то тут, то там обнаруживалась безделушка или монетка. Кто находил одну, кто — две, а некоторые не нашли ни одной; так уж всегда обстоят дела с удачей, есть на кексе куколка с палочкой или нет. Но когда Кекс был весь съеден, никаких признаков волшебной звезды не нашлось.
— Чур меня! — воскликнул Повар. — Так она еще и не серебряная; должно быть, растаяла. Или, возможно, мистер Ученик был прав, и она действительно волшебная — просто исчезла или улетела в Фейриленд. Вот уж дурную шуточку с нами сыграла.
Он с деланной ухмылкой посмотрел на Ученика, а Ученик встретил его взгляд темными глазами и не улыбнулся в ответ.

Все-таки серебряная звезда была действительно феиной звездой — Ученик был не из тех, кто ошибается в такого рода делах.
Случилось же вот что: один из бывших на Празднике мальчиков проглотил ее, не заметив, хотя до того нашел в своем куске серебряную монету и отдал ее Нелл, сидевшей рядом маленькой девочке, — та выглядела такой расстроенной из-за того, что ей с кусочком не повезло. Временами мальчик удивлялся, что же случилось со звездой, и не знал, что она оставалась с ним, спрятавшись туда, где он не мог ее чувствовать, — ибо таково было ее предназначение. Там ждала она долгое время, пока день не пришел.

Праздник был в середине зимы, а теперь стоял июнь, и ночью едва темнело. Мальчик выбрался из постели до зари, поскольку не хотел спать: это был его десятый день рождения. Он выглянул в окно — мир казался тихим и ожидающим чего-то. Легкий ветерок, прохладный и ароматный, шевелил пробуждающиеся деревья. Вот наступил рассвет, и мальчик услышал предрассветную песнь птиц — она зазвучала вдалеке, затем стала нарастать, как будто приближаясь к нему, а затем обрушилась на него, наполнила все вокруг дома и унеслась волной музыки на запад, где солнце поднималось над кромкой мира.
— Это напоминает мне Феерию, — услышал он собственный голос. — Лишь в Феерии поют так.
Затем мальчик запел, высоко и чисто, странными словами, смысл которых, казалось, знает его сердце; и в этот миг звезда выпала из его уст, и он схватил ее раскрытой рукой. Теперь звезда сияла серебром, сверкавшим в солнечном свете; но она задрожала и слегка поднялась в воздух, как будто пытаясь улететь. Не думая, мальчик хлопнул ладонью по лбу, и звезда осталась посреди его чела, так что он носил ее много лет.
Немногие в деревне заметили это, хотя звезда не была невидима для внимательных глаз; но она стала частью его лица и обычно совсем не сияла. Частица ее света перешла в его глаза. А его голос, становившийся все более красивым с того момента, как звезда досталась ему, с возрастом только улучшился. Людям нравилось слушать, как он говорит, даже если это было не более чем «доброе утро».
Он стал хорошо известен в своих краях — не только в родной деревне, но и во многих других в округе — из-за таланта к ремеслу. Отец его был кузнецом, а юноша наследовал отцу и превзошел его. Смитсоном — Кузнецовым Сыном звался он, пока был жив отец, а потом стал просто Смитом-Кузнецом. Ибо в то время он был лучшим кузнецом между Дальним Истоном и Вествудом и в своей кузне мог изготовить любую вещь из железа. Изделия, разумеется, большей частью были просты и полезны, предназначены для повседневных нужд: орудия для обработки земли и для плотницкого дела, и для кухни, горшки со сковородами, засовы, болты и дверные петли, ухваты, каминные плиты и подковы, и тому подобное. Все изделия были крепки, долговечны и по-своему хороши на вид — приятно было даже просто держать их в руках.
Однако кое-что он делал просто для удовольствия, и эти вещи получались прекрасными, ибо Кузнец мог придавать железу удивительные образы, выглядевшие легкими и изящными, подобно россыпи листьев или цветку, но хранившие суровую силу железа или даже казавшиеся еще крепче. Немногие смогли бы пройти мимо ворот или решеток, сделанных им, не остановившись полюбоваться; никто не смог бы пройти через них, когда они были заперты. Он пел, когда создавал подобные изделия; а когда Кузнец начинал петь, то соседи прекращали собственную работу и приходили к кузне, чтобы послушать.

Это все, что знало о Кузнеце большинство односельчан. В действительности и этого было предостаточно, чтобы затмить славу большинства жителей деревни обоего пола — даже тех, кто достиг многого в своих трудах и умениях. Но стоило бы знать еще кое-что. Ибо Кузнец побывал в Феерии и некоторые ее области узнал хорошо — насколько это доступно смертному. Но, поскольку слишком многие стали похожи на Нокса, говорил он об этом мало с кем, не считая жены и детей. Его женой стала Нелл, которой когда-то он отдал серебряную монетку, дочь они назвали Нэн, а сына — Нед Смитсон. От них Кузнец в любом случае не смог бы утаить секрет. Ибо временами они видели звезду, сияющую у него на лбу, — когда он возвращался после долгих прогулок, которые то и дело совершал в одиночку по вечерам, или из дальних путешествий.
Время от времени он уходил — то пешком, то верхом — как большинство предполагало, по делам; и временами так оно и было, а временами нет. В любом случае Кузнец шел не за тем, чтобы получить заказ или прикупить чугунных чушек или древесного угля, или каких иных припасов, — хотя весьма пекся о таких вещах и, как говорится, умел честно превратить пенни в двупенсовик. В Феерии у него были дела особого рода, и там его привечали; ибо звезда сияла на его челе, и он был в безопасности — насколько может быть в безопасности смертный в том опасном краю. Меньшее Зло избегало звезды, а от Великих Зол его хранили.
За это он был благодарен, ибо вскоре стал мудрее и понял, что к чудесам Феерии нельзя подступить, не столкнувшись с угрозой, и что многим из Зол нельзя бросать вызов без мощного оружия, слишком великого для любого из смертных. Кузнец остался учеником и исследователем, а не воителем; и хотя в свое время он смог бы выковать столь крепкое оружие, что в его собственном мире оно стало бы предметом великих сказаний и оказалось бы достойно короля, он знал, что в Феерии тому оружию цена была бы мала. Так что среди всего, что он создал, не было меча или копья, или наконечника стрелы.
В Феерии Кузнец сперва тихо бродил среди меньших племен и кротких созданий в лесах и лугах прекрасных долин, и у ясных вод, в которых по ночам сияли странные звезды, а на рассвете отражались поблескивающие пики далеких гор. Некоторые, наиболее краткие из своих посещений он тратил лишь на то, чтобы рассмотреть какое-нибудь дерево или какой-нибудь цветок; но позже, в более долгих странствиях, он видел вещи и красивые, и ужасные, о которых не мог ясно вспомнить или поведать своим друзьям, хотя знал, что они живут в глубинах его сердца. Но кое о чем он не забывал, и эти чудеса и тайны остались надолго в его памяти.

Когда Кузнец только начал забредать далеко, то решил, что должен отыскать самые дальние рубежи страны, но великие горы поднялись перед ним, и, идя долгими путями в обход, он вышел наконец на пустынный берег. Он стоял у Моря Безветренной Бури, где синие волны, подобные заснеженным холмам, молчаливо катятся из Бессветья на длинное взморье, неся белые корабли, возвращающиеся с битв на Темном Порубежье, о коих люди не ведают ничего. Он увидел величественный корабль, выброшенный на брег пенной волною, тут же беззвучно опавшей в море. Высоки и грозны были эльфийские мореходы; их мечи сияли, и сверкали копья, и пронзительный свет был в их очах. Внезапно они возвысили свои голоса, и от их торжественной песни сердце человека содрогнулось в страхе, и он пал ниц — а они прошли над ним и исчезли в возвращающих эхо холмах.

Больше Кузнец не ходил к тому взморью, уверившись, что попал в островное царство, осажденное Морем, и обратил помыслы к горам, желая достичь сердца королевства. Однажды, во время этих скитаний он был застигнут серым туманом и долго плутал, пока туман не унесся прочь и он не обнаружил, что находится на широкой равнине. Вдали возвышался огромный затененный холм, и он увидел, что из той тени ввысь, в небеса, вершина на вершине, возносится Королевское Древо и свет его подобен полуденному солнцу; и без счета росло на нем листьев и цветов, и плодов, и ни один из них не был похож на другой, растущий на Древе.
Он никогда не видел того Древа снова, хотя часто искал его. В одном таком путешествии Кузнец, забравшись во Внешние Горы, набрел меж них на глубокий дол, на дне которого лежало озеро, спокойное и безмятежное — хотя ветерок колыхал окружавшие его леса. В том доле было светло, как от алого заката, но свет исходил от озера. С низкого утеса, нависавшего над ним, человек смотрел вниз, и казалось ему, что взгляд его достигает неизмеримой глуби; и узрел он там странные пламенные образы, гнущиеся, ветвящиеся и волнующиеся, подобно гигантским водорослям в морской бездне, и какие-то огненные создания сновали меж ними туда и сюда. Удивившись, он спустился к водной кромке и попробовал воду ногой — но это оказалась не вода: поверхность озера была крепче камня и глаже стекла. Человек ступил на нее — и тяжело рухнул, так что громкий звон пробежал над озером и отозвался эхом в его берегах.
Тотчас легкий ветерок сменился диким Ветром, ревущим, подобно огромному зверю, и смел его, и отбросил на берег, и погнал вверх по склонам, вращая и роняя, как мертвый лист. Кузнец уцепился за ствол юной березы, а Ветер свирепо боролся с ними обоими, пытаясь оторвать его; но береза склонилась под порывами к земле и укрыла человека ветвями Когда наконец Ветер пронесся дальше, он встал и увидел, что береза нага. Она лишилась всех листьев и плакала, и слезы падали с ее ветвей, подобно дождю. Он положил руку на белую кору со словами:
— Будь благословенна, береза! Что я могу сделать, чтобы исправить сотворенное или отблагодарить тебя?
Рукою ощутил он ответ дерева:
— Ничего, — сказала береза. — Уходи! Ветер гонит тебя. Ты не отсюда. Уходи и никогда не возвращайся!
Пока Кузнец выбирался из того дола, то чувствовал, как слезы березы струятся по его лицу, и горечь их осталась на его губах. Печалилось его сердце, пока шел он своей долгой дорогой, и некоторое время он не возвращался в Феерию. Но отказаться от этого он не мог, а когда вернулся, то еще сильнее стало его желание пройти вглубь страны.

Наконец он нашел дорогу через Внешние Горы и шел, пока не пришел к Внутренним Горам, — а были они высоки и круты, и устрашающи. Однако он нашел перевал, который мог одолеть, и, день за днем набираясь отваги, миновал узкое ущелье — и увидел Вечноутренний Дол, зелень коего превосходит зелень лугов Внешней Феерии так, как та превосходит зелень нашей весны. Воздух там был столь прозрачен, что глаз мог углядеть красные язычки птиц, поющих на деревьях на дальнем склоне долины, хотя была та весьма широка, а птицы не больше вьюрков.
С внутренней стороны ниспадали длинные склоны гор, наполненные звуком бурлящих водопадов, — и человек в великом восторге поспешил вниз. Как только его нога ступила на траву Дола, он услышал поющие эльфийские голоса и на лужайке у реки, украшенной лилиями, наткнулся на множество танцующих дев. Скорость и грация, и ни разу не повторившиеся их движения зачаровали его, и он сделал шаг к их хороводу. Тогда внезапно они замерли, и юная дева со струящимися волосами, в складчатой юбке, вышла навстречу ему.
Она заговорила со смехом, сказав:
— Не слишком ли ты осмелел, Звездное Чело? Не страшишься ли ты того, что скажет Королева, если узнает об этом? Разве что у тебя есть ее дозволение.
Кузнец смутился, ибо осознал, что и сам думает о том же и что она читает его мысли: он думал, что звезда на лбу — пропуск повсюду, куда бы он ни желал пойти; а теперь он понял, что это не так. Но она улыбалась, заговорив вновь:
— Пойдем! Раз уж ты здесь, то должен потанцевать со мной. — И она взяла его за руку и ввела в круг.
Там они танцевали вдвоем, и какое-то время он наслаждался быстротой и силой, и радостью танца с ней. Но, казалось, очень скоро они остановились, а она наклонилась и сорвала у своих ног белый цветок, и воткнула в его волосы.
— Теперь прощай! — сказала она. — Быть может, мы встретимся вновь по милости Королевы.

Кузнец ничего не помнил о своей дороге домой после той встречи — до того момента, пока не обнаружил себя идущим по дорогам родного края; и в некоторых деревнях люди таращились на него с удивлением и провожали его глазами, пока он не исчезал из виду. Когда же он добрался до дома, то выбежала дочь и радостно обняла его — он вернулся скорее, чем предполагал, но не слишком скоро для тех, кто ждал его.
— Папочка1 — воскликнула она. — Где ты был? Твоя звезда так и светит!
Когда он переступил порог, звезда потускнела; Нелл взяла его за руку и подвела к камину, а там повернулась и посмотрела на него.
— Дорогой, — сказала она, — где ты был и что видел? В твоих волосах цветок.
Она мягко взяла цветок, и теперь тот лежал на ее ладони. И свет, исходивший от цветка, отбрасывал тени на стены комнаты, потемневшей ввечеру. Стоявший рядом мужчина отбрасывал большую тень, и огромная голова склонилась над Нелл.
— Ты похож на великана, папа, — сказал его сын, до тех пор молчавший.
Цветок не увядал и не тускнел; и они сохранили его как тайну и сокровище. Кузнец сделал маленькую шкатулку с ключом, и потом она передавалась в его роду на протяжении многих поколений; и те, кто наследовал ключ, временами открывали шкатулку и долго смотрели на Вечноживущий Цветок — пока шкатулка не закрывалась вновь; время ее замыкания выбирать было не им.

Время в деревне тоже не стояло на месте. За прошедшие годы многое произошло. На Детском Праздновании, где будущий кузнец получил звезду, ему не исполнилось еще и десяти. Потом было следующее Празднование Двадцати Четырех — к тому времени Альф стал Мастером Поваром и избрал нового ученика, Харпера. Двенадцать лет спустя Кузнец вернулся с Вечноживым Цветком; а этой зимой ожидалось новое Празднование Двадцати Четырех Детей. Одним осенним днем того года Кузнец отправился в леса Внешней Феерии. Золотые листья висели на ветвях, а красные лежали на земле. За спиною слышались шаги, но он не пекся о том и не оборачивался, ибо погрузился в свои думы.
На этот раз Кузнец получил приглашение и проделал долгий путь. Дольше казался он ему, чем какой-либо из совершенных прежде. Его вели и охраняли, но дорогу он едва помнил; ибо часто, казалось, глаза ему застили туман или тень — до тех пор, пока наконец не вышел он на какую-то возвышенность под ночным небом, усеянным бесчисленными звездами. Так он был приведен к самой Королеве. Она не носила короны и не сидела на троне. Она стояла там во всем своем величии, а вокруг нее — великое воинство, блистающее, подобно звездам в вышине; но Королева была выше ростом длиннейших их копий, и вокруг чела ее полыхало белое пламя. Она дала ему знак приблизиться, и с трепетом он сделал шаг вперед. Высоко и чисто пропела труба, и вдруг они оказались одни.
Кузнец стоял перед ней и даже не преклонил учтиво колен, ибо был смущен и ощущал себя столь ничтожным, что любые красивые жесты казались напрасны. Наконец он посмотрел ей в лицо и узрел ее глаза, серьезно смотревшие на него; и он был встревожен и изумлен, ибо в тот же миг узнал ее — прекрасную деву из Зеленого Дола, танцовщицу, под ногами которой распускались цветы. Она улыбнулась его воспоминаниям и приблизилась к нему; и они долго беседовали друг с другом, по большей части без слов, и многие из ее мыслей познал он — одни порадовали его, а иные наполнили горем. Тут память его обратилась к собственной жизни с самого ее начала до дня Детского Празднования и появления звезды, и внезапно он вновь увидел маленькую танцующую фигурку с палочкой и, пристыженный, отвел глаза от Королевы.
Но она рассмеялась вновь, как смеялась в Вечноутреннем Доле.
— Не горюй обо мне, Звездное Чело, — сказала она. — Не так уж велик позор твоего народа. Лучше сделать маленькую куколку, чем вовсе забыть о Феерии. Для некоторых это просто проблеск. Для некоторых — пробуждение. С того дня непрерывно желал ты в сердце своем увидеть меня, и я вознаградила твое желание Но большего я дать не могу. Теперь на прощание я сделаю тебя своим посланцем. Если ты встретишь Короля, скажи ему. Время пришло. Позволь ему выбрать. 
— Но, Владычица Феерии, — запинаясь, спросил он, — где же Король?
Ибо много раз задавал он этот вопрос жителям Феерии, но все они отвечали одно и то же: «Он не рассказал нам».
И Королева ответила:
— Если он не рассказал тебе, Звездное Чело, то и я не могу Но он много путешествует и может быть встречен в самых невероятных местах. Теперь преклони колени с учтивостью.
И Кузнец преклонил колени, а она наклонилась и возложила руку на его голову, и великая тишь снизошла на него. И казалось ему, что он одновременно пребывает и в Мире, и в Феерии, и вне их. И обозревая их, испытывал он сразу и обделенность, и всемогущество, и покой. Когда же по прошествии времени тишь рассеялась, он поднял голову и встал. Заря занималась в небесах, и звезды бледнели, а Королева исчезла. Вдалеке, в горах, слышалось эхо трубного гласа. Нагорье, на котором стоял он, было молчаливым и пустым; и понял он, что путь его теперь ведет назад, к обделенности.

Место встречи оставалось далеко позади, и он брел среди упавших листьев, дивясь всему, что увидел и узнал. Шаги приблизились Внезапно рядом раздался голос:
— Не по пути ли нам, Звездное Чело?
Он остановился, оторвавшись от своих мыслей, и увидел рядом с собой человека. Тот был высок и шел легко и быстро; одет он был в темно-зеленое и носил капюшон, затенявший его лицо. Кузнец озадачился, поскольку только жители Феерии звали его «Звездное Чело» Но он не мог вспомнить, видел ли этого человека там прежде, а еще он, хоть и с трудом, ощутил, что должен бы знать его.
— Куда же ведет твой путь? — спросил он.
— Я иду назад, в вашу деревню, — ответил путник. — И надеюсь, что возвращаешься и ты.
— Точно, — сказал Кузнец. — Пойдем вместе. Но мне только теперь кое-что пришло на ум Перед тем как я отправился домой, Великая Владычица передала мне послание, но мы скоро уйдем из Феерии, а я не думаю, что когда-либо вернусь. А ты?
— Да, я должен. Ты можешь передать послание мне.
— Но это послание Королю. Ты знаешь, где найти его?
— Знаю. Что за послание?
— Владычица попросила меня сказать ему: Время пришло. Позволь ему выбрать. 
— Я понял. Больше не тревожься об этом.

Они пошли дальше рядом, в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы у них под ногами, но через несколько миль, когда они еще оставались в пределах Феерии, спутник остановился. Он повернулся к Кузнецу и откинул свой капюшон. Тогда-то Кузнец и узнал его. Это был Альф. Ученик, как по-прежнему звал его про себя Кузнец, навсегда запомнивший день, когда юный Альф стоял в Зале с начищенным до блеска ножом для разрезания Кекса, и глаза его поблескивали в свете свечей. Теперь он должен был быть стариком, ибо много лет пробыл Мастером Поваром; но здесь, стоя под сводом Внешнего Леса, он выглядел как тот самый давнишний ученик, хотя и более величественно: не было ни седины в его волосах, ни морщин на его лице, а глаза поблескивали, как будто отражали свет.
— Я хотел бы поговорить с тобой, Смит Смитсон, прежде чем мы возвратимся в твои края, — сказал он.
Кузнеца это удивило, поскольку сам он часто хотел потолковать с Альфом, но ему ни разу это не удавалось. Альф всегда тепло привечал его и смотрел дружелюбно, но, казалось, избегал разговоров наедине. Он и теперь смотрел на Кузнеца дружеским взором; он поднял руку и указательным пальцем коснулся звезды на его челе. Блеск оставил его глаза, и тут Кузнец понял, что исходил он от звезды и что она, ясно сиявшая, теперь потускнела Он был поражен и в гневе отпрянул.
— Не думаешь ли ты, Мастер Кузнец, — сказал Альф, — что пора тебе отдать эту вещицу?
— Что тебе до того, Мастер Повар? — спросил Кузнец в ответ. — И почему я должен так поступать? Разве она не моя? Она досталась мне, и разве человек не вправе хранить то, что пришло к нему так, — хотя бы как память?
— Кое-что. То, что является свободным даром, поднесенным на память. Но другое и дается иначе. Оно достается человеку не навечно, не как сокровище или наследство. Оно дается взаймы. Возможно, ты и не думал о том, что другому может понадобиться такая вещь. Но это так. Время поджимает.
Тут Кузнец встревожился, ибо был щедрым человеком и с благодарностью помнил все, что звезда принесла ему.
— Как же мне тогда поступить? — спросил он. — Должен ли я отдать ее кому-либо из Великих Феерии? Должен ли я отдать ее Королю?
И пока он говорил, в сердце его пробудилась надежда, что так он сможет еще раз вступить в Феерию.
— Ты мог бы отдать ее мне, — сказал Альф, — но, вероятно, найдешь это слишком трудным. Может быть, пойдешь со мной в мою кладовую и положишь звезду в ларец, где оставил ее твой дед?
— Я об этом не знал, — сказал Кузнец.
— Никто не знал, кроме меня. Я один был с ним.
— Тогда, как я полагаю, ты знаешь, как он нашел звезду и почему положил ее в ларец?
— Он принес ее из Феерии — это ты и сам знаешь, — ответил Альф. — Оставил же он ее в надежде, что она достанется тебе, его единственному внуку. Так он поведал мне, ибо думал, что я смогу это устроить. Он был отцом твоей матери. Я не знаю, много ли рассказывала она тебе о нем — если вообще знала достаточно, чтобы рассказывать. Райдер было имя его, и был он великий путешественник- многое он повидал и многое умел еще до того, как осел на одном месте и стал Мастером Поваром. Но он ушел, когда тебе было только два года, — и жители деревни не нашли ему в преемники никого лучше Нокса, жалкого человечишки. Все же, как мы и ожидали, в свое время и я стал Мастером. В этом году я сделаю новый Большой Кекс — единственный Повар, насколько помнится, который сделает второй. Я хочу положить звезду в него.
— Очень хорошо, так и сделай, — сказал Кузнец. Он посмотрел на Альфа, как бы пытаясь прочесть его мысли. — Ты знаешь, кто найдет ее?
— Что тебе до того, Мастер Кузнец?
— Я хотел бы это знать, Мастер Повар. Тогда мне было бы легче расстаться с вещью, столь дорогой для меня. Ребенок моей дочери слишком мал.
— Может быть, да, а может быть, нет. Увидим, — сказал Альф.

Больше они не сказали ни слова и продолжали свой путь, пока не миновали рубежи Феерии и не возвратились наконец в деревню.
Потом они прошли к Залу; а солнце ало светило в окна. Позолоченная резьба на большой двери полыхала, и странные разноцветные лики смотрели с витражей под сводом. Незадолго до того Зал заново застеклили и расписали — по этому поводу на Совете было немало дебатов. Некоторым не понравились такие «новшества», но те, у кого знаний было побольше, помнили, что это лишь возвращение к старым обычаям. К тому же все это не стоило ни пенни — все за счет Мастера Повара, — поэтому ему позволили делать то, что хотелось. Но прежде Кузнец не видел новых росписей при таком освещении и остановился, в удивлении рассматривая Зал и позабыв, зачем пришел.
Он ощутил прикосновение к руке, и Альф повел его в обход, к маленькой дверце позади строения. Он открыл ее и провел Кузнеца по темному коридору в кладовую. Там он зажег высокую свечу и, открыв буфет, снял с полки черный ларец. Теперь тот был отполирован и украшен серебряными завитками.
Он поднял крышку и показал ларец Кузнецу. Одно маленькое отделение оставалось пустым; другие теперь заполнились специями, свежими и острыми, — так что Кузнецовы глаза подернуло влагой. Кузнец положил руку на лоб, и звезда с готовностью сошла в нее; но он ощутил внезапный приступ боли, и слезы побежали по его лицу. Хотя звезда, лежа на его ладони, вновь ясно засияла, он не мог разглядеть ее — лишь туманное пятнышко света, казавшееся очень далеким.
— Я не могу рассмотреть ее, — сказал он. — Забери ее у меня.
Он протянул руку — и Альф принял звезду и положил на ее место, и она потемнела.
Кузнец, не говоря ни слова, повернулся и на ощупь побрел к двери. Только на пороге его взгляд вновь прояснился. Вечерело, и Вечерняя Звезда сияла рядом с луной на блистающем небе. Миг он стоял, глядя на их красоту, — и тут, почувствовав руку на своем плече, обернулся.
— Ты отдал мне звезду свободно, — сказал Альф. — Если желаешь знать, кому из детей она достанется, я расскажу тебе.
— Действительно желаю.
— Она достанется тому, на кого укажешь ты.
Кузнец был захвачен врасплох и нашел ответ не сразу.
— Что ж, — сказал он после некоторых колебаний, — я дивлюсь, что ты подумал о моем выборе. Уверен, что у тебя мало причин любить имя Нокса, но, пожалуй, его маленький правнук, Тим из таунсендских Ноксов, придет на Празднование. Ноксы из Таунсенда совсем другие.
— Я это заметил, — сказал Альф. — У него мудрая мать.
— Да, сестра моей Нелл. Но и без всякого родства я любил бы малыша Тима. Хотя это не самый бесспорный выбор.
Альф улыбнулся.
— Как и ты, — сказал он. — Но я согласен. Я ведь тоже выбрал Тима.
— Тогда почему ты попросил о выборе меня?
— Королева пожелала, чтобы я так сделал. Если бы ты выбрал иначе, я бы уступил.
Кузнец долгим взглядом посмотрел на Альфа. Потом внезапно он поклонился.
— Я наконец понял, сир, — сказал он. — Вы оказали нам слишком большую честь.
— Я вознагражден, — ответил Альф. — Ступай теперь домой с миром!

Когда Кузнец добрался до своего дома на западной окраине деревни, то нашел сына у дверей кузницы. Он только что запер ее, выполнив дневную работу, и теперь стоял, глядя на дорогу, по которой отец обычно возвращался из своих странствий. Услышав шаги, он оглянулся, изумленный, поскольку не ждал его со стороны деревни, и побежал навстречу. Они обнялись, приветствуя друг друга.
— Я жду тебя со вчерашнего дня, папа, — сказал сын. Потом он посмотрел в лицо отца и обеспокоенно продолжил: — Как ты устал! Наверное, ты ходил далеко?
— И правда, очень далеко, сын мой. Я шел от Рассвета до самого Вечера.

Они вместе вошли в дом, а там было темно — лишь огонь мерцал в очаге. Сын зажег свечи, и какое-то время они сидели у огня в молчании; ибо Кузнецом овладели усталость и обделенность. Наконец он огляделся, как бы приходя в себя, и спросил:
— Почему мы одни?
Сын строго посмотрел на него.
— Почему? Мама в Малом, у Нэн. У ее малыша второй день рождения. Они надеялись, что будешь и ты.
— Ах да. Мне следовало быть. Я должен был быть, Нед, но я припозднился; да и случилось такое, что вымело из головы все прочие мысли. Но о Томми я не забыл.
Он сунул руку за пазуху и вынул маленький мешочек из мягкой кожи.
— Я принес ему кое-что. Безделушка, как, может быть, сказал бы старый Нокс, — но она из Феерии, Нед.
Из мешочка Кузнец извлек маленькую серебряную вещицу Она была похожа на гладкий стебелек тонкой лилии, на вершине распускающийся тремя изящными цветками, склоненными вниз, как колокольчики. Это и были колокольчики — когда он мягко встряхнул их, каждый цветок зазвенел тонкой, но ясной нотой. В ответ нежному звуку огоньки свечей заколыхались и на миг засияли белым светом.
Глаза Неда расширились от удивления.
— Можно посмотреть на это, папа? — попросил он. Нед осторожно, одними пальцами, принял игрушку и вгляделся в цветки. — Дивная работа! — произнес он. — И, папа, колокольчики пахнут, их запах напоминает мне… напоминает мне… пожалуй, о чем-то, что я позабыл.
— Да, запах исходит от колокольчиков очень короткое время после того, как они прозвонят. Но не бойся держать ее в руках, Нед. Она сделана для того, чтобы с ней играли дети. Ей нельзя причинить вреда, и она вреда не причинит.
Кузнец положил подарок обратно в мешочек и спрятал его.
— Я отнесу это завтра в Малый Вуттон, — сказал он. — Нэн и ее Том, и мама простят меня, может быть. Что до Томми, он еще и счета не знает дням… и неделям, и месяцам, и годам…
— И правда. Иди, папа. Я был бы рад пойти с тобой; но пройдет некоторое время, прежде чем я смогу выбраться в Малый. Я не смог бы уйти сегодня, даже если бы не пришлось ждать тебя. Под рукой полно работы, а еще больше на подходе.
— Нет, нет, сын Кузнеца! Устрой себе выходной! Еще какое-то время мои руки будут в порядке, хоть я и дед. Пусть будет полно работы! Теперь здесь будет две пары рук во все рабочие дни. Я больше никуда не уйду, Нед, — надолго не уйду, если ты меня понимаешь.
Так вот оно что, папа. Я-то гадал, что сталось со звездой. Это тяжело. — Он взял отца за руку. — Я горюю вместе с тобой; но в этом есть и хорошее — для этого дома. Знаешь, Мастер Кузнец, есть еще много такого, чему ты можешь научить меня, если будет время. И я имею в виду не только работу по железу.
Они поужинали, и еще долго после этого вдвоем сидели за столом, а Кузнец рассказывал сыну о последнем путешествии в Феерию и о других вещах, приходивших на ум, — но о выборе следующего владельца звезды он не сказал ничего.
Наконец сын посмотрел на него и сказал:
— Отец, ты помнишь день, когда ты пришел домой с Цветком? А я сказал, что ты похож на великана — из-за тени. Тень не лукавила. Сама Королева танцевала с тобой! И все же ты отдал звезду.
Я надеюсь, что она достанется кому-то столь же достойному Ребенок должен быть благодарен.
— Ребенок не будет знать, — сказал Кузнец. — Такова уж природа таких даров. Что ж, так тому и быть. Я передал ее дальше и возвратился к молоту и клещам.

Странное дело, но старый Нокс, издеваясь над учеником, сам так и не смог выкинуть из головы исчезновение звезды из Кекса, хоть это событие и стряслось много лет назад. Он потолстел и обленился, так что со службы ушел в шестьдесят (не самый большой возраст в деревне). Теперь Нокс приближался к рубежу восьмого десятка — с чудовищным весом, так как по-прежнему крепко наедался и обожал сахар. Большую часть своего времени — за вычетом застольного — он проводил в большом кресле у окна своего дома или перед дверью, если стояла хорошая погода. Он любил потолковать о том, о сем — ведь у него остался еще немалый запас мудрых мыслей; но в итоге все его разговоры сворачивали к единственному Большому Кексу, который он создал (в чем теперь был накрепко убежден). Когда же он засыпал, Кекс являлся в его сны. Временами на одно-два слова останавливался Ученик. Так по-прежнему звал его старый повар, подразумевая, что сам он остается для Ученика Мастером. Ученик не возражал, и Ноксу это нравилось, хотя Ученик и не был самым милым его сердцу человеком.
Однажды после полудня Нокс, пообедав, дремал в выставленном перед дверью кресле. Он пробудился — и вздрогнул, обнаружив Ученика, стоящего рядом и глядящего на него.
— Приветик! — сказал Нокс. — Рад тебя видеть, поскольку у меня на уме снова тот кекс. На самом деле я прямо сейчас о нем и думал. Это был лучший кекс, который я сделал, и тут есть о чем поговорить. Но, возможно, ты об этом позабыл.
— Нет, Мастер. Я все очень хорошо помню. Но что вас тревожит? Это был хороший кекс, он всех порадовал и был отмечен похвалами.
— Конечно. Я его сделал. Но не это меня тревожит. Эта маленькая безделушка, звезда. Я не могу взять в толк, что с ней сталось. Конечно же, она не растаяла. Я сказал это, только чтобы детишек не пугать. Боюсь, как бы кто из них ее не проглотил. Но разве так может быть? Можно проглотить одну из тех монеток и не заметить, но не звезду. Она была маленькой, но с острыми кончиками.
— Да, Мастер. Откуда вы знаете, из чего она на самом деле была сделана? Не тревожьте себя этим. Ее проглотили, уверяю вас.
— Тогда кто? Ладно, у меня долгая память, а тот день к ней пристал намертво. Я могу вспомнить все детские имена. Дай-ка подумать. Это, должно быть, Мельникова Молли! Она была жадная и заглатывала все разом. И теперь жирная, что куль.
— Да, есть и такие люди, Мастер. Но Молли не заглатывала своего кекса. Она нашла в своем кусочке сразу две безделушки.
— Ох, не она? Отлично, тогда это бондарев Харри. Бочка, а не ребенок, и пасть, как у лягушки.
— Стоило бы сказать, Мастер, что это был приятный мальчик с широкой дружелюбной улыбкой. В любом случае, он был так осторожен, что разломил свой ломтик на кусочки, прежде чем его съесть. Он не нашел ничего, кроме кекса.
— Тогда это, должно быть, та маленькая бледная девчушка, драпировщикова Лили. Она булавки в колыбели глотала — и ничего.
— Не Лили, Мастер. Она съела только пасту и сахар, а все, что внутри, отдала сидевшему рядом мальчику.
— Тогда сдаюсь. Кто это был? Ты, кажется, очень внимательно за всем следил. Если только не выдумываешь.
— Это кузнецов сын, Мастер; и я думаю, что это пошло ему на пользу.
— Иди ты! — рассмеялся старый Нокс. — Я понял — ты со мной играешь. Не будь смешон! Кузнец тогда был тихим медлительным мальчуганом. Теперь-то от него побольше шума: попевает, я слышал; но он внимательный. Не рисковый парень. Прожует дважды, прежде чем заглотнуть, если ты меня понимаешь.
— Понимаю, Мастер. Что же, если вы не верите, что это был Кузнец, я вам помочь не могу. Возможно, теперь это и неважно. Вам станет легче, если я скажу, что звезда теперь вернулась в ларец? Она здесь!
Нокс только сейчас заметил, что на Ученике темно-зеленый плащ. Откуда-то из складок плаща Ученик извлек черный ларец и открыл его перед носом старого повара.
— Вот она, звезда, Мастер, — лежит в уголке.
Старый Нокс закашлял и зачихал, но в конце концов заглянул в ларец.
— По крайней мере, похожа.
— Это та же самая, Мастер. Я положил ее сюда несколько дней назад. Она вернется в Большой Кекс этой зимой.
— Ага! — сказал Нокс, ехидно глядя на Ученика; а потом рассмеялся, затрясшись, будто студень. — Вижу, вижу! Двадцать четыре ребеночка и двадцать четыре сюрприза, а звездочка-то лишняя. Итак, ты зажал ее перед тем, как отправить кекс в печь, и сохранил до лучших времен. Всегда-то ты был трюкачом — шу-стряк, можно сказать. И бережливый: масла с пчелиное коленце не пропадет. Ха-ха-ха! Так вот что произошло. Я мог бы догадаться. Отлично, все ясно.  Теперь я могу оставить свой затылок в покое. — Он опустился в кресло. — Смотри, как бы твой подмастерье не сыграл с тобой какой шуточки! Говорят, никакой ловкач всех ловкостей не знает. — Он закрыл глаза.
— Всего хорошего, Мастер! — сказал Ученик, захлопнув ларец с таким треском, что повар снова открыл глаза. — Нокс, — продолжил он, — твое знание столь велико, что я лишь дважды осмелился хоть что-то тебе поведать. Я рассказал тебе, что звезда явилась из Феерии; и я рассказал тебе, что досталась она Кузнецу. Ты смеялся надо мной. Теперь, на прощание, я поведаю тебе еще кое-что. Не смейся больше! Ты бестолковый старый прохвост, жирный, ленивый и хитрый. Без всяких благодарностей ты научился у меня всему, чему смог, — кроме того, что касалось Феерии, и за исключением хотя бы капли вежливости. У тебя ее недостаточно, даже чтобы пожелать мне доброго дня.
— Что касается вежливости, — сказал Нокс, — я ее не вижу в том, чтобы обзывать тех, кто тебя старше и лучше. Забирай свою Феерию и прочую свою чушь! Доброго дня тебе, если это то, чего ты ждешь. Теперь проваливай! — Он насмешливо помахал рукой. — Если ты прячешь на Кухне кого-то из своих дружков-фейри, пришли его ко мне, а я на него посмотрю. Если он помашет своей палочкой и сделает меня снова худым, я о нем стану лучше думать.
— Не уделите ли вы минутку Королю Феерии? — ответствовал собеседник.
К испугу Нокса, с каждым словом он становился все выше. Он отбросил за спину плащ. Облачен он был как Мастер Повар на Праздновании, но его белые одеяния мерцали и сверкали, а на его лбу сиял большой драгоценный камень, похожий на звезду. Лицо его было юным, но суровым.
— Старик, — сказал он, — ты не старше меня. И не лучше: ты часто насмехался надо мною у меня за спиной. Бросишь ли ты мне вызов в открытую?
Он сделал шаг вперед, и Нокс отпрянул, трепеща. Он попытался позвать на помощь, но обнаружил, что может издать лишь слабый шепот.
— Нет, сир! — прохрипел он. — Не причиняйте мне вреда! Я только жалкий старик.
Лицо Короля смягчилось.
— Увы, да! Ты говоришь правду. Не надо бояться! Успокойся! Но ты ведь не ожидаешь, что Король Феерии перед расставанием ничего для тебя не сделает? Я исполню твое желание. Прощай! Теперь спи!
Он вновь укутался в плащ и ушел по направлению к Залу; но прежде чем он исчез из виду, выпученные глаза старого повара сомкнулись, и тот захрапел.
Когда старый повар проснулся вновь, солнце уже садилось. Он протер глаза и слегка поежился — осенний воздух был прохладен.
— Ух! Что за сон! — сказал Нокс. — Все, должно быть, та свинина за обедом.
С того дня он столь боялся снов такого рода, что едва осмеливался садиться за стол — как бы это его не расстроило, поэтому его трапезы стали краткими и умеренными. Вскоре он истощал, причем не только одежда, но и кожа висела на нем складками и морщинами. Дети прозвали его «старый Кожа-да-Кости». Теперь Нокс снова мог выбираться в деревню и бродить по ней с помощью всего лишь клюки; и прожил он намного лет дольше, чем было бы в ином случае. По правде говоря, он отметил столетний юбилей — самое примечательное, чего он достиг в своей жизни. Но до самого последнего года можно было слышать, как Нокс заявляет любому, кто еще был в силах этому внимать: «Знамение, скажете вы; но если здраво поразмыслить — всего лишь дурацкий сон. Король Фейри! Где ж тогда его палочка? А если вы перестанете есть, то похудеете. Это-то естественно. Дело ясное. И никакой тебе тут магии».

Настало время Празднования Двадцати Четырех. Были там и Кузнец — чтобы петь песни, и его жена — чтобы помогать с детьми. Кузнец смотрел на них, пока они пели и танцевали, и думал, насколько они красивее и веселее его сверстников (тут у него промелькнула мысль: «Чем Альф занимался в свободное время?»). Каждый из детей казался достойным звезды. Но глаза Кузнеца были обращены на Тима: пухленький маленький мальчик, в танце неуклюж, зато поет чисто. За столом он сидел молча, внимательно следя, как точится нож и режется Кекс. Внезапно он пропищал.
— Дорогой Мастер Повар, только отрежьте мне, пожалуйста, маленький кусочек. Я уже много ел и совсем сыт.
— Хорошо, Тим, — сказал Альф. — Я отрежу тебе особый кусочек Я думаю, что ты легко его одолеешь.
Кузнец наблюдал за тем, как Тим ест кекс — медленно, но с явным удовольствием; хотя когда он не нашел ни безделушки, ни монетки, то, казалось, расстроился. Но вскоре в глазах мальчика засиял свет, он засмеялся и развеселился, и тихо запел про себя. Потом он поднялся с места и начал танцевать — совсем один и с невиданной прежде грацией. Дети смеялись и хлопали.
«Итак, все хорошо, — подумал Кузнец — Ты мой наследник В какие же неведомые края поведет тебя звезда? Бедный старый Нокс. Я боюсь, он так никогда и не узнает, что за скандал приключился в его семействе».

Нокс не узнал. Но кое-что из случившегося на том Праздновании сильно его порадовало. Прежде чем все разошлись, Мастер Повар попрощался с детьми и с прочими присутствующими.
— Теперь я желаю вам всего доброго, — сказал он. — Спустя день-два я уйду отсюда. Мастер Харпер готов принять дела. Он очень хороший повар и, как вы знаете, уроженец вашей деревни. А я возвращаюсь домой. Не думаю, что вы будете скучать.
Дети весело попрощались и поблагодарили Повара за прекрасный Кекс Только малыш Тим взял его за руку и тихо сказал:
— Как жалко.
На самом деле в деревне нашлось несколько семей, которые скучали по Альфу — какое-то время. Его немногочисленные друзья, особенно Кузнец и Харпер, горевали о его уходе и сохраняли Зал позолоченным и расписанным — в память об Альфе. Однако большей частью селяне остались довольны. Они терпели его долгое время и совсем не жалели о переменах. Старый же Нокс стукнул клюкой по полу и во всеуслышание заявил:
— Наконец-то ушел! И я этому рад. Никогда он мне не нравился Ловкач был. Слишком шустрый, так скажем.

1967 

Роджер Желязны

ДЖЕК-ИЗ-ТЕНИ

© Перевод Е. Александровой, 2002.  

I

Произошло это, когда Джек, чье имя произносят в тени, отправился в Иглес, в Сумеречные Земли, показаться на Адских Играх. Там-то, пока он прикидывал, как расположен Пламень Ада, его и заметили.
Пламень Ада представлял собой узкий сосуд из изящно перевитых язычков пламени, которые на самых кончиках удерживали рубин величиной с кулак. Они держали мертвой хваткой холодно сверкавший драгоценный камень.
На сей раз Пламень Ада был выставлен на всеобщее обозрение. Видели, что Джек рассматривал его, — и это стало причиной для серьезного беспокойства. Не успел он прибыть в Иглес, как его увидали проходящим под фонарями в толпе зевак, которая двигалась через открытый с боков павильон. В нем демонстрировался Пламень Ада. Джека опознали Смейдж и Квазер, которые покинули места, где были сильны, чтобы вступить в спор за этот приз. Они тут же отправились к Распорядителю Игр.
Смейдж переминался с ноги на ногу и дергал себя за усы до тех пор, пока в его квадратных глазах не появились слезы и он не заморгал. Он уставился на своего огромного спутника, Квазера, волосы, глаза и тело которого были одинакового серого цвета, вместо того чтобы рассматривать живописную персону Бенони, Распорядителя Игр.
— Что вам нужно? — спросил тот.
Смейдж продолжал таращить глаза и моргать, пока Квазер не заговорил наконец голосом, похожим на флейту:
— Мы хотим кое-что сообщить.
— Я слушаю. Говорите, — ответил Бенони.
— Мы кое-кого узнали Он здесь, и это может причинить некоторое беспокойство.
— Кто же это?
— Прежде чем я смогу ответить, подойдем ближе к свету.
Распорядитель Игр покрутил головой на толстой шее Когда он по очереди посмотрел на них, его янтарные глаза блеснули.
— Если вы решили пошутить… — начал он.
— Нет, — не дрогнув, ответил Квазер.
— Ну ладно. Следуйте за мной. — Он вздохнул и, взмахнув оранжево-зеленым плащом, повернулся, направляясь к ярко освещенному навесу.
Тогда он вновь обернулся к ним.
— Здесь вам довольно света?
Квазер огляделся.
— Да, — сказал он. — Здесь нас ему не подслушать.
— О ком вы говорите? — спросил Распорядитель Игр.
— Известен ли вам некий Джек, который всегда слышит свое имя, если его произнесли в тени?
— Джек-из-Тени? Вор?.. Да, я слыхал о нем.
— Потому-то мы и хотели поговорить с вами на ярком свету. Он здесь. Мы со Смейджем видели его всего несколько минут назад. Он разглядывал Пламень Ада.
— Господи! — Распорядитель Игр вытаращил глаза и забыл закрыть рот. — Он украдет его! — сказал Бенони.
Смейдж перестал теребить усы ровно на столько времени, чтобы хватило несколько раз кивнуть.
— А мы явились, чтобы попытаться выиграть его, — засопел он. — Если его украдут, мы не сможем этого сделать!
— Надо его остановить, — сказал Распорядитель Игр. — Как вы думаете, что делать?
— Ваша воля тут закон, — сказал Квазер.
— Верно… Возможно, следует засадить его в тюрьму до окончания Игр.
— Тогда, — сказал Квазер, — нужно убедиться, что там, где его схватят, или там, где его запрут, не будет никакой тени. Говорят, его чрезвычайно трудно удержать где-либо — особенно если там есть тень.
— Но тут везде тень!
— Да. В том-то главная сложность, когда сажаешь его под замок.
— Ну, тогда решение проблемы — яркий свет или полная тьма!
— Но если вы не установите все светильники под нужными углами и вне пределов его досягаемости, — сказал Квазер, — он сможет создать тени и воспользоваться ими. А если ему удастся зажечь хоть крошечный огонек, тени тоже появятся.
— Какую силу черпает он из теней?
— Не знаю никого, кто знал бы точно.
— Значит, он человек тьмы? Не простой смертный?
— Поговаривают, что он — порождение сумерек, тех, что предшествуют тьме. Там всегда множество теней.
— Ну, тогда в нашей программе — Навозные Ямы Глива.
— Жестоко, — сказал Смейдж и хихикнул.
— Пошли, покажите мне его, — сказал Распорядитель Игр.
Они вышли из-под навеса. Серый цвет неба у них над головой переходил в серебряный на востоке и в черный на западе. Небо было чистым. Тьма над вздымавшейся горной грядой была усеяна звездами.
Они шли по освещенной факелами дорожке через территорию лагеря, направляясь к павильону, в котором находился Пламень Ада. На западе трепетали огоньки — казалось, у той черты, за которой находились храмы беспомощных богов.
Когда они подошли к открытому с боков павильону, Квазер тронул Бенони за руку и мотнул головой. Распорядитель Игр проследил направление его жеста. Там, прислонясь к подпирающему навес столбу, стоял высокий худой человек. Он был темноволосым, смуглым, а в чертах его лица было что-то орлиное. Он был в сером, через правое плечо был переброшен черный плащ. Человек курил какую-то травку из тех, что растут в царстве тьмы, и дым в свете факелов казался голубым.
Некоторое время Бенони рассматривал его. Он испытывал чувство, знакомое человеку, столкнувшемуся с существом, рожденным не женщиной, а чем-то темным и загадочным. Люди в таких случаях держатся подальше.
Он сглотнул, потом сказал:
— Можете идти.
— Мы бы хотели помочь… — начал Квазер.
— Можете идти!
Бенони посмотрел им вслед, потом пробормотал: «Бьюсь об заклад, один продаст другого».
Он отправился за яркими факелами и стражей.
Во время ареста Джек не пытался ни спорить, ни сопротивляться. Пойманный в центр светового круга, окруженный вооруженными мужчинами, он медленно кивнул и подчинился их приказаниям, не сказав за все это время ни слова.
Его отвели в ярко освещенный шатер Распорядителя Игр. Джека вытолкнули к столу, за которым сидел Бенони. Стражники задвигались, чтобы снова окружить его фонарями и зеркалами, уничтожающими тень.
— Тебя зовут Джек, — сказал Распорядитель Игр.
— Я этого не отрицаю.
— А иногда — Джек-из-Тени.
Молчание.
— Ну?
— Мало ли как можно называть человека, — ответил Джек.
Бенони бросил взгляд в сторону.
— Приведите их, — велел он одному из стражников.
Тот вышел и вскоре вернулся со Смейджем и Квазером. Джек быстро взглянул на них, но его лицо по-прежнему ничего не выражало.
— Вы знаете этого человека? — спросил Бенони.
— Да, — хором сказали они.
— Назовите его имя.
— Его зовут Джек-из-Тени.
Распорядитель Игр улыбнулся.
— И правда, мало ли как можно называть человека, — сказал он. — Но в твоем случае, похоже, все сходятся на одном. Я — Бенони, Распорядитель Адских Игр, а ты — Джек-из-Тени, вор. Бьюсь об заклад, ты здесь, чтобы похитить Пламень Ада.
Снова молчание.
— Можешь отрицать, можешь соглашаться, — продолжал Бенони, — твое присутствие здесь говорит само за себя.
— Я мог явиться для участия в Играх, — рискнул Джек.
Бенони расхохотался.
— Конечно! Разумеется! — сказал он, смахивая рукавом слезу. — Но здесь не состязаются в воровстве, так что тебе не в чем соревноваться.
— Вы предубеждены против меня, это нечестно, — сказал Джек. — Даже если я тот, о ком идет речь, я не сделал ничего, чтобы нападать на меня.
— Пока, — сказал Бенони. — Пламень Ада и впрямь отличная штука, а?
Глаза Джека, казалось, на миг вспыхнули, а рот дернулся в невольной усмешке.
— С этим никто не спорит, — быстро сказал он.
— И ты явился сюда выиграть его… по-своему. Человек тьмы, тебя знают как закоренелого вора.
— И это лишает меня права быть честным зрителем на общедоступном празднестве?
— Когда речь идет о Пламени Ада — да. Он не имеет цены. Его алчут и те, кто привык к дневному свету, и люди тьмы. Как Распорядитель Игр я не могу терпеть тебя поблизости от него.
— Что за беда с дурными репутациями, — сказал Джек. — Что бы ты ни делал, все равно подозревают тебя.
— Хватит! Ты приехал, чтобы похитить его?
— Только дурак сказал бы «да».
— Значит, добиться от тебя честного ответа невозможно?
— Если «честный ответ» — сказать то, что вы хотите от меня услышать, то вы правы.
— Свяжите ему руки за спиной, — сказал Бенони.
Что и было сделано.
— Сколько у тебя жизней, человек тьмы? — спросил Распорядитель.
Джек не отвечал.
— Ну-ну! Все знают, что людям тьмы дана не одна жизнь. Сколько их у тебя?
— Мне не нравится, как это звучит, — сказал Джек.
— Но ведь ты умрешь не насовсем?
— Путь из Навозных Ям Глива на западном полюсе планеты долог, а не идти нельзя. Иногда на создание нового тела уходят годы.
— Значит, ты бывал там раньше?
— Да, — сказал Джек, проверяя свои путы. — И я бы не хотел попасть туда снова.
— Значит, ты признаешь, что у тебя есть еще самое меньшее одна жизнь. Это хорошо! Тогда меня не будет мучить совесть, если я прикажу немедленно наказать тебя!
— Погодите! — сказал Джек, откинув голову назад и оскалившись. — Это же смешно! Я еще ничего не сделал. Забудьте про это, ладно? Прибыл я сюда украсть Пламень Ада или нет, сейчас-то я не в состоянии сделать это. Освободите меня, и я добровольно подвергну себя изгнанию на время Игр. Я вообще не появлюсь в Сумеречных Землях, а останусь в царстве тьмы.
— Чем же ты можешь поручиться?
— Своим словом.
Бенони снова рассмеялся.
— Слово человека тьмы, который к тому же стал героем легенд о преступниках? — сказал он наконец. — Нет, Джек. Я не вижу иного способа обезопасить наш приз, как только убить тебя. И поскольку в моей власти отдать такой приказ, я сделаю это. Писец! Запиши: в этот час я судил его и вынес ему приговор.
Горбун с кудрявой бородой расписал перо и начал писать. Его склонности оставили заметные следы на его похожем на пергамент лице.
Джек выпрямился во весь рост и пристально посмотрел на Распорядителя из-под полуопущенных век.
— Вы, смертные, — начал он, — боитесь меня потому, что не понимаете. Вы привыкли к дневному свету, и жизнь вам дана только одна, а когда она проходит, ждать больше нечего. Мы, люди тьмы, по слухам, не имеем души — так же о вас говорят, будто у вас она есть. Но благодаря процессу, который вам недоступен, мы проживаем несколько жизней. Я полагаю, вы завидуете нам — вот почему вы хотите убить меня. Вы знаете, что умирать нам так же тяжело, как и вам!
Распорядитель Игр опустил взгляд.
— Это не…
— Примите мое предложение, — перебил его Джек. — Я покину ваши состязания. Но если вы доведете дело до исполнения своего приказа, то в итоге проиграете сами!
Горбун перестал записывать и повернулся к Бенони.
— Джек, — сказал Распорядитель, — ведь ты же собирался похитить его, а?
— Конечно.
— Зачем? От него было бы трудно избавиться. Он такой приметный.
— Он предназначался одному моему другу, перед которым я в долгу. Ему понадобилась эта побрякушка. Отпустите меня, а я скажу ему, что потерпел неудачу, — это и впрямь так.
— Я не хочу обрушить на себя твой гнев, когда ты вернешься…
— Чего вы не хотите — ерунда по сравнению с тем, что вам предстоит, если вы сделаете мое путешествие неизбежным…
— …но человек в моем положении не может так легко заставить себя поверить тому, кто известен как Джек-Обманщик.
— Значит, мое слово для вас — ничто?
— Боюсь, что так.
Писцу он сказал:
— Продолжай записывать.
— И мои угрозы тоже?
— Они беспокоят меня. Но на одной чаше весов — твоя месть несколько лет спустя, а на другой — наказание, которое я понесу немедленно, укради ты Пламень Ада. Попробуй понять, в каком я положении, Джек.
— Пытаюсь, — сказал тот, оборачиваясь к Смейджу и Квазеру. — Ну, ослиные уши, и ты, гермафродит, вас-то я не забуду! Обоих!
Смейдж посмотрел на Квазера, а тот заморгал и улыбнулся.
— Скажи это нашему господину, Повелителю Нетопырей, — сказал он.
При звуке имени его старинного врага лицо Джека изменилось.
Поскольку в Сумеречных Землях, где процветают науки, колдовство слабеет, то прошло целых полминуты прежде, чем в шатер влетел нетопырь и пронесся между ними. Квазер продолжал:
— Мы состязаемся под знаменем Нетопыря!
При появлении этой твари Джек перестал смеяться. Увидев ее, он склонил голову, и его подбородок затвердел. И Джек сказал: «Да будет так».
Его вывели в центр площадки, где стоял человек по имени Блайт с тяжелым топором в руках. Джек быстро отвел глаза и облизал губы. Блестящий край лезвия неодолимо притягивал его взгляд.
Его еще не успели попросить преклонить перед плахой колени, а воздух уже наполнился кожистыми «снарядами». Он знал, что это — рой пляшущих летучих мышей. С запада появлялись все новые и новые твари, но они двигались слишком быстро для того, чтобы создать достаточно тени.
Тогда Джек выругался, зная, что его враг прислал своих приспешников поиздеваться над ним в его последний час.
Когда дело касалось краж, удача обычно сопутствовала ему. То, что приходилось терять одну из жизней из-за такой скверной работы, раздражало его. В конце концов, он был тем, кем он был…
Джек стал на колени и нагнул голову.
Ожидая, он размышлял, верно ли, что голова, отделенная от тела, сохраняет сознание еще пару секунд. Он попытался избавиться от этой мысли, но она снова возвращалась.
А может быть, это не просто сорвавшееся дело? — недоумевал Джек. Если бы Повелитель Нетопырей пожелал устроить ему ловушку, все это могло бы означать только ее.

II

Тьму прочерчивали тонкие лучи света — белые, серебристые, голубые, желтые, красные, в основном прямые, иногда колеблющиеся. Они пронизывали тьму насквозь. Некоторые были ярче прочих.
Медленнее, медленнее…
Наконец они перестали походить на нити паутины. Лучи превратились в тонкие длинные прутья… затем в палочки… огненные черточки… А потом стали мерцающими точками.
Долгое время он лежал, уставившись на звезды, ничего не воспринимая. Лишь много позже в его сознании откуда-то возникло слово «звезды», а перед глазами появилось слабое мерцание.
Тишина и способность видеть — больше ничего.
И снова, спустя много времени, он почувствовал, что летит. Летит вниз, будто с большой высоты, обрастая плотью, — а потом понял, что лежит на спине лицом вверх и груз его бытия вновь вернулся.
«Я — Джек-из-Тени», — произнес он про себя, все еще не в состоянии пошевелиться.
Он не знал, ни где лежит, ни как попал в эту звездную тьму.
Ощущения казались знакомыми, возвращение было чем-то уже пережитым раньше — давным-давно.
По телу от сердца разлилось тепло, и Джек ощутил покалывание, обострившее все его чувства. Тогда пришло знание.
«Черт!» — было первое слово, которое он произнес, потому что с возвращением разума пришло и полное осознание ситуации.
Он лежал в Навозных Ямах Глива, на Западном полюсе планеты, во владениях злокозненного барона Дреккхейма, через царство которого обязаны пройти все желающие воскреснуть.
Тогда он сообразил, что валяется на огромной куче отбросов посреди целого озера грязи. Джек в сотый раз повторил себе, что для смертных этим все и начинается, и заканчивается, в то время как подобные ему не могут желать ничего лучше, — и лицо Джека озарила злая улыбка.
Когда он сумел пошевелить правой рукой, то принялся растирать горло. Боли не было, но перед глазами отчетливо встало недавнее ужасное происшествие. Давно ли это было? Скорее всего, несколько лет назад, решил Джек. Это был обычный для него срок. Он вздрогнул и отогнал внезапную мысль о том времени, когда истратит свою последнюю жизнь. Потом его охватила дрожь, и он не сумел ее подавить. Одежда исчезла, и Джек выругался. Она или разрушилась вместе с его прежним телом, или же, что было куда вероятнее, была изношена в клочья кем-нибудь другим.
Он медленно поднялся. Воздуха не хватало, но хотелось, чтобы некоторое время можно было не дышать. Джек отбросил в сторону камень яйцевидной формы, который обнаружил у себя в руке. Теперь, когда он почти совсем стал самим собой, не годилось долго оставаться на одном месте.
Куда ни глянь, везде был восток. Скрипнув зубами, Джек избрал путь, который, как он надеялся, будет самым легким.
Долго ли он добирался до берега, Джек не знал. Хотя его привыкшие к тени глаза быстро приспособились к свету звезд, он не видел настоящих теней, которыми мог бы воспользоваться.
Что такое время? Год — это полный оборот планеты вокруг ее солнца. Внутри таких отрезков времени даты всегда определяются более сложно: по звездам, которые всегда видны, и с помощью магических принципов для того, чтобы определить настроения духов, повелевающих звездами. Он знал, что у смертных есть механические и электрические приспособления, чтобы следить за ходом времени, потому что когда-то украл несколько штук. Но в царстве тьмы они не работали и были никчемными. Разве что годились девчонкам из таверны, которым он выдавал их за охраняющие, очень действенные амулеты.
Ободранный и воняющий, Джек стоял на тихом и темном берегу. Он перевел дух и набрался сил, а потом направился на восток.
Дорога шла в гору, вокруг было полно луж грязи. Она потоками стекала в озеро — ведь в конце концов вся грязь попадает в Глив.
Время от времени грязь вздымала высокие фонтаны, забрызгавшие его. Из трещин и расселин все время пахло сернистым газом. Джек торопливо зажал нос и воззвал к своим божествам. Однако он сомневался, что его мольбы будут услышаны. Он не думал, что боги обратят внимание на что бы то ни было, если оно исходит из этой части света.
Он шел вперед, почти не отдыхая. Дорога все поднималась в гору, а через некоторое время начали попадаться камни. Дрожа, Джек пробирался между ними. Он забыл — разумеется, нарочно — многие из самых скверных особенностей этих краев. Острые камешки впивались в его ступни, поэтому он знал, что оставляет на земле кровавый след. Позади он слышал неясный топот каких-то многоногих тварей, явившихся, чтобы слизывать кровь. Но он слыхал, что оглядываться в этих местах — дурная примета.
Джек всегда испытывал легкую грусть, когда теряло кровь новое тело, особенно если оно было его собственным.
Он шел вперед, а характер почвы менялся, и вскоре он уже шел по гладкому камню.
Позже, заметив, что топот затих вдали, он обрадовался.
Поднимаясь все выше в гору, Джек был приятно удивлен тем, что запах стал слабее. Он подумал, что это, возможно, просто потому, что у него от непрерывной сильной вони притупилось обоняние. Как бы там ни было, это позволило его телу — и разуму тоже — заняться другими проблемами. Мало того, что он был усталым, грязным и ноги его болели. Он понял, что к тому же хочет есть и пить.
Сражаясь со своей памятью как с запертой дверью, он вошел и начал искать. Джек как можно подробнее восстановил в памяти свои прежние возвращения из Глива, но, рассматривая на ходу окрестности, не нашел никаких знакомых ориентиров. Он обошел небольшую рощицу металлических деревьев и сообразил, что раньше никогда не ходил этой дорогой.
Здесь на много миль не будет чистой воды, подумал он. Разве что фортуна мне улыбнется, и я найду яму с дождевой водой. Но тут так редко идет дождь… Это страна грязи, а не чистоты. Если же я попытаюсь немножко поколдовать, чтобы вызвать дождь, кто-нибудь это заметит, и меня найдут. Тогда либо меня ожидает гнусная жизнь, либо я погибну и вернусь в Навозные Ямы. Нет, буду идти, пока смерть не замаячит перед носом, и только тогда попрошу дождя.
Позже он заметил вдали предмет, явно созданный не силами природы. Он осторожно приблизился и увидел, что тот был в два раза выше него и в два обхвата толщиной. Это был камень; сторона, обращенная к Джеку, была гладкой. Джек прочел высеченную крупными буквами надпись, которая на языке царства тьмы гласила — «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, РАБ». Ниже стояла Великая Печать Дреккхейма.
Джек почувствовал огромное облегчение. Некоторым — тем немногим, кто избежал служения барону и с кем Джек беседовал об этом, — было известно, что такие знаки устанавливают в наименее охраняемых областях. Идея была такова, что возвращающийся повернет назад и попадет туда, где будет больше шансов его поймать.
Джек прошел мимо камня и плюнул бы, но рот слишком пересох.
Он шел вперед, а силы покидали его. Каждый раз, как он поскальзывался, восстановить равновесие было все труднее. Он знал, что в нормальных условиях за столько времени он бы уже несколько раз поспал. Но он все еще не нашел достаточно безопасного места для ночлега.
Не спать становилось все труднее и труднее. В какой-то момент, споткнувшись и упав, Джек был уверен, что только что очнулся после того, как прошел огромное расстояние, не сознавая, что за местность вокруг. Земля здесь была менее ровной, чем в том месте, которое он запомнил последним. Это родило в нем крошечную надежду, а она в свою очередь придала ему достаточно решимости, чтобы еще раз подняться.
Почти сразу он увидел место, которое должно было стать его приютом. Идти дальше он не мог.
Там, у самого подножья отвесной скалы, было полным-полно обрушенных и косо торчащих камней. Скала вела на более высокое плато. Из последних сил, ползком, Джек исследовал окрестности в поисках признаков живых существ. Ничего не обнаружив, он забрался в камни, сумел дотащиться до каменного лабиринта, нашел относительно ровное местечко, рухнул и уснул.
Сколько времени прошло прежде, чем это случилось, он не мог сказать. В глубинах его сна возникло нечто… некое известие. Словно утопающий, он рванулся к далекой поверхности. На горле Джек ощутил поцелуй, а ее длинные волосы легли ему на плечи, как стихарь.
Мгновение он отдыхал, собирая остаток сил. И пока его правая рука двигалась вдоль ее тела, левая ухватила гостью за волосы. Стоило ему проснуться, как он вспомнил, что следует делать, и, с силой оторвав ее от себя, откатился влево. Его голова склонилась вперед всего лишь с десятой долей своей прежней быстроты.
Когда все было кончено, он утер губы, встал и посмотрел на безжизненное тело.
— Бедная кровопийца, — сказал он. — Немного же в тебе было крови. Вот почему ты так отчаянно жаждала моей и так неудачно пыталась добыть ее. Но и я был отчаянно голоден. Все мы делаем то, что приходится…

Облачившись в черные одежды, плащ и облегающие сапоги, Джек перебрался на плато повыше и время от времени проходил через заросшие черной травой поля. Трава обвивалась вокруг щиколоток, пытаясь его остановить. Привычный к этому, Джек пинками отбрасывал ее, расчищая путь, прежде чем она успевала обвиться слишком крепко. Ему вовсе не хотелось становиться удобрением.
Наконец он увидел дождевую воду. Несколько часов он с разных точек наблюдал за водоемом, так как это было идеальное место для поимки возвращающегося. Придя к выводу, что охраны нет, Джек подошел ближе, присмотрелся, потом упал на землю и долго пил. Он отдохнул, снова напился, снова отдохнул и напился еще раз, жалея, что с собой нет ничего, в чем можно было бы унести немного воды.
Все еще жалея об этом, он разделся и смыл грязь с тела.
Потом он проходил мимо цветов, похожих на змей, пустивших корни. А может, это и были змеи — они шипели и распластывались, пытаясь достать его.
Он спал еще два раза, а потом нашел еще один водоем. Этот водоем охраняли, и ему пришлось применить всю воровскую ловкость, чтобы заполучить воду Заодно он стянул и меч дремлющего стражника, поскольку тому он вряд ли теперь был нужен. Джек забрал еще хлеб, сыр, вино и одежду на смену — это было кстати.
Еды было на один раз. Это, а также то, что поблизости не было гор, навело Джека на мысль, что пост где-то неподалеку и смена может прийти в любой момент. Джек выпил вино и наполнил флягу водой, проклиная ее за малую вместительность.
Потом, так как рядом не было ни пещеры, ни расселины, чтобы спрятать труп, он быстро пошел прочь.
На ходу он медленно ел, но сначала его желудок воспротивился этому. Тем не менее он съел половину, а половину оставил. Время от времени ему попадались маленькие зверюшки. Но то ли они были слишком шустрыми, то ли Джек слишком нерасторопным. Надеясь убить хоть одну, он набрал камней. Все-таки, когда он в седьмой раз пополнял запас камней, ему удалось подобрать кремень приличных размеров.
Через некоторое время он услышал цокот копыт и спрятался, но мимо никто не проехал. Джек знал, что к этому времени он уже сильно углубился во владения Дреккхейма, и задумался, к которой же из границ идет. При мысли, что с одной стороны эти земли граничат с безымянным царством, которым из Хай-Даджен правит Повелитель Нетопырей, его передернуло.
С темной земли он послал к ярким звездам еще один призыв.

Он продвигался вперед, петляя, карабкаясь, иногда бегом, а ненависть росла быстрее, чем голод.
Смейдж Квазер. Бенони. Блайт-палач. Повелитель Нетопырей.
Он по очереди разыщет их и отомстит, начав с малого и набирая силу, пока не рассчитается с тем, кто и сейчас может оказаться слишком близко для того, чтобы Джек мог спать спокойно.
Ему снилось, что он снова в Навозных Ямах. На этот раз, однако, он был в цепях, так что, подобно Утренней Звезде, неотлучно находящемуся у Врат Зари, должен был оставаться там всегда.
Джек проснулся в поту, несмотря на то, что было прохладно, казалось, зловоние Глива вернулось к нему со всей остротой.
Поесть он смог лишь гораздо позже. Но ненависть поддерживала его силы, питала его. Она избавляла Джека от жажды или заставляла забыть о ней. Она давала ему силы пройти еще часть пути всякий раз, когда тело умоляло его лечь.
Он представлял себе их конец снова и снова. Ему виделись дыба, клещи, огонь и цепи. Он слышал их вопли и мольбы. Он видел куски плоти, моря крови и реки слез, которые он выжмет из них прежде, чем позволит им умереть.
И он осознавал, что, несмотря на все трудности пути, больше всего его мучает уязвленная гордость. Быть пойманным так легко, между делом, погибнуть так быстро — словно они избавились от надоедливого насекомого! С ним обошлись не как с наделенным Силой человеком тьмы, а как с обыкновенным вором!
Поэтому мысли его были не о простом ударе мечом, а о пытках.
Они оскорбили его, покончив с ним подобным образом. Сделай они это иначе, он был бы обижен меньше. Повелитель Нетопырей — вот чье вероломство, возбуждаемое завистью и желанием отомстить, нанесло ему такое оскорбление. Он отплатит!
Джек шел, кипя от ненависти. Но хоть она и согревала его, это не спасало от надвигающегося холода. Несмотря на то, что он вряд ли сильно продвинулся к северу, стало заметно прохладнее.
Джек улегся на спину и принялся рассматривать темный шар, загородивший звезды посреди неба. Эту сферу — средоточие Сил Щита — держали подальше от дневного света, и нужно было все время следить, чтобы с ней ничего не случилось. Где те семь Сил, внесенные в Расчетную Книгу, чья очередь была нести службу у Щита? Какая бы ни шла междуусобица — нет такой Силы, которая отказалась бы соблюдать перемирие Щита, от которого зависят судьбы мира.
Самому Джеку приходилось нести эту службу много раз, и пару раз даже вместе с Повелителем Нетопырей.
Ему очень хотелось увидеть страницу, на которой сейчас была раскрыта Книга, и прочесть записанные там имена. Ему пришло в голову, что одним из них может оказаться его собственное имя. Но с тех пор как он вышел из Навозных Ям, Джек не слыхал, чтобы кто-нибудь звал его. Нет, на этот раз не я, решил Джек.
Открыв свое существо, он ощутил жуткий холод. Он просачивался из внешней тьмы, обтекая сферу, венчающую Щит в его высшей точке. Это было лишь начало утечки, но чем дольше пришлось бы ждать, тем труднее было бы остановить ее. Дело было слишком серьезным, чтобы рисковать. Щит не давал царству тьмы оледенеть среди Вечной Зимы, так же, как силовые экраны жителей дневной стороны не давали им изжариться в немилосердном сиянии солнца. Джек закрыл свое существо. Остался лишь небольшой внутренний озноб.
Немного позже ему удалось убить маленькое животное с темным мехом, которое взбиралось вверх по скале. Джек снял шкурку, разделал его ножом и, так как огня не было, съел мясо сырым. Он дробил зубами кости и высасывал мозг Такая суровая жизнь была ему не по вкусу, хотя среди его знакомых были и такие, которые предпочли бы ее цивилизованной.
Он порадовался, что никто не видит, как он ест.
Он шел вперед, и вдруг в ушах у него зазвенело.
ДЖЕК-ИЗ-ТЕНИ, И…
И все.
Кто бы это ни произнес, в тот момент на губы ему упала тень. Но на слишком короткое время.
Джек медленно покрутил головой, определяя направление. Источник находился справа от него, далеко впереди. Если бы он знал, где сейчас находится, то, по крайней мере, смог бы догадаться, откуда это исходило. Тогда бы он сумел услышать все — от кабацкой болтовни до планов того, кто уже понял, что Джек вернулся. Это последнее долго занимало его.
Он ускорил шаг и не стал отдыхать, хотя и собирался. Джек решил, что это приблизит его успех. Вдруг он обнаружил яму с дождевой водой. Охраны не было, и он, оглядевшись, напился.
Он не мог как следует рассмотреть свое отражение в темной воде, поэтому напрягал глаза, пока черты лица не стали более четкими: смуглое, вместо глаз — слабые огоньки. Силуэт человека на фоне звезд.
— Ах, Джек! Ты и впрямь стал тенью, — пробормотал он. — Затерялся в суровом краю… И все потому, что пообещал Неумирающему Полковнику эту проклятую побрякушку. Ты ведь не думал, что дойдет до такого, правда?
Джек рассмеялся — впервые с тех пор, как воскрес.
— Ты тоже смеешься, тень тени? — спросил он свое отражение. — Возможно, — решил он. — Но будь повежливее. Ты — мое отражение, и тебе известно, что стоит мне узнать, где этот проклятый камень, как я отправлюсь за ним снова. Он того стоит.
На миг ненависть покинула его, и он улыбнулся. Языки пламени, стоявшие перед его взором, исчезли, и вместо них возникла девушка. Ее лицо было бледным, а глаза — зелеными, как кромка старинного зеркала. Короткая верхняя губка влажно смыкалась с нижней. Подбородок мог уместиться в кольце из его большого и указательного пальцев, а по лбу были раскиданы пряди цвета меди. Звали ее Ивен, а ростом она была Джеку по плечо. До талии она была в зеленом бархате. Шея напоминала очищенный от коры стройный ствол молодого деревца. Пальцы, танцуя, летали по струнам пальмирины.
Такова была Ивен из крепости Холдинг.
Она была плодом редкостного союза тьмы и света. Отцом ее был Неумирающий Полковник, а матерью — смертная женщина по имени Лорет. Не в том ли ее очарование? — снова подивился Джек. Раз она отчасти порождение света, у нее должна быть душа? Наверное, решил Джек. Он не смел вызвать ее образ силами тьмы сейчас, когда шел от Навозных Ям Глива. Нет! Он прогнал эту мысль.
Пламень Ада был ценой, назначенной ее отцом за их брак, и Джек поклялся снова вернуться за ним. Сперва, конечно, он отомстит… Но Ивен поймет. Она знала, до чего он горд. Она подождет. В тот день, когда он отправлялся на Адские Игры, она сказала, что будет ждать вечно. Для нее, дочери своего отца, время значило мало. Она переживет смертных женщин, сохранив молодость, красоту и изящество. Она будет ждать.
— Да, тень тени, — сказал он своему отражению в луже. — Она того стоит.
Джек торопился сквозь тьму, жалея, что ноги — не колеса. Он услыхал топот копыт и снова спрятался. И вновь всадники проскакали мимо, только на этот раз гораздо ближе.
Имени своего он не услышал, но задумался, нет ли связи между тем, что он услышал раньше, и всадниками.
Не холодало, но и теплее не становилось. Его все время немного знобило, и когда бы он ни открыл свое существо, он чувствовал, как сверху, от Щита, что-то медленно и неуклонно перетекает к нему. Навозные Ямы Глива находятся прямо под высшей точкой Щита, сферой, потому-то больше всего это ощущаешь здесь.
Может быть, дальше к востоку это будет не так заметно.
Он продолжил свой путь, поспал, но больше не слыхал ничего, что можно было бы счесть выходом на связь. Устав, он стал отдыхать чаще и время от времени отклонялся от маршрута, выбранного по звездам, чтобы поискать воду или дичь. Воду он раза два нашел, но ничего съедобного не попадалось.
Во время одной из таких экспедиций Джека привлекло слабое красное свечение, шедшее из трещины в скале справа от него. Если бы он шел быстрее, то миновал бы его, не заметив, — так слаб был исходивший из расселины свет. Джек как раз поднимался по склону, пробираясь между камней.
Заметив свечение, он остановился и задумался. Огонь? Если там что-то горит, то должны быть и тени. А если там тени…
Он обнажил клинок и повернулся к камню. Сперва Джек сунул в расселину лезвие, затем, держа меч перед собой, начал пробираться по узкому коридору, через каждый шаг прижимаясь спиной к камню и отдыхая.
Поглядев наверх, он прикинул, что скала выше него раза в четыре. Над камнем, который был чернее неба, плыла звездная река.
Проход понемногу сворачивал влево, а потом резко оборвался, открывшись на широкий уступ, расположенный примерно в трех футах над ложбиной. Джек стоял, оглядывая это место.
Со всех сторон были высокие каменные стены, похоже, естественного происхождения. У их подножья рос черный кустарник, а поодаль — черные травы и сорняки. Однако по периметру круга никакой растительности не было.
Круг находился в дальнем конце ложбины, его диаметр составлял примерно восемь футов. Он был идеально очерчен, но никаких признаков живых существ не было. В центре круга стоял большой, поросший мхом валун и слабо светился.
Джеку стало не по себе, хотя почему — он не понимал. Он оглядел отвесные камни, огораживающие ложбину. Потом он посмотрел на звезды.
Действительно ли сияние мигнуло, пока он смотрел в другую сторону, или ему это только почудилось?
Он спустился с уступа. Потом осторожно начал двигаться вперед, держась стены слева.
Мох покрывал валун целиком. Он был розоватого цвета, и, похоже, сияние исходило именно от него. Подойдя ближе, Джек заметил, что в ложбине вовсе не так холодно, как снаружи, возможно, стены создавали некоторую изоляцию.
С мечом в руке Джек вошел в круг и двинулся вперед. В чем бы ни заключалась необычность этого места, он рассудил, что сможет извлечь из этого выгоду.
Но не успел он пройти и полдюжины шагов, как почувствовал что-то вроде жужжания в голове.
— НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ! МЕНЯ НЕ УДЕРЖИШЬ! — возникла МЫСЛЬ.
Джек остановился.
— Кто ты? Где ты?
— Я ПЕРЕД ТОБОЙ, МАЛЫШ. ИДИ КО МНЕ.
— Я вижу только заплесневелый камень.
— СКОРО УВИДИШЬ БОЛЬШЕ. ИДИ КО МНЕ!
— Нет, спасибо, — сказал Джек, а дурное предчувствие росло. Ему не нравился обращавшийся к нему разум.
— ЭТО НЕ ПРИГЛАШЕНИЕ. ЭТО ПРИКАЗ. Я ТАК ВЕЛЮ.
Джек ощутил, как в него вливается чуждая сила, а с ней — желание идти вперед. Он изо всех сил воспротивился и спросил:
— Что ты такое?
— Я ТО, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ ПЕРЕД СОБОЙ. ИДИ ЖЕ!
— Камень? Плесень? — спросил он, стараясь оставаться на месте. Джек чувствовал, что теряет контроль над собой. Если только он сделает хоть один шаг, то второй дастся ему уже легче. Его воля будет сломлена, и каменная штуковина сделает с ним, что пожелает.
И верно — правая нога Джека пыталась сделать шаг без его ведома, сама, и он понял, что так оно и случится. Поэтому он пошел на компромисс.
Развернувшись в сторону, он поддался давлению, но шаг получился скорее вбок, чем вперед.
Тогда его левая нога начала медленно ползти в сторону камня.
Подчиняясь и сопротивляясь одновременно, он продвинулся вперед и в сторону.
— ПРЕКРАСНО. ТЫ ПРИДЕШЬ КО МНЕ НЕ ПО ПРЯМОЙ — НО ВСЕ РАВНО ПРИДЕШЬ.
Шаг за шагом Джек продолжал бороться, на лбу выступил пот.
Но шаг за шагом он по спирали против часовой стрелки приближался к тому, что требовало его. Он не знал, как долго сражается, он позабыл все: ненависть, голод, жажду, любовь. Во вселенной остались только он да розовый валун. Напряжение, возникшее между ними, заполнило атмосферу, подобно надоевшей мелодии, которая звучит постоянно, — привыкая к ней, перестаешь ее замечать. Похоже было, что Джеку придется бороться со своим противником вечно.
Затем в маленькую вселенную их конфликта вошло что-то еще.
Сорок или пятьдесят шагов, давшихся с трудом… Он сбился со счета. Джек оказался в таком положении, что стала видна дальняя часть валуна. Тут его сосредоточенность чуть не поддалась минутному всплеску эмоций, и он почти подчинился чужой воле.
Джек споткнулся, увидев перед светящимся камнем груду костей.
— ДА, МНЕ ПРИШЛОСЬ ПОМЕСТИТЬ ИХ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВНОВЬ ПРИБЫВШИЕ НЕ ПУГАЛИСЬ И МОГЛИ ПОПАСТЬ В РАДИУС МОЕГО ВЛИЯНИЯ. И ТЫ, ТЕПЛОКРОВНЫЙ, БУДЕШЬ ТУТ ЛЕЖАТЬ.
Восстановив контроль над собой, Джек продолжил поединок.
Груда костей сильно подвинула его на это. Он медленно, кругами, прошел мимо валуна, миновал кости и двинулся дальше, но теперь был футов на десять ближе. Движение по спирали продолжалось, и он обнаружил, что снова приближается к тыльной стороне камня.
— ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ, ЧТО ТЫ ПРОДЕРЖАЛСЯ ДОЛЬШЕ, ЧЕМ ВСЕ ПРОЧИЕ. НО В ТАКОМ СЛУЧАЕ ТЫ — ПЕРВЫЙ, КТО ТАК МНЕ СОПРОТИВЛЯЕТСЯ.
Джек не ответил, но, совершая очередной круг, еще раз наткнулся на ужасающие останки. Теперь он заметил, что мечи, кинжалы, уздечки, металлические пряжки лежат нетронутыми, а одежда и прочее тряпье наполовину сгнили. На земле валялась разная мелочь, вывалившаяся из сумок и мешков, но что именно — он не мог разобрать в слабом свете звезд. Если он и вправду увидел то, что, как ему показалось, лежало среди костей, то можно было позволить себе капельку надежды.
— ЕЩЕ КРУЖОК — И ТЫ ПРИДЕШЬ КО МНЕ, МАЛЫШ. ТОГДА ТЫ КОСНЕШЬСЯ МЕНЯ.
По мере своего движения Джек все больше и больше приближался к скользкой розовой поверхности этого существа. Оно, казалось, вырастало с каждым шагом, а бледный свет, испускаемый им, становился все более рассеянным. Он шел не из одной определенной точки, а со всей поверхности сразу.
Снова вперед. Уже можно доплюнуть…
Двигаясь теперь сбоку от камня, он мог уже дотронуться до него, вытянув руку.
Джек перекинул меч в левую руку и нанес удар, обдирая мшистую поверхность. Из царапины потекла жидкость.
— ТЫ МНЕ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕШЬ. ТЫ ВООБЩЕ НЕ МОЖЕШЬ МНЕ НИЧЕГО СДЕЛАТЬ.
Снова стали видны скелеты. Джек был совсем близко от напоминающей раковую опухоль поверхности. Он чувствовал, как она голодна, и пинками расшвыривал кости в стороны, слыша, как они хрустят под сапогами, когда он шел к центру круга. Он увидел то, что хотел увидеть, и заставил себя сделать три шага, чтобы до него дотянуться, хотя это напоминало движение навстречу урагану. Теперь от смертоносной поверхности его отделяли только дюймы.
Джек бросился к сумкам. Он подтащил их к себе, пользуясь и мечом, и рукой. Заодно он прихватил и лежавшие возле него сгнившие куртки и плащи.
Затем он почувствовал, что под действием непреодолимой силы движется назад, — и плечо Джека коснулось покрытого лишайником камня.
Какое-то время Джек ничего не чувствовал. Потом в том месте, где он касался камня, он ощутил леденящий холод. Это быстро прошло. Боли не было. А потом он понял, что плечо полностью онемело.
— ЭТО НЕ ТАК СТРАШНО, КАК ТЫ ДУМАЛ, ПРАВДА?
Потом в глазах потемнело, и волной нахлынуло головокружение — словно просидев много часов кряду, он резко встал.
Это прошло, но возникло новое ощущение. В его плечо словно вонзили что-то. Джек чувствовал, как силы покидают его. С каждым ударом сердца становилось все труднее сохранять ясность мысли. Онемение начало распространяться на спину и руку. Было очень трудно поднять правую руку и схватить сумку, висевшую у пояса. Время, пока он шарил в ней, показалось вечностью.
Сопротивляясь сильному желанию закрыть глаза и опустить голову на грудь, Джек швырнул на землю собранную им кучу тряпья. Ноющей левой рукой он дотянулся до кремня возле нее и ударил мечом. По сухим тряпкам заплясали искры, но Джек продолжал высекать их и после того, как закурился дымок.
Когда появились первые языки пламени, Джек с их помощью зажег свечу, которую держал один из мертвецов.
Джек держал ее перед собой, и появились тени.
Поставив свечу на землю, он понял, что его тень упала на валун.
— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ЕДА?
Джек отдыхал в своем сером царстве, голова его вновь прояснилась, в кончиках пальцев возникло знакомое покалывание.
— Я — КАМЕНЬ, ПЬЮЩИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ КРОВЬ! ОТВЕЧАЙ! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?
Свеча горела, тени ласкали его. Джек положил правую руку на левое плечо. Покалывание перешло в него, и онемение исчезло. Затем, укутавшись тенью, он поднялся.
— Что я делаю? — сказал он. — Нет. Сделал. Ты погостил в моем сознании, и я думаю, что будет только справедливо, если я отплачу тебе тем же.
Он отошел от валуна и повернулся к нему лицом. Тот попытался снова завладеть им, но на сей раз Джек шевельнул рукой, и на поверхность камня упали тени. Он вложил в возникший калейдоскоп теней все силы.
— ГДЕ ТЫ?
— Везде, — сказал он. — И нигде.
Он вытер меч и вернулся к валуну. Когда от свечи остался огарок, Джек понял, что действовать надо быстро. Он положил руки на губчатую поверхность.
— Я здесь, — сказал он.
Не в пример прочим власть имущим в царстве тьмы, области влияния которых были географически фиксированы, владения Джека были разбросаны в разных местах, и их можно было перегруппировывать, но возникали они, только если можно было создать хоть малейшую тень.
Джек начал подчинять валун своей воле.
Они поменялись ролями, и, конечно, возникло сопротивление. Сила, вынудившая его сражаться, сама превратилась в жертву Джек наращивал в себе голод, открывая свое существо во внешнее пространство, вакуум. Поток, струйка… объем был заполнен.
А Джек кормился.
— ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА НИЧЕГО МНЕ СДЕЛАТЬ. ТЫ — ВЕЩЬ.
Но Джек рассмеялся. Он становился все сильнее, а сопротивление валуна ослабевало.
Вскоре тот был не в состоянии даже протестовать. Мох стал коричневым раньше, чем, ярко вспыхнув, догорела свеча, а сияние исчезло. Что бы ни обитало там прежде, оно было мертво.
Прежде чем покинуть ложбину, Джек много раз вытер руки о плащ.

III

Сила, перешедшая в Джека, поддерживала его долго, и он начал надеяться, что вскоре выберется из вонючего царства. Холоднее не становилось, а когда он собрался спать, пошел небольшой дождик. Джек свернулся калачиком возле скалы и натянул на голову плащ. Плащ защищал его очень слабо, но Джек смеялся, даже когда вода добралась до его тела. Это был первый дождь с тех пор, как он ушел из Глива.
После дождя осталось достаточно луж, чтобы он смог вымыться, напиться и снова наполнить флягу. Джек решил не спать, а идти дальше, чтобы одежда побыстрее просохла.
Оно пронеслось мимо его лица так стремительно, что Джек едва успел среагировать. Это случилось, когда он поравнялся с разрушенной башней. От нее отделился клочок тьмы и, быстро вращаясь, начал падать прямо на него.
У Джека не хватило времени обнажить меч. Оно пронеслось мимо него и метнулось прочь. Правда, он успел запустить в него теми камнями, что нес с собой, и вторым камнем чуть не попал. После этого он поник головой и добрых две минуты изрыгал проклятия.
Тварь была летучей мышью.
Джек бросился бежать, мечтая о тени.
На равнине было множество разрушенных башен. Возле одной из них начиналась дорога, которая вела между холмов к горам. Джек, не любивший ходить возле построек, разрушенных ли, нет ли — все равно, потому что в них могли найти приют враги, старался держаться от них подальше.
Миновав башни, он подходил к расселине, как вдруг услыхал свое имя.
— Джек! Мой Джеки-Тень! — донесся крик. — Это ты! Это и впрямь ты!
Держа руку на рукояти меча, Джек повернулся в ту сторону, откуда доносились слова.
— Нет! Нет, Джек! Со старушкой Рози меч тебе ни к чему!
Она стояла так неподвижно, что он чуть не прошел мимо.
Сморщенная старуха в черном опиралась на посох возле разрушенной стены.
— Откуда ты знаешь мое имя? — наконец спросил он.
— Ты что же, забыл меня, миленький? Забыл? Скажи, что нет.
Он глядел на сгорбленную фигуру, на копну спутанных седых волос.
Сломанная метла, подумал он. Она похожа на сломанную метлу.
И все же…
Что-то знакомое в ней было. Он не мог понять что.
Джек убрал руку с меча и подошел.
— Рози?
Он подошел совсем близко. Наконец он заглянул ей в глаза.
— Скажи, что помнишь, Джек.
И он вспомнил.
— Дорога вдоль побережья. «Под знаком Огненного Пестика». Розали… Но это было в Сумеречных Землях, так давно…
— Да, — сказала она, — это было давным-давно и очень далеко отсюда. Но я всегда помнила тебя, Джек. У девушки из таверны бывает много мужчин… но помнила я тебя. Что с тобой стало, Джек?
— Ах, моя Розали! Мне отрубили голову… спешу заметить, несправедливо… и сейчас я как раз возвращаюсь из Глива. А ты как? Ты ведь смертна. Что ты делаешь в жутком царстве Дреккхейма?
— Я — ведунья с Западных границ, Джек. Признаюсь, в молодости я была не больно-то умна… Потерять голову из-за одних только твоих обещаний! Но чем старше я становилась, тем больше умнела. Мне пришлось ухаживать за одной старой развратницей, когда та уже не могла работать, и она обучила меня кой-какому Искусству. Когда я узнала, что барону нужна ведунья охранять эту часть владений, я пошла и поклялась ему в верности. Говорят, он злой, но к старой Рози он всегда был добрым. Добрее многих, кого она знала… Хорошо, что ты помнишь меня.
Потом она вытащила из-под плаща какой-то тряпичный сверток и развернула его на земле.
— Садись, поешь со мной, Джек, — сказала она. — Как в старое доброе время.
Джек расстегнул перевязь и уселся напротив нее.
— Прошло немало времени с тех пор, как ты съел живой камень, — сказала она, протягивая ему кусок сушеного мяса с хлебом. — Поэтому я знаю, что ты голоден.
— Откуда ты знаешь о моем приключении с камнем?
— Я уже сказала тебе, что я — ведунья. В буквальном смысле слова. Я не знала, что ты делаешь, знала только, что с камнем покончено. Я стерегу эти места для барона и знаю обо всем, что происходит. Я вижу всех, кто идет по этой дороге. Все это я сообщаю ему.
— О, — сказал Джек.
— Должно же было быть что-то в твоей болтовне о том, что ты не просто человек тьмы, а один из облеченных властью, хотя и бедных, — сказала Рози. — Мне кажется, что только тот, кто обладает Силой, может съесть этот камень. Значит, когда ты распускал хвост перед бедной девушкой, ты не врал. Остальное, может, и враки, но это…
— Что остальное? — спросил он.
— Например, то, что в один прекрасный день ты за ней вернешься, и вы поселитесь в Шедоу-Гард — замке, которого не видел никто из смертных. Ты пообещал ей это, и она много лет ждала. Потом однажды ночью в гостинице заболела старая распутница. Девушка — а лет ей было уже немало — задумалась о своем будущем. И заключила сделку, чтобы научиться ремеслу получше.
Некоторое время Джек молча смотрел в землю. Он проглотил хлеб, который жевал, а потом сказал:
— Я возвращался. Я вернулся, но никто не помнил мою Розали. Все изменилось, люди были не те. И я снова ушел.
Она хихикнула.
— Джек! Джек! — сказала она. — Твоя утешительная ложь теперь вовсе ни к чему. Для старухи ничего не значит то, чему верила молоденькая девчонка.
— Ты говоришь, ты стала ведуньей, — сказал он. — Что же, ты отличаешь ложь от правды только по догадкам?
— Я не хотела бы применять Искусство против Силы… — начала она.
— А ты примени, — сказал Джек и еще раз заглянул ей в глаза.
Она прищурилась и наклонилась вперед, не отрывая своего взгляда от его глаз. Это вызвало у Джека ощущение падения. Стоило ей отвести глаза — и оно исчезло. Рози склонила голову к правому плечу.
— И правда, ты возвращался, — сказала она.
— Я же сказал тебе.
Джек взял хлеб и начал шумно жевать, чтобы не замечать, как ее щеки стали мокрыми.
— Я забыла, — наконец сказала она. — Я уже-забыла, как мало значит время для людей тьмы. Вы просто не считаете годы. Ты однажды решил вернуться к Рози и не подумал, что она может состариться, умереть или уехать. Теперь я поняла, Джеки. Ты привык к вещам, которые не меняются. Сила остается Силой. Ты можешь сегодня убить кого-нибудь, а спустя десять лет обедать с ним, хохоча над вашей дуэлью и пытаясь вспомнить, что было ее причиной. Да, хорошая у тебя жизнь!
— У меня нет души. А у тебя есть.
— Душа? — Она засмеялась. — Что такое душа? Я никогда не видала ее. Почем я знаю, есть она или нет? А даже если есть, что мне было от нее проку? Я бы мигом продала ее, если бы могла стать такой, как ты. Хотя тут мое Искусство бессильно.
— Прости, — сказал Джек.
Некоторое время они ели молча.
— Я хочу тебя кое о чем спросить, — спросила она.
— О чем?
— Шедоу-Гард и правда существует? — сказала она. — Замок с высокими стенами, залами, полными теней, невидимый для твоих врагов… и для друзей тоже… Ведь ты хотел забрать ту девушку туда?
— Конечно, — ответил он и стал смотреть, как она ест. У нее не хватало многих зубов, она часто облизывала губы и причмокивала.
Но вдруг сквозь сетку морщин Джек увидел лицо той девчонки, какой она была когда-то. Когда она улыбалась, сверкали белые зубы, волосы были длинными и блестящими, как небо между звездами. А голубые глаза были как небо над дневной стороной планеты, как небо, на которое он частенько смотрел. Ему нравилось думать, что все это было только для него.
Ей долго не протянуть, подумал он. Девичье лицо исчезло, и он увидел дряблую кожу у нее под подбородком.
— Конечно, — повторил он. — А теперь я тебя нашел. Ты вернешься со мной? Прочь из этой проклятой страны, в царство уютных теней. Проведи остаток своих дней со мной. Я буду добр к тебе.
Она разглядывала его лицо.
— И ты сдержишь свое слово через столько лет… теперь, когда я стала уродливой старухой?
— Давай перейдем границу и вернемся в Сумеречные Земли вместе.
— Зачем тебе это?
— Ты знаешь.
— Дай руки, быстро! — сказала она.
Он протянул руки, и она ухватилась за них, повернув ладонями вверх. Наклонившись вперед, Рози изучала их.
— А! Бесполезно! — сказала она. — Я не могу читать по твоей руке, Джек. Руки вора слишком много работают — все линии неверны. Хотя это сильно настрадавшиеся руки…
— Рози, ты увидела там что-то, о чем не хочешь говорить. Что это?
— Не доедай. Бери хлеб и беги. Я слишком стара, чтобы пойти с тобой. Очень мило с твоей стороны меня пригласить. Той девчонке понравился бы Шедоу-Гард, но я собираюсь провести остаток своих дней здесь… Теперь иди. Торопись! И прости меня, если сможешь.
— Простить? За что?
Она поднялась и поцеловала его руки.
— Увидев, что сюда идет тот, кого я ненавидела все эти годы, я с помощью Искусства послала сообщение и решила задержать тебя здесь. Теперь я знаю, что была неправа. Но стражники барона, должно быть, уже спешат сюда. Иди по этой дороге и ни в коем случае не останавливайся. Ты можешь обойти их с другой стороны. Я постараюсь вызвать бурю и сбить их с твоего следа.
Он вскочил и помог ей подняться.
— Спасибо, — сказал он. — Но что ты увидела на моей ладони?
— Ничего.
— Розали, скажи.
— Не имеет значения, поймают ли они тебя, — сказала она, — потому что тебе предстоит встреча с Силой страшнее барона… а с ним ты тоже встретишься. Что бы ни случилось — это будет решающим. Не давай своей ненависти привести тебя к машинам, которые думают как люди, только быстрее. Слишком большие силы вовлечены в игру, а они не могут идти рядом с ненавистью.
— Такие машины существуют только на дневной стороне.
— Я знаю. Иди же, Джеки. Иди!
Он поцеловал ее в лоб.
— Как-нибудь встретимся, — сказал он и, повернувшись, бросился к дороге.
Рози смотрела, как он уходит, и вдруг почувствовала, что над долиной пронесся холодный ветер.
Холмы, склоны которых сперва были пологими и поднимались медленно, теперь стояли вокруг Джека, как башни. Он бежал и видел, как их сменяют высокие каменные стены. Дорога ширилась, сужалась, опять становилась широкой. Наконец он справился со своей паникой и взял себя в руки. Джек перешел на шаг. Не было смысла быстро уставать — медленный, ровный шаг позволил бы ему пройти немало, прежде чем усталость возьмет верх.
Он глубоко дышал и прислушивался, нет ли погони. Ничего не было слышно.
По скале справа от него скользнула длинная черная змея. Она исчезла в расселине и больше не появлялась. В небе горела одинокая звезда. В ее свете вкрапления разных пород блестели, как стекло.
Он подумал о Рози и задался вопросом: что значит иметь родителей, быть ребенком, зависеть от кого-то, чтобы жить? Джек задумался, каково быть старым, знать, что умрешь и больше не вернешься.
Вскоре эти мысли, как и все прочие, утомили его. Ему очень хотелось завернуться в плащ, лечь и уснуть.
Чтобы не заснуть, он считал шаги — тысячу, потом еще тысячу. Он тер глаза, спел несколько песенок, думал о еде, женщинах, о своих самых крупных кражах, прокручивал в уме пытки и, наконец, подумал об Ивен.
Стены вскоре стали ниже.
Он шел у подножья холмов — таких же, как те, от которых началась дорога. Погони все еще не было. Джек надеялся, это означает, что его не схватят в пути. Только бы добраться до открытой местности, а уж там он сумеет найти множество укрытий.
Над головой загремело, и, посмотрев наверх, он увидел, что звезды начали скрываться в тучах. Джек сообразил, что облака собираются очень быстро, и вспомнил обещание Розали постараться вызвать бурю и замести его следы. Когда блеснула молния, грянул гром и первые капли дождя упали на землю, он улыбнулся.
Сойдя с тропы, Джек еще раз вымок насквозь. Буря, казалось, не собиралась утихать. Видно было скверно, но ему показалось, что он вышел на такую же равнину, с разбросанными по ней скалами, как та, которую он оставил по ту сторону гор.
Джек почти на милю отклонился от своего курса — самого выгодного маршрута, чтобы уйти из владений барона. Потом он заметил несколько валунов. Джек устроился возле сухой стороны самого большого и уснул.
Разбудил его цокот копыт. Он полежал, прислушиваясь, и определил, что звук идет от дороги. Джек вытащил меч и положил рядом. Дождь еще шел, хотя и потише. Издалека время от времени доносились раскаты грома.
Цокот копыт затихал. Он прижал ухо к земле, вздохнул, потом улыбнулся. Он все еще был в безопасности.
Несмотря на то, что все тело болело и протестовало, Джек поднялся и пошел дальше. Он решил идти, пока идет дождь, чтобы уничтожить как можно больше следов.
В темной грязи сапоги Джека оставляли углубления, одежда липла к телу. Он несколько раз чихнул и вздрогнул от холода. Ощутив странную боль в правой руке, он опустил глаза и увидел, что все еще сжимает меч. Джек насухо вытер клинок полой плаща и спрятал его в ножны. В просветах между тучами он отыскал знакомые созвездия. По ним он снова взял курс на восток.
Дождь постепенно перестал. Джек был весь в грязи, но продолжал идти. Одежда начала просыхать, а бивший его озноб почти прошел.
Позади него снова возник и затих цокот копыт. Зачем тратить столько сил на поимку одного человека, удивился он. Когда он возвращался в прошлый раз, все было иначе. Правда, раньше он никогда не ходил этой дорогой.
То ли, пока я был мертв, я стал очень важной персоной, решил Джек, то ли люди барона охотятся на возвращающихся просто из спортивного интереса. В любом случае Джек счел за лучшее не связываться с ними. Что имела в виду Розали, когда говорила, что неважно, поймают меня или нет? Если это действительно так, это очень странно.
Время шло. Он оказался на еще более высокой и каменистой террасе. Грязь осталась внизу позади него. Джек начал искать место для отдыха, но тут была равнина, и он предпочел идти дальше, нежели быть пойманным на открытой местности.
Продвигаясь вперед, он заметил в отдалении нечто напоминающее каменную изгородь. Приблизившись, Джек увидел, что эти камни светлее других, а промежутки между ними, казалось, одинаковые. Похоже, форма камней не была результатом действия сил природы, скорее их вытесал какой-то маньяк, зациклившийся на пятиугольниках.
Джек нашел себе место для отдыха у ближайшего камня, где было сухо, и заснул.
Ему снова снились дождь и гром. Гром гремел, не переставая, и от этого содрогалась вся вселенная. Потом Джек очень долго находился на грани сна и бодрствования. И все равно он чувствовал, что чего-то не хватает, хотя точно не знал, чего и почему.
«Вот оно что, я не промок!» — удивленно и раздраженно подумал он.
Потом, вслед за громом, он вернулся в свое тело. Голова его покоилась на откинутой руке. Мгновение он лежал, совсем проснувшись, а потом вскочил на ноги, сообразив, что на его след напали.
Показались всадники. Джек насчитал семерых. Он отбросил плащ за спину, в руке очутился меч. Потом он пальцами взъерошил волосы и протер глаза. И стал ждать.
Высоко в небе, за его левым плечом, разгоралась звезда.
Джек решил, что удирать пешему от всадников смысла нет, особенно когда негде спрятаться. Они просто будут гнать его, пока он не свалится на землю, а тогда усталость не даст ему достойно сразиться и хоть нескольких из них отправить в Глив.
Поэтому он ждал, раздосадованный, что небо светлеет. Кони дьявольских всадников в черном высекали копытами искры из камней. Высоко над землей на него, как горсть раскаленных углей, неслись их глаза. Из ноздрей вырывались струйки дыма, а иногда — пронзительный свист. С ними, опустив к земле голову и вытянув хвост, молча бежала похожая на волка тварь. Там, где Джек, подходя к камням, сворачивал, она тоже меняла направление.
— Ты первая, — сказал он, поднимая меч.
При звуке его голоса тварь подняла морду, завыла и рванулась, обгоняя всадников. Пока она приближалась, Джек отступил на четыре шага и прижался спиной к камню. Он высоко занес меч, словно собираясь рубить, и обеими руками стиснул рукоять.
Из открытой пасти этой твари свешивался язык, а почти человечья ухмылка открывала огромные зубы.
Когда она прыгнула, Джек опустил меч, описав им полукруг, и задержал его перед собой, упершись локтями в камень.
Тварь не рычала, не выла и не лаяла — напоровшись на меч, она завизжала.
Удар выжал из Джека воздух и раскровянил упиравшиеся в камень локти. На мгновение он начал отключаться, но визг и едкий запах, исходивший от твари, удержали его в сознании.
Мгновение — и тварь замолчала. Она дважды дернулась на лезвии, содрогнулась и издохла.
Джек стал на труп ногой и, с силой повернув, вытащил меч. Потом он снова занес его и повернулся лицом к подъезжавшим всадникам.
Они сбавили темп, натянули поводья и остановились в какой-нибудь дюжине шагов от него.
Их предводитель — лысый, маленького роста и совершенно необъятный — спешился и пошел вперед. Увидев окровавленную тварь, он покачал головой.
— Не стоило убивать Шандера, — сказал он. Голос был хриплым и грубым. — Он не хотел причинить тебе вред — только обезоружить.
Джек рассмеялся.
Мужчина посмотрел на него снизу вверх. Желтый огонь в глазах говорил о таящейся в нем силе.
— Ты дразнишь меня, вор! — сказал он.
Джек кивнул.
— Если вы возьмете меня живым, я, несомненно, много претерплю от твоей руки, — сказал он. — Не вижу причин скрывать свои чувства, барон. Я смеюсь над тобой, потому что ненавижу. Что, тебе нечего делать, кроме как гоняться за возвращающимися?
Барон отступил и поднял руку. По этому знаку спешились остальные. Ухмыляясь, он вытащил меч и сказал:
— Ты нарушил границу моих владений, верно?
— Это единственный путь из Глива, — сказал Джек. — Всем, кто возвращается, приходится пройти через них.
— Да, — сказал барон, — и те, кого я арестую, должны заплатить пошлину. То есть прослужить мне несколько лет.
Всадники обошли Джека с флангов, образовав полукруг.
— Отдай меч, человек-тень, — сказал барон. — Если мы отнимем у тебя оружие, ты вряд ли сумеешь покалечиться в схватке. Мне бы не хотелось иметь увечного слугу.
Пока барон говорил, Джек сплюнул. Двое из людей барона посмотрели наверх — да так и остались таращиться в небо. Подозревая, что так они хотят отвлечь его внимание, Джек не стал смотреть, что там такое. Но тут задрал голову еще один, и, увидев это, сам барон посмотрел на небо.
Краем глаза Джек заметил появившееся высоко в небе свечение. Тогда он поднял голову и увидел быстро приближавшийся к ним большой шар. Чем ближе он был, тем больше и ярче становился. Джек быстро опустил глаза. Что бы это ни было, такой шанс упускать нельзя.
Он бросился вперед и снес голову крайнему справа, который стоял, глазея на шар. Ему удалось раздробить череп еще одному — тот слишком медленно поворачивался. После этого барон и четверка оставшихся развернулись и кинулись на него.
Джек отступал, парируя удары со всей возможной быстротой, не решаясь на ответные выпады. Он попытался обойти камень слева, желая вымотать их. Но они двигались слишком быстро, и Джек обнаружил, что окружен. Каждый удар, который он отражал с близкого расстояния, теперь причинял ладони мучительную боль, а по руке пошли мурашки. С каждым ударом меч казался все тяжелее.
Они начали прорывать оборону. На плечах, руках и бедрах Джека появились небольшие порезы. В его мозгу возникло и исчезло видение Навозных Ям. По тому, с какой яростью они нападали, он понял, что теперь они хотят не взять его в плен, а отомстить за погибших.
Сообразив, что еще немного — и его изрубят в куски, Джек твердо решил при малейшей возможности захватить с собой в Глив барона. Он приготовился кинуться на него, как только в обороне Дреккхейма наметится брешь. Лучше бы это случилось поскорее, подумал Джек, потому что с каждой проклятой минутой он слабел.
Словно чувствуя это, барон дрался осторожно, все время защищаясь. Нападали его люди. Хватая ртом воздух, Джек решил, что больше ждать не может.
И все кончилось. Мечи стали слишком горячими, чтобы их удерживать, когда по клинкам заплясало синее пламя. Они с криком выпустили их из рук, и тогда вспышка белого света над головами ослепила их. От мечей летели искры, а ноздри щекотал запах горелого.
— Барон, — раздался сладкий, как мед, голос, — ты нарушил границы моих владений и пытался убить моего пленника. Что ты скажешь в свое оправдание?
Когда Джек узнал этот голос, его охватил страх.

IV

Джек искал тени, а перед глазами его плясали искры.
Свет исчез так же быстро, как и появился, и наступившая за ним тьма казалась почти абсолютной. Он попытался воспользоваться этим и добраться до скалы. Он начал ее обходить.
— ТВОЕГО пленника? — услышал он вопль барона. — Он мой!
— Мы долго были добрыми соседями, барон, — с тех пор как я в последний раз давал тебе урок географии, — сказала фигура, стоявшая на вершине скалы. Теперь ее можно было различить. — Вероятно, требуется повторное обучение. Эти скалы — граница между нашими владениями. Пленник стоит на моей стороне… и, должен добавить, ты со своими людьми — тоже. Ты, конечно, уважаемый гость, а пленник, разумеется, мой.
— Лорд, — сказал барон, — эта граница всегда была спорной. Да будет тебе известно, что я преследовал этого человека на своей земле. Вряд ли честно с твоей стороны влезать в это.
— Честно? — донесся в ответ смех. — Не говори мне о честности, сосед… И не называй этого пленника «человеком». Мы оба знаем, что на границе кончается наша Сила — Сила, а не законы или договоры. Там, куда из Хай-Даджен достает моя Сила, земля моя.
То же самое касается тебя в твоих владениях. Если ты хочешь состязаться, чтобы пересмотреть границу, — давай. Что касается пленника, тебе известно, что и сам он наделен Силой — одной из немногих подвижных сил. Он черпает ее не из определенного источника, а из сочетания света и тьмы. Тот, кто изловит его, не может не получить выгоды, поэтому он мой. Ты согласен со мной, повелитель падали? Или мы немедленно начнем пересмотр границы?
— Я вижу, Сила не покинула тебя…
— И значит, мы на моей территории. Иди домой, барон.
Обойдя вокруг скалы, Джек спокойно направился в темноту.
Ему представился случай проскочить обратно через границу и, может быть, вызвать драку, но в любом случае он становится чьим-то пленником. Путь только один — лучше удрать. Он пошел быстрее.
Оглянувшись, Джек увидел нечто, что могло означать продолжение спора, поскольку барон топал ногами и бурно жестикулировал Он слышал его сердитые крики, хотя отошел слишком далеко для того, чтобы разбирать слова. Зная, что его отсутствие будет оставаться незамеченным еще недолго, Джек побежал. Он взобрался на небольшой холм и, проклиная потерю меча, сбежал с его восточного склона. Он быстро устал, но заставил себя идти, остановившись, только чтобы вооружиться парой нетяжелых камней. Потом на какое-то мгновение перед ним упала его длинная тень, и он остановился, оглядываясь. Над холмом появилось сияние, в котором, поднимаясь и опускаясь, словно пепел или сорванные ветром листья, плясали рои летучих мышей. Прежде чем он сумел использовать тень, свет потускнел и опять воцарилась тьма. Определяясь, Джек посмотрел на звезды и заторопился дальше, отыскивая по дороге убежище. Он знал, что будет погоня. Он продолжал оглядываться, но сияние больше не повторялось.
Он задумался, чем же закончился конфликт. Барон, несмотря на свою звериную внешность, был известен как довольно чувствительный субъект. Кроме того, ситуация на границе указывала на то, что оба спорщика были одинаково далеки от источников своей Силы Неплохо было бы, решил он, если бы они уничтожили друг друга Хотя вряд ли. А жаль.
Понимая, что к этому моменту его отсутствие там уже заметили и что единственное, что может остановить погоню, это начавшаяся драка, он взмолился, чтобы скандал оказался затяжным. Заодно он отметил, что идеальным выходом была бы смерть или тяжкие повреждения обеих участвующих сторон.
Словно в насмешку над его мольбой, очень скоро мимо промелькнул темный силуэт. Джек запустил в него оба камня, но оба раза промахнулся. Решив не идти по прямой, он свернул влево и пошел в этом направлении. Шел он медленно, экономя силы, пот высох, и он снова почувствовал озноб. Но только ли поэтому?
Кажется, темный силуэт преследовал его слева на некотором расстоянии. Стоило повернуть голову, как он исчезал. Все-таки, глядя прямо перед собой, Джек уголком глаза уловил некоторое движение. Вскоре силуэт очутился рядом с ним. Джек почувствовал его присутствие, хотя едва различал его. Поскольку тот больше не двигался, Джек приготовился защищаться при первом же прикосновении.
— Можно узнать, как ты себя чувствуешь? — раздался мягкий приятный голос.
Подавив дрожь, Джек сказал:
— Я голоден, хочу пить и устал.
— Какая жалость. Я прослежу, чтобы вскоре это прошло.
— Почему?
— Мой обычай — оказывать гостю все почести.
— Я не знал, что я чей-то гость.
— Все, кто попадает в мои владения, мои гости, Джек. Даже те, кто раньше пренебрег моим гостеприимством.
— Приятно слышать. Особенно если это значит, что ты поможешь мне добраться до восточной границы твоих владений по возможности быстро и спокойно.
— Мы обсудим это после обеда.
— Отлично.
— Сюда, пожалуйста.
Он взял вправо, и Джек последовал за ним, понимая, что больше ничего не остается. По дороге ему удалось мельком увидеть смуглое красивое лицо, наполовину освещенное светом звезд, наполовину скрытое высоким круглым воротом плаща. Глаза напоминали лужицы воска, которые натекают вокруг фитилей черных свечек, — горячие, темные и влажные. С неба все время срывались летучие мыши и исчезали в складках его плаща. После долгого молчания спутник Джека указал на видневшееся впереди возвышение.
— Сюда, — сказал он.
Джек кивнул и посмотрел на холм со срезанной вершиной. Малое средоточие Силы, решил он, и находится в пределах досягаемости хозяина.
Медленно карабкаясь вверх, они приближались к нему. Когда Джек поскользнулся, то почувствовал на своем локте сильную руку, вернувшую ему равновесие. Он заметил, что сапоги его спутника ступали бесшумно, хотя под ногами был гравий.
Наконец он спросил:
— А что с бароном?
— Барон умный человек, он поехал домой, — блеснув мгновенной белозубой усмешкой, ответил его спутник.
Они добрались до вершины и направились к ее центру. Темная фигура вытащила меч и начертила им на земле знаки. Некоторые были знакомы Джеку. Затем он отстранил Джека движением руки и провел большим пальцем по клинку так, чтобы его кровь попала в центр узора. При этом он произнес несколько слов. Потом он обернулся и жестом велел Джеку подойти и снова стать рядом с ним. Он очертил вокруг них окружность и снова повернулся к узору.
После произнесенных слов тот вспыхнул у них под ногами.
Джек старался не смотреть на пылающие линии, но узор притягивал его взгляд, и он начал следить за ним. Когда рисунок полностью овладел его разумом, вытеснив все остальное, он почувствовал оцепенение. Казалось, он движется внутри узора, он — его часть…
Кто-то подтолкнул его, и он упал. Он стоял на коленях среди сияния и блеска, и множество людей дразнили его. Нет. Те, кто передразнивал его малейшее движение, были всего лишь отражениями. Джек потряс головой, желая вернуть ясность мысли, и тогда понял, что окружен зеркалами и ярким светом.
Он встал, рассматривая неясную панораму. Он находился почти в центре большой многогранной комнаты. Все грани были зеркальными, так же, как бесчисленные ячейки потолка и сияющий пол. Откуда шел свет, Джек не знал. Может быть, его источали сами зеркала.
Неподалеку, у стены справа, был накрыт стол. Идя к нему, Джек понял, что поднимается в гору, хотя избыточного напряжения мышц не чувствовал и равновесия не терял. Тогда он торопливо миновал стол и продолжал идти, как полагал, по прямой. Стол был позади него, затем — над ним. Через несколько сот шагов Джек свернул направо и опять пошел к столу. Результат был прежним.
Ни окон, ни дверей не было. Имелись стол, кровать и стулья. Они стояли возле разбросанных по комнате небольших столиков.
Похоже было, что его заключили в огромный драгоценный камень, полный сияния. Его отражения и отражения отражений уходили в бесконечность, и куда бы он ни посмотрел, везде был свет.
Тени нигде не должно было быть — и не было.
Узник того, кто однажды уже убил тебя, подумал он. Конечно, неподалеку от источника его Силы, в клетке, сделанной специально для тебя. Скверно. Очень скверно.
Вдруг повсюду началось движение. Зеркала на мгновение показали его бесконечность, потом опять все замерло. Джек огляделся, отыскивая результат этих перемещений.
Теперь на висевшем перед ним столе находились мясо, хлеб, вино и вода.
Встав на ноги, он почувствовал легкое прикосновение к плечу Джек мигом обернулся, и ему с поклоном улыбнулся Повелитель Нетопырей.
— Кушать подано, — сказал он, указывая на стол.
Джек кивнул, подошел вместе с ним к столу, уселся и принялся наполнять тарелку.
— Как тебе квартира?
— Очень забавная, — ответил Джек — Кроме всего прочего, как я заметил, тут ни окон, ни дверей.
— Да.
Джек принялся за еду Его аппетит был подобен пламени, которое невозможно унять.
— После своего путешествия ты выглядишь не слишком хорошо.
— Знаю.
— Позже я приготовлю тебе ванну и чистую одежду.
— Спасибо.
— Не за что. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно, а пробыть здесь тебе придется, несомненно, долго.
— Как долго? — спросил Джек.
— Кто знает? Возможно, годы.
— Понятно.
Джек задумался. Если я нападу на него с ножом для мяса, сумею ли я его убить? Или сейчас он слишком силен для меня? Сумеет ли он мгновенно умножить свои силы? А если я добьюсь своего, найду ли я выход отсюда?
— Где мы? — спросил Джек.
Повелитель Нетопырей улыбнулся.
Он расстегнул тяжелую серебряную цепь, которую носил на шее. С нее свисал сверкающий драгоценный камень. Он склонился вперед и протянул руку.
— Посмотри-ка на него, Джек, — сказал он.
Джек дотронулся до камня кончиками пальцев, взвесил его, повертел.
— Ну, стоит он того, чтобы его украсть?
— Само собой. Что это за камень?
— Собственно говоря, это не камень. Это твоя комната. Погляди, какой он формы.
Джек посмотрел, переводя взгляд с камня на стены и обратно.
— Его форма очень напоминает эту комнату…
— Они идентичны Так и должно быть, ведь это одна и та же вещь.
— Не понимаю..
— Возьми. Поднеси к глазам. Посмотри, что у него внутри.
Джек поднес камень к глазам, прищурился и уставился внутрь.
— Внутри… — сказал он. — Крохотная копия этой комнаты.
— Посмотри на стол.
— Вижу! Я вижу, как мы сидим за столом! Я… Я рассматриваю… Этот камень!
— Отлично! — Повелитель Нетопырей зааплодировал.
Джек выпустил камень из рук, и собеседник забрал его.
— Посмотри, пожалуйста, — сказал он.
Он взял камень свободной рукой и стиснул в кулаке. Наступила тьма. Она пришла лишь на миг и исчезла, как только он разжал пальцы.
Тогда он достал из-под плаща свечу, закрепил в подсвечнике на столе и зажег. Потом поднес свисающий с цепочки камень к пламени. В комнате стало тепло, даже слишком. Через некоторое время жара стала угнетающей, и Джек почувствовал, как на лбу выступили капли пота.
— Хватит! — сказал он. — Вовсе ни к чему нас поджаривать!
Повелитель Нетопырей убрал пламя и окунул камень в графин с водой. Сразу же стало прохладно.
— Где мы? — повторил Джек.
— Да вот — я ношу нас на шее, — ответил Повелитель Нетопырей, снова надевая цепочку.
— Хороший фокус. И где же ты сейчас?
— Здесь.
— В камне?
— Да.
— А камень у тебя на шее?
— Конечно. Да, фокус неплохой. Выдумать и осуществить это мне удалось быстро. В конце концов, я, несомненно, один из способнейших, хотя много лет назад несколько моих самых ценных манускриптов по Искусству были украдены.
— Какое несчастье. Я полагал, ты более тщательно охраняешь подобные документы.
— Их хорошо охраняли. Но был пожар. Во время замешательства вор сумел взять их и исчезнуть в тени.
— Ага, — сказал Джек, прикончив последний кусок хлеба и потягивая вино. — Вора поймали?
— О да. И казнили. Но я с ним еще не покончил.
— Да? — сказал Джек. — И что же ты думаешь делать?
— Я собираюсь свести его с ума, — сказал Повелитель Нетопырей, играя вином в своем кубке.
— Может быть, он уже сошел с ума. Разве клептомания не болезнь психики?
Его собеседник покачал головой.
— Не в этом случае, — сказал он. — Для того вора это вопрос гордости. Ему нравится перехитрить власть имущих и завладеть их собственностью. Это, похоже, укрепляет его уверенность в себе. Если подобные желания — психическое расстройство, значит, им страдает большинство. Но в его случае желание часто бывает удовлетворено. Удача сопутствует ему, поскольку он обладает кое-какой Силой и применяет ее жестоко и без жалости. Я с огромным удовольствием понаблюдаю, как постепенно он спятит вконец.
— Чтобы укрепить свою гордость и уверенность в себе?
— Отчасти. Кроме того, это вселит в него некоторое почтение к богине правосудия и пойдет на пользу обществу в целом.
Джек засмеялся. Его собеседник только улыбнулся.
— Как же ты намерен этого добиться? — наконец спросил он.
— Я заточу его в тюрьму, откуда нет выхода. Там ему совершенно нечего будет делать — он будет просто существовать. Время от времени я стану помещать туда определенные вещи и убирать их — вещи, которые с течением времени начнут все сильнее завладевать его мыслями. Начнутся приступы ярости и периоды депрессии. Я сломаю самоуверенность этого задаваки и с корнем вырву его гордыню.
— Ясно, ясно, — сказал Джек. — Это звучит так, будто ты давно собирался проделать это.
— Можешь не сомневаться.
Джек оттолкнул пустую тарелку, откинулся на спинку стула и пересчитал окружавшие их отражения.
— По-моему, дальше ты, пожалуй, заявишь, что твою побрякушку легко невзначай потерять во время океанской прогулки, зарыть в землю, сжечь или скормить свиньям.
— Нет, как ты только что сообразил.
Повелитель Нетопырей поднялся, небрежно указав рукой куда-то наверх.
— Я вижу, тебе доставили ванну, — сказал он, — и, пока мы обедали, приготовили чистую одежду. Я удаляюсь. Займись собой.
Джек кивнул и поднялся.
Тут под столом раздался глухой стук, за которым последовали дребезжание и короткий резкий вопль. Джек почувствовал, что его ухватили за лодыжку. Потом он очутился на полу.
— Прочь! — крикнул Повелитель Нетопырей, быстро обойдя вокруг стола. — Назад, я сказал!
Из складок его плаща вырвались тучи нетопырей и ринулись на то, что было под столом. Оно от ужаса завизжало и так стиснуло лодыжку Джека, что ему почудилось, будто кости стираются в порошок. Он поднялся и начал нагибаться вперед. Потом, увидев это, он на миг остолбенел, и тут была бессильна даже боль. Существо было белым, голым, блестящим и все в синяках. Повелитель Нетопырей пнул его, и оно выпустило Джека, но прежде чем оно успело загородиться скрещенными руками, Джек мельком увидел его перекошенное лицо.
Похоже, это создание было задумано как человек, но до конца им не стало. По нему словно прошлись, перекрутили его, а в оплывшей голове, как в сыром тесте, проткнули дыры. Сквозь прозрачную плоть его торса виднелись кости; короткие ноги были толщиной с дерево и заканчивались дискообразными ступнями. С них свисало множество длинных пальцев, похожих на червей или на корни. Руки были длиннее тела. Это был раздавленный слизняк, нечто замороженное и оттаявшее прежде, чем пропеклось. Это было…
— Это Боршин, — сказал Повелитель Нетопырей, протягивая руки к визжащему существу, которое, казалось, не могло решить, кого боится больше — летучих мышей или их хозяина. Оно колотилось головой о ножки стола, пытаясь ускользнуть от обеих сторон.
Повелитель Нетопырей сорвал с груди камень и запустил им в существо, бормоча при этом проклятия. Оно исчезло, оставив после себя лужицу мочи. Мыши вновь пропали в одеждах своего господина. Он улыбнулся Джеку.
— Что такое Боршин? — спросил Джек.
Некоторое время Повелитель Нетопырей рассматривал свои ногти. Потом он сказал:
— На дневной стороне планеты ученые уже некоторое время пытаются создать искусственную жизнь. До сих пор безуспешно. Я собирался добиться успеха с помощью волшебства там, где их наука бессильна, — продолжал он. — Я долго экспериментировал, потом попробовал. Ничего не вышло… или скорее вышло наполовину. Результат ты только что видел. Я избавился от своего мертвого гомункулуса, отправив его в Навозные Ямы Глива, но однажды он ко мне вернулся. Я не могу приписать себе честь его оживления. Силы, питающие нас здесь, каким-то образом стимулировали его. Я не думаю, что Боршин и вправду живое существо… в обычном смысле слова.
— Это одна из тех вещей, предназначенных, чтобы пытать твоего врага, о которых ты говорил?
— Да, поскольку я обучил его двум вещам: бояться меня и ненавидеть моего врага. Правда, на этот раз я его сюда не приводил. Он приходит и уходит сам, своими путями. Но я не думал, что они достигают этого места. Этим я еще займусь.
— А пока что он сможет являться сюда, когда вздумает?
— Боюсь, что так.
— Тогда нельзя ли мне иметь при себе оружие?
— Увы, у меня нет оружия, чтобы тебе одолжить.
— Понятно.
— Теперь я лучше пойду. Купайся на здоровье.
— И еще одно, — сказал Джек.
— Что? — спросил тот, лаская пальцами камень.
— У меня тоже есть враг, которому я должен отомстить. Не стану утомлять тебя подробностями, но должен сказать, что моя месть превзойдет твою.
— Правда? Интересно узнать, что у тебя на уме.
— Я постараюсь, чтобы ты непременно узнал.
Оба улыбнулись.
— Тогда до скорого.
— Пока.
Повелитель Нетопырей исчез.
Джек вымылся, долго просидев в теплой блестящей воде. Накопившаяся за время его путешествия усталость, казалось, овладела им мгновенно. Только мощным усилием воли ему удалось встать, вытереться и дойти до постели, на которую он рухнул. Он слишком устал для того, чтобы должным образом ненавидеть или обдумывать побег.
Он спал и видел сны.
Ему снилось, что он держит Великий Ключ, Кольвинию, — ключ от хаоса и порядка — и им отпирает небо и землю, море и ветер, приказывая им обрушиться на Хай-Даджен и его хозяина со всех концов света. Ему снилось, что родилось пламя и властелин тьмы оказался навеки в его сердце, как муравей в янтаре, но живой, способный чувствовать и лишенный сна. Будучи возбужден до предела, он вдруг услышал бормотание Великой Машины. От этого знамения он застонал, а по стенам на пропитанных потом постелях заметалось множество Джеков.

V

Джек сидел на стуле возле постели, вытянув ноги и сцепив пальцы под подбородком. Он был одет в красно-черно-белый костюм шута, украшенный бриллиантами. Носки туфель винного цвета были загнуты и заканчивались шнурками, от которых Джек оторвал бубенчики. Колпак с бубенчиками он выбросил в помойное ведро.
«Теперь — когда угодно, — решил он. — Надеюсь, Боршин за ним не пойдет».
На столе стояли остатки завтрака — его тридцать первой трапезы в этих стенах Воздух был холоднее, чем ему бы хотелось.
С тех пор как Джек очутился здесь, Боршин приходил трижды. Он появлялся внезапно и, пуская слюни, пытался схватить Джека. Каждый раз Джек отгонял его стулом, крича изо всех сил, и каждый раз через несколько минут появлялся Повелитель Нетопырей и забирал эту тварь, извиняясь за причиненные неудобства. После первого же такого визита Джек стал плохо спать, зная, что в любой момент это может повториться.
Еду доставляли регулярно. Она была весьма однообразной, но он машинально съедал ее, думая о другом. Позже он так и не смог вспомнить, что это было, — да и не хотел вспоминать.
Он размышлял — теперь скоро.
Чтобы не раскиснуть, Джек делал гимнастику. Он уже набрал часть потерянного им веса. Он боролся со скукой, выстраивая и отвергая множество вариантов побега и мести. Потом он вспомнил слова Розали и решил, что делать.
Воздух словно наполнился мерцанием, и появился звук, точно по кубку постукивали ногтем. Рядом с ним очутился Повелитель Нетопырей — и на этот раз он не улыбался.
— Джек, — сразу же приступил он к делу, — ты разочаровываешь меня. Что ты пытался сделать?
— Прости.
— Ты только что проговорил какое-то слабое заклинание. Ты и правда думаешь, что здесь, в Хай-Даджен, я не замечу попытку воспользоваться Искусством?
— Только в том случае, если она будет успешной, — сказал Джек.
— Что явно не так. Ты все еще здесь.
— Конечно.
— Ты не можешь ни разрушить эти стены, ни пройти сквозь них.
— Я уже понял.
— Тебе не кажется, что ты поправился?
— Немного.
— Тогда, наверное, пора ввести в твое окружение дополнительные элементы.
— Ты не сказал мне, что есть еще один Боршин.
Его собеседник издал смешок, и откуда-то появилась летучая мышь. Она несколько раз облетела вокруг него и повисла на цепочке, которая была у него на шее.
— Нет, я имел в виду не это, — сказал он. — Я размышляю, насколько у тебя хватит чувства юмора.
Джек, лениво оттирая с указательного пальца правой руки пятнышко сажи, пожал плечами.
— Когда ты это выяснишь, дай мне знать, — сказал он.
— Ты будешь одним из первых. Даю слово.
Джек кивнул.
— Я бы предпочел, чтобы ты оставил свои упражнения в магии, — сказал Повелитель Нетопырей. — В такой сильно изменившейся атмосфере последствия могут быть весьма суровыми.
— Буду иметь это в виду, — сказал Джек.
— Великолепно. Извини, что помешал. Занимайся своими делами. Адью.
Джек не ответил — потому что был один.
Через некоторое время в его окружении появился дополнительный элемент. Осознав, что он не один, Джек внезапно поднял глаза. При виде ее рыжих волос и полуулыбки он на миг от неожиданности чуть было не поверил. Потом он встал, подошел к ней, шагнул в сторону и рассмотрел ее с нескольких точек. Наконец он сказал:
— Отличная работа. Передай своему создателю мои поздравления. Ты прекрасная копия моей леди Ивен из крепости Холдинг.
— Я не копия. И не твоя леди, — сказала она, делая реверанс.
— Как бы там ни было, ты принесла мне свет, — сказал он. — Могу я предложить тебе сесть?
Усадив ее, он пододвинул второй стул и уселся слева от нее. Откинувшись на спинку, он внимательно разглядывал ее.
— Ну а теперь ты, может быть, объяснишь то, что сказала? — спросил он. — Если ты не моя Ивен и не двойник, созданный моим врагом, чтобы досадить мне, то что ты такое? Или, выражаясь более деликатно, кто ты?
— Я? Ивен из крепости Холдинг, дочь Лорет и Неумирающего Полковника, — ответила она, все еще улыбаясь, и только тогда он заметил, что с ее серебряной цепочки свисает странный драгоценный камень, схожий по форме с его тюрьмой. — Но я не ТВОЯ леди, — закончила она.
— Он отлично поработал, — сказал Джек. — Даже голос похож как две капли воды.
— Я даже могу посочувствовать лорду-бродяге из несуществующего Шедоу-Гард, — сказала она. — Джек-врун. Ты настолько знаком со всеми формами обмана, что тебе стало трудно различать, где же правда.
— Шедоу-Гард существует! — сказал он.
— Тогда не стоит так волноваться, когда это упоминают, верно?
— Он хорошо выучил тебя, существо. Смеяться над моим домом значит смеяться надо мной!
— Что я и собиралась сделать. Но я не творение того, кого ты называешь Повелителем Нетопырей. Я — его женщина. Я знаю его тайное имя. Он показал мне мир внутри сферы. Я видела из Хай-Даджен все. Я знаю, что Шедоу-Гард не существует.
— Никто, кроме меня, никогда не видел его, — сказал он, — потому что он всегда скрыт тенью. Это огромный замок с залами, освещенными факелами, с высокими потолками, с подземными лабиринтами и множеством башен. Там с одной стороны немного света, а с другой — полная тьма. Он полон памятных вещиц, добытых при самых крупных кражах, какие когда-либо совершались. Там много очень красивых безделушек и бесценных вещей. В его коридорах пляшут тени, а множество драгоценных камней сияет ярче, чем солнце над другой половиной планеты. Вот над чем ты смеешься — над Шедоу-Гард, по сравнению с которым замок твоего хозяина просто свинарник. Верно, иногда там бывает одиноко, но настоящая Ивен оживит его своим смехом, зажжет своим изяществом, так что он сохранит свое великолепие много позже того, как твой хозяин сойдет в вечную тьму — когда я отомщу.
Она тихонько поаплодировала.
— Нетрудно вспомнить, как однажды твои речи и твоя страстность убедили меня, Джек. Теперь-то я понимаю, что, говоря о Шедоу-Гард, ты говоришь слишком складно для того, чтобы описывать реальное место. Я ждала тебя долго, а потом узнала, что тебе отрубили голову в Иглесе. Я все-таки собиралась ждать твоего возвращения, но мой отец решил иначе. Сперва я думала, что им движет желание обладать Пламенем Ада. Но я ошибалась. Он сразу понял, что ты лжец и бродяга. Я плакала, когда он обменял меня на Пламень Ада, но я полюбила того, кому меня отдали. Мой повелитель добр тогда, когда ты ни о чем не думаешь, он умен там, где ты просто жесток. Его замок существует на самом деле, он один из самых могущественных в стране. В нем все то, чего тебе не достает. Я люблю его.
Джек смотрел ей в лицо, которое теперь было серьезно, а потом спросил:
— Как он завладел Пламенем Ада?
— Его человек завоевал для него в Иглесе этот камень.
— Имя этого человека?
— Квазер, — сказала она. — Чемпионом Адских Игр стал Квазер.
— Для двойника это умеренно лишняя информация, — заметил Джек, — если это все правда. Хотя мой враг весьма скрупулезен. Очень жаль, но я не верю, что ты настоящая.
— Вот пример эгоизма, который не дает заметить очевидное.
— Нет. Я знаю, что ты не настоящая Ивен, а нечто, посланное мучить меня. Настоящая Ивен — моя Ивен — не стала бы судить меня за глаза. Она дождалась бы моего ответа, что бы про меня ни говорили.
Тогда она отвела взгляд.
— Еще одна умная фраза, — сказала она наконец. — Она ничего не значит.
— Можешь идти, — сказал он. — И скажи своему хозяину, что у вас ничего не вышло.
— Он не хозяин мне! Он мой повелитель и возлюбленный.
— Или, если не хочешь уходить, можешь остаться. Мне все равно.
Он встал, подошел к постели, растянулся на ней и закрыл глаза.
Когда он снова открыл их, ее уже не было. Но он заметил то, что она хотела скрыть.
Я ничего им не дам, решил он. Неважно, какие доказательства они представят. Я буду объяснять это трюками. Пока что я упрячу знание туда же, куда и чувства.
Через некоторое время он уснул. Ему снилось красочное будущее — таким, каким он себе его представлял.
Потом он долго был один. Это его вполне устраивало. Он чувствовал, что загнал Повелителя Нетопырей в угол и дал отпор первому покушению на свой здравый рассудок. Иногда, меряя шагами пол, стены и потолок своей тюрьмы, он посмеивался. Он обдумывал свой план — его опасные стороны — и прикидывал, сколько лет уйдет на его осуществление. Он ел. Он спал. Потом ему пришло в голову, что, если Повелитель Нетопырей может видеть его в любую минуту, возможно, он находится под наблюдением постоянно. Ему немедленно представилось, как слуги его врага передают этот странный камень из рук в руки. Мысль была стойкой. Независимо от того, чем Джек занимался, у него появилось назойливое ощущение, что за ним подглядывают. Он приобрел привычку подолгу сидеть, уставясь на предполагаемых соглядатаев за зеркалами.
Он внезапно оборачивался и делал жесты в сторону своих невидимых соседей.
Господи! Сработало! — решил он однажды, проснувшись и быстро оглядев комнату. Он и правда добирается до меня! Я везде подозреваю его присутствие, и это начинает выводить меня из равновесия. Но я буду действовать тайком. Если только он даст мне нужный выход, а все прочее останется по-прежнему, я, возможно, получу шанс. Впрочем, лучший способ отыскать выход — оставаться внешне спокойным. Я должен прекратить расхаживать и бормотать.
Он лежал, раскрыв свое существо, и ощущал отрезвляющий холод высоты.
После этого случая он замолчал и начал двигаться медленно. Подавить более мелкие реакции оказалось труднее, чем он думал. Но он подавлял их — иногда для этого приходилось сесть, стиснуть руки и считать до нескольких тысяч. Зеркала говорили ему, что у него выросла борода приличных размеров. Его шутовской наряд обносился и стал грязным. Частенько он просыпался в холодном поту, не в состоянии вспомнить, что за кошмар мучил его. Хотя рассудок его порой помрачался, теперь он поддерживал в своей вечно сияющей зеркальной тюрьме видимость нормы.
В заклятии ли тут дело? — думал он. Или это просто результат длительного однообразия? Наверное, дело в последнем. Я думаю, что почувствовал бы это заклятие, хотя в колдовстве он сильнее меня. Ну, теперь-то уж скоро. Скоро он ко мне придет. Он почувствует, что тратит слишком много времени на то, чтобы меня расстроить. Начнется обратный эффект. Забеспокоится он сам. Теперь скоро. Скоро он придет.
Когда тот пришел, Джек сделал полезное наблюдение.
Он проснулся и обнаружил, что ему доставили ванну, — второй раз с тех пор, как он тут очутился (тысячу лет назад), и чистый костюм. Он отдраил себя и влез в бледно-зеленые одежды. На этот раз он оставил бубенцы на носках туфель, а колпак напялил под вызывающим углом.
После этого он уселся, хлопнул в ладоши над головой и слабо улыбнулся. Нельзя было показывать, что он нервничает.
Когда внезапно раздался знакомый звук и воздух замерцал, Джек, глядя в том направлении, чуть наклонил голову.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответил тот. — Как дела?
— Да вроде бы пришел в себя. И хотел бы вскоре тебя покинуть.
— Когда дело касается здоровья, излишняя осторожность не вредит. По-моему, тебе все еще требуется отдых. Но это мы обсудим позже. Очень жаль, что я не мог уделить тебе больше времени, — продолжал он. — Я был занят делами, которые требуют моего полного внимания.
— Ничего страшного, — сказал Джек. — Вскоре все твои усилия будут сведены к нулю.
Повелитель Нетопырей изучал его лицо, словно выискивал в нем признаки безумия. Потом он уселся и спросил:
— Что ты имеешь в виду?
Джек повернул левую руку ладонью кверху и сказал:
— Если все когда-нибудь кончается, значит, любые усилия сведутся к нулю.
— Почему это все должно кончиться?
— Ты в последнее время не обращал внимания на температуру, любезный лорд?
— Нет, — ответил тот, озадаченный. — Физически я довольно давно не покидал своего замка.
— Тебе было бы полезно проделать это. Или лучше открой свое существо эманациям Щита.
— Пожалуй… Когда я буду один… Но какая-то утечка существует все время. Те семеро, чье присутствие необходимо, чтобы ее прекратить, узнают об этом и примут меры. Нет причин для дурных предчувствий или беспокойства.
— Нет, есть. Если кто-то из этой семерки не в состоянии отозваться.
Его собеседник широко раскрыл глаза.
— Я тебе не верю, — сказал он.
Джек пожал плечами.
— Когда ты предложил мне свое… гм… гостеприимство, я искал тихое местечко, откуда мог бы высадиться. Конечно, проверить это очень легко.
— Почему же ты раньше молчал?
— Почему? — переспросил Джек. — Если я должен был сойти с ума, то какое мне дело, продолжит ли свое существование остальной мир или тоже погибнет.
— Весьма эгоистическая позиция, — сказал Повелитель Нетопырей.
— Такова МОЯ позиция, — сказал Джек и звякнул бубенчиками.
— Полагаю, надо проверить твою историю. — Его собеседник со вздохом поднялся.
— Я подожду здесь, — сказал Джек.
Повелитель Нетопырей отвел его в зал с высоким потолком, находившийся за железной дверью, и там перерезал его путы.
Джек осмотрелся. На мозаичном полу он заметил знакомые символы, по углам — кучи тряпья, темные занавеси на стенах. В центре зала находился маленький алтарь, а рядом — столик с инструментами. Пахло ладаном.
Джек шагнул вперед.
— Твое имя странным образом попало в Расчетную Книгу, — сказал Повелитель Нетопырей. — А другое имя было вычеркнуто.
— Возможно, ангелы-хранители передумали.
— Насколько мне известно, раньше такого не бывало. Но если ты — один из семи избранных, пусть будет так. Послушай, что я скажу, прежде чем отправишься нести свою службу у Щита.
Он хлопнул в ладоши, и занавес зашевелился. Вошла Ивен. Она подошла к своему господину и стала рядом с ним.
— Хотя для этого понадобится твоя Сила, — сказал он Джеку, — не думай, что она столкнется с моей здесь, в Хай-Даджен. Скоро мы зажжем огни, и появятся тени. Даже если я недооценил тебя, знай, что у моей леди были годы, чтобы изучить Искусство, и что она оказалась исключительно одаренной. Попробуй только устроить что-нибудь, помимо того, зачем я тебя сюда привел, и мы с ней объединим свое умение. Неважно, в чем ты уверился, она не двойник.
— Знаю, — сказал Джек. — Двойники не плачут.
— Когда это ты видел, чтобы Ивен плакала?
— Спросишь ее когда-нибудь.
Когда он посмотрел на алтарь и пошел вперед, она опустила глаза.
— Я лучше начну. Будьте любезны, станьте в малый круг, — сказал он.
Он по очереди раздувал угли в десяти чашах, которые стояли в три ряда — три чаши, четыре и три. Джек добавил ароматические порошки, и они вспыхнули, пуская разноцветный дым. Потом он прошел к дальнему концу алтаря и начертил на полу лезвием железного ножа узор. Он заговорил, и тень его разделилась на несколько теней, потом снова собралась в одно целое, заколебалась, застыла, потемнела и, словно бесконечная дорога на восток, простерлась через зал. Несмотря на мигающий свет, она после этого уже не двигалась и потемнела настолько, что, казалось, обрела глубину.
Джек услыхал, как Повелитель Нетопырей шепнул Ивен:
— Мне это не нравится! — и быстро посмотрел в их сторону.
Стоя в кругу, в мигающем свете и клубящемся дыму, он, казалось, становился все темнее и двигался все увереннее. Когда он взял с алтаря маленький колокольчик и позвонил в него, Повелитель Нетопырей крикнул: «Перестань!» — но не нарушил малый круг, потому что возникло ощущение присутствия в зале кого-то еще — напрягшегося, приглядывающегося.
— Ты прав в одном, — сказал Джек. — Что касается Искусства, ты мой хозяин. Я не собираюсь скрещивать с тобой мечи, тем более там, где ты властелин. Скорее я просто хочу на некоторое время занять тебя и обеспечить свою безопасность. Вам, даже обоим вместе, потребуется несколько минут, чтобы сломить Силу, которую я здесь накопил… Ах, тогда вам будет о чем думать, помимо этого. А, вот!
Он схватил за ножку ближайшую чашу и швырнул ее через весь зал. Угли рассыпались по тряпью. Оно загорелось, и языки пламени лизнули край занавесей. Джек продолжал:
— Меня не призывали нести службу у Щита. Когда стол поджаривался в пламени свечи, горевшей у нас за обедом, я изменил запись в Расчетной Книге. Запись, которую ты обнаружил, — моих рук дело.
— Ты посмел нарушить Великий Договор и играть судьбами мира?
— Да, — сказал Джек. — Какой прок от мира сумасшедшему? Ты же хотел свести меня с ума. А на Договор мне наплевать.
— Значит, отныне ты навсегда становишься вне закона, Джек. Не считай больше своим другом никого из людей тьмы.
— Я никогда и не считал.
— Договор и его исполнитель, Книга, — единственное, к чему мы все относились с почтением… Всегда относились с почтением. Несмотря на все прочие различия, Джек. В итоге ты теперь движешься к своему уничтожению.
— Ты здесь и так чуть меня не уничтожил. А таким образом я могу с тобой распрощаться.
— Я уничтожу то представление о тебе, которое ты создал, и потушу пламя, которое ты зажег. Потом я восстановлю против тебя полмира. У тебя больше не будет ни минуты покоя. Ты кончишь свою жизнь несчастным.
— Ты однажды убил меня. Ты отнял мою женщину и сбил ее с пути. Ты сделал меня своим пленником, носил меня на шее, напускал на меня Боршина. Знай, когда мы снова встретимся, не меня будут пытать и сводить с ума. У меня длинный список… и ты возглавляешь его.
— Мы встретимся снова, Джеки-Тень, может, даже через несколько минут. Тогда ты сможешь позабыть о своем списке.
— О, ты сказал «список». Это напомнило мне кое о чем. Тебе не интересно узнать, чье имя я вычеркнул, когда вносил в Книгу свое?
— Что же это было за имя?
— Как ни странно, твое. Право, тебе нужно почаще выбираться из дома. Если бы ты не сидел тут постоянно, то ощутил бы холод, обратил бы внимание на Щит и прочел бы запись в Книге Потом ты отправился бы нести службу у Щита, а я не стал бы твоим пленником, и всех этих неприятностей можно было бы избежать. Отсюда мораль: побольше упражнений на свежем воздухе. Так-то.
— Тогда ты стал бы пленником барона или опять вернулся бы в Глив.
— Спорный вопрос, — сказал Джек, бросив взгляд через плечо. — Теперь занавес занялся как надо, и можно отправляться. Через… скажем, три сезона, может, меньше, как знать?.. Когда бы ни закончилась твоя служба у Щита, ты, конечно же, отыщешь меня. Если сразу не получится, не теряйся. Добивайся своего. Когда я буду готов, мы встретимся. Я отберу у тебя Ивен. Я отберу у тебя Хай-Даджен. Я уничтожу твоих нетопырей. Я буду смотреть, как ты идешь от жизни к смерти и обратно — не один раз. Ну а пока прощай.
Он повернулся и пристально осмотрел свою тень.
— Я не буду твоей, Джек, — услышал он голос Ивен. — Все, что я говорила, правда. Я скорее убью себя, чем стану твоей.
Он глубоко вдохнул ароматный воздух, потом сказал:
— Посмотрим.
И шагнул вперед, в тень.

VI

С сумкой за плечами он шел на восток, а небо тем временем просветлело Воздух был прохладным, меж серых трав вились струйки тумана. Туманом были полны долины и глубокие ущелья. Сквозь прозрачную пелену облаков пробивался свет звезд. Налетавший с ближайшего озера ветерок влажно бился о каменистую землю.
Джек на минуту остановился и перебросил ношу на правое плечо. Он обернулся и посмотрел на страну тьмы, которую покидал. Шел он быстро и ушел далеко. Но нужно было уйти еще дальше. С каждым шагом, который Джек делал к свету, силы врагов, способные сокрушить его, ослабевали. Вскоре он станет для них недосягаем. Но враги и дальше будут искать его, они не забудут Значит, удрав, он поступил правильно. Он будет тосковать по царству тьмы с его жестокостью и ведьмовством, восторгами и чудесами. Оно было его жизнью: в нем было и то, что он ненавидел, и то, что любил. Джек знал, что ему придется вернуться и принести с собой то, что удовлетворит оба эти чувства.
Повернувшись, он продолжил свой путь.

Тени перенесли его в тайник неподалеку от Сумеречных Земель, где он хранил накопленные за многие годы магические рукописи. Он бережно завернул их и понес с собой на восток. Как только он попадет в Сумеречные Земли, то окажется в безопасности, а когда минует их, то будет вне всякой опасности.
Карабкаясь, он продирался по Рениссалским горам. Там, где горная цепь ближе всего подходила к Сумеречным Землям, Джек увидел самую высокую гору — Паникус.
Поднявшись выше тумана, Джек увидел вдали неясный силуэт Утренней Звезды на фоне Эвердон — Вечного Рассвета. Там, на своем утесе, Утренняя Звезда лежал неподвижно, с поднятой головой, лицом к востоку. Непосвященному он показался бы скульптурой, созданной ветром на вершине Паникуса. В самом деле, больше чем наполовину он был камнем, его кошачий торс был со скалой одним целым. Сложенные крылья были прижаты к спине. Джек знал, хотя подходил к нему сзади, что руки Утренней Звезды все еще скрещены на груди, левая поверх правой, что ветер не спутал его похожие на проволоку волосы и бороду и что лишенные век глаза все еще уставлены на восточный горизонт.
Тропинки не было. Последние несколько сот футов подъема Джеку пришлось преодолевать почти отвесный каменный склон. Тени здесь были густыми, и Джек, как всегда, шагал вверх будто шел по равнине. Не успел он достичь вершины, как вокруг завизжали ветры, но и они не заглушили голос Утренней Звезды, который шел словно из недр горы.
— Доброе утро, Джек.
Тот стоял слева от него и смотрел наверх, где черную, как покинутая им ночь, голову Утренней Звезды закрыло облачко.
— Утро? — сказал Джек.
— Почти. Всегда почти утро.
— Где?
— Везде.
— Я принес тебе выпить.
— Я пью дождевую воду из туч.
— Я принес вино, сделанное из винограда.
Огромная, испещренная шрамами от ударов молний фигура тут же повернулась к нему, рога склонились вперед. Джек отвел взгляд от немигающих глаз, цвет которых никак не мог запомнить.
В глазах, никогда не видавших того, на что должны были бы смотреть, есть что-то жуткое.
Он опустил левую руку, и перед Джеком оказалась покрытая шрамами ладонь. Джек поставил на нее мех с вином. Утренняя Звезда поднял его, выпил и уронил к ногам Джека. Он утер рот тыльной стороной ладони, легонько срыгнул и снова уставился на восток.
— Что тебе нужно, Джек-из-Тени? — спросил он.
— От тебя? Ничего.
— Тогда почему же ты всякий раз, как идешь этой дорогой, приносишь мне вино?
— По-моему, ты его любишь.
— Да.
— Ты, наверное, мой единственный друг, — сказал Джек. — У тебя нет ничего, что мне хотелось бы украсть. У меня нет ничего, что тебе было бы действительно нужно.
— Может, тебе жаль меня? Я ведь привязан к этому месту.
— Что такое жалость? — спросил Джек.
— То, что удерживает меня здесь в ожидании зари.
— Ну так во мне ее нет, — сказал Джек, — потому что у меня есть нужда не сидеть на одном месте.
— Знаю. Полмира узнало, что ты нарушил Договор.
— А знают они почему?
— Нет.
— А ты?
— Конечно.
— Откуда?
— По форме облака я узнал, что далеко отсюда, в одном городе три сезона спустя кто-то поссорится с женой и убийцу повесят раньше, чем я закончу говорить. Падает камень, и по его падению я узнаю, сколько девиц лишилось чести и как движутся айсберги на другом краю света… По тому, каков ветер, я определяю, куда в следующий раз ударит молния. Я так долго смотрел, и настолько сам часть всего этого, что от меня ничего нельзя скрыть.
— Ты знаешь, куда я иду?
— Да.
— А что я там буду делать?
— И это тоже.
— Тогда, если знаешь, скажи — сбудется ли мое желание?
— Твой план удастся, но к тому времени может получиться так, что ты уже захочешь совсем другого.
— Я не понимаю тебя, Утренняя Звезда.
— Я знаю и это. Но так со всеми оракулами, Джек Когда происходит то, что было предсказано, тот, кто спрашивал, уже не тот же самый человек, каким был, когда задавал вопрос. Невозможно заставить человека понять, каким он станет с течением времени, а тот, для кого пророчество действительно верно, всего лишь его будущее «я».
— Очень мило, — сказал Джек. — Но я-то не смертный. Я — человек тьмы.
— Вы все смертны, неважно, какую часть мира зовете своей родиной.
— Я не меняюсь. У меня нет души.
— Меняешься, — сказал Утренняя Звезда. — Все, что живет, меняется или умирает. Ваш народ холоден, но ваш мир — теплый и имеющий и обаяние, и очарование, и чудеса. Вы не можете понять тех, кто обитает на освещенной стороне планеты, — но их наука так же холодна, как ваши сердца. Они бы приняли ваш мир, если бы так его не боялись, а вам пришлись бы по вкусу их чувства, если бы не та же причина. Тем не менее в каждом из вас заложены способности. Только страх мешает открыть дорогу пониманию — ведь вы зеркальное отражение друг друга. Поэтому не говори мне о душе, человек. Ты никогда ее не видел.
— Ты прав. Я не понимаю.
Джек уселся на камень и стал смотреть на восток вместе с Утренней Звездой. Через некоторое время он сказал:
— Ты говоришь, что ждешь здесь рассвета, чтобы увидеть, как над горизонтом встает солнце.
— Да.
— Мне кажется, тебе придется ждать вечно.
— Возможно.
— Ты не знаешь? Я думал, ты знаешь все.
— Многое, но не все. Это не одно и то же.
— Тогда скажи мне вот что. Я слышал, что смертные считают сердце земли расплавленным демоном; говорят, когда спускаешься к нему, жар усиливается. Если земная кора лопнет, вырвутся языки пламени, а расплавленные минералы образуют вулканы. А я знаю, что вулканы — дело рук духов огня, которые, если их побеспокоить, плавят вокруг себя почву и выбрасывают ее наверх. Живут они в маленьких норках. Мимо них можно спуститься довольно далеко, и жара усиливаться не будет. Если зайти достаточно далеко, попадешь в самое сердце земли — оно вовсе не расплавленное. Там находится Машина с огромными пружинами, как в часах, с механизмами, рычагами, противовесами. Я знаю, что это правда, поскольку бывал в тех краях и был неподалеку от Машины. Но смертные все равно находят способ доказать, что верна их точка зрения. Один человек почти убедил меня, хотя я-то знал лучше. Как такое может быть?
— Вы оба были правы, — сказал Утренняя Звезда. — И говорили об одном, хотя ни один из вас не видит того, что есть на самом деле Все вы расцвечиваете реальность в соответствии со своими средствами наблюдения за ней. А если пронаблюдать за ней невозможно, вы ее боитесь. Для тебя это Машина. Для них — демон.
— Я знаю, что звезды — прибежище духов и богов… Иногда дружественных, иногда нет, а чаще — равнодушных. Все они рядом, их легко отыскать. Если правильно воззвать к ним, они откликнутся. А те, кто живет на дневной стороне планеты, твердят, что звезды очень, очень далеко и ничего разумного там нет. Опять…
— Опять это не что иное, как два способа видеть реальность. И оба — верные.
— Если существует два способа, может ли не быть третьего? Или четвертого? Или, получается, что их столько же, сколько людей?
— Да, — сказал Утренняя Звезда.
— Тогда какой же из них правильный?
— Все.
— Но можно ли, несмотря на это, видеть все так, как оно есть на самом деле?
Утренняя Звезда не ответил.
— А ты, — сказал Джек, — ТЫ видел реальность?
— Я вижу облака и падающие камни. Я чувствую ветер.
— Но по ним ты каким-то образом узнаешь все остальное?
— Я… Однажды… Я жду восхода солнца. Вот и все.
— Ты знаешь, куда я иду и что собираюсь делать, — сказал Джек немного спустя. — Ты знаешь, что произойдет и каким я стану много позже. Ты способен видеть все это отсюда, со своей горы. Может быть, ты даже знаешь, когда я наконец умру в последний раз и как это случится. Из-за тебя моя жизнь начинает казаться мне бесполезной, а рассудок — чем-то, что просто существует и не в состоянии влиять на события.
— Нет, — сказал Утренняя Звезда.
— Я чувствую, ты сказал это, просто чтобы я не был несчастен.
— Нет. Я сказал это потому, что на твою жизнь падают тени, сквозь которые я не могу пробиться.
— Почему не можешь?
— Может быть, наши жизни каким-то образом переплетаются. От меня всегда скрыто то, что влияет на мое существование.
— В любом случае это кое-что, — сказал Джек.
— Или это, может быть, потому, что когда ты получишь то, что ищешь, то станешь непредсказуемым.
Джек рассмеялся.
— Это будет приятно, — сказал он.
— Возможно, не так приятно, как ты думаешь.
Джек пожал плечами.
— Как бы то ни было, выбора у меня нет — я могу только ждать. А там посмотрим.
Далеко внизу, слева от него, слишком далеко для того, чтобы слышать мерный рев, водяной вал мчался сотни футов и исчезал за остроконечной скалой. Еще ниже, на равнине, через сумрачный лес текла широкая река. Еще дальше на берегу Джек увидал дымы деревни. На мгновение, непонятно почему, ему захотелось пройтись по ней, заглядывая во дворы и окна.
— Почему же, — спросил он, — Упавшая Звезда, который дал нам знание Искусства, не дал его и смертным тоже?
— Может быть, — сказал Утренняя Звезда, — те смертные, что наиболее склонны к теологии, спрашивают, отчего он не дал людям тьмы знание науки. Какая разница? Я слышал, что ни то, ни другое не было даром Упавшей Звезды, что это — изобретение человека и что его дар скорее заключался в разуме, сознании, которое само создает свои собственные системы.
Потом, пыхтя, сопя и сильно пульсируя темно-зелеными сосудами, на их каменный уступ опустился дракон. Они не услышали его приближения из-за ветра. Он лежал, часто выдыхая короткие языки пламени. Через некоторое время глаза, похожие на красные яблоки, повернулись вверх.
— Здравствуй, Утренняя Звезда, — сказал он шелковым голосом. — Надеюсь, тебе не помешает, если я тут минутку отдохну. Ш-ш-ш! — он выдохнул длинный язык пламени, осветив весь уступ.
— Отдыхай, ладно, — сказал Утренняя Звезда.
Дракон заметил Джека, сосредоточил на нем взгляд и не отводил глаз.
— Я стал слишком стар, чтобы перелетать через эти горы, — сказал он. — Но ближайшее стадо овец пасется возле деревни на той стороне.
Джек поставил ногу в тень, которую отбрасывал Утренняя Звезда, и спросил:
— Так почему ты не переберешься на ту сторону?
— Мне причиняет беспокойство свет, — ответил дракон. — Мне нужно отлеживаться в темноте.
И спросил Утреннюю Звезду:
— Это твой?
— Что — мой?
— Человек.
— Нет. Он сам по себе.
— Тогда я могу сэкономить силы на путешествие и заодно очистить твой уступ. Он больше овцы, хотя, несомненно, не такой вкусный.
Когда дракон выдохнул в его сторону огненный фонтан, Джек полностью переместился в тень. Он вдохнул, и пламя исчезло. Джек выпустил его назад в дракона.
Тот удивленно фыркнул, прижимая крылья к увлажнившимся глазам. Тогда тень подползла к нему и упала ему на морду. Это пресекло вторую попытку испепелить Джека.
— Ты! — сказал дракон, глядя на укутанную в тень фигуру. — Я думал, ты житель Сумеречных Земель, пришедший надоедать бедняге Утренней Звезде. Но теперь я узнал тебя. Ты — тот неизвестный, который ограбил мою тайную сокровищницу. Что ты сделал с моей диадемой из бледного золота с бирюзой и моими четырнадцатью серебряными браслетами великолепной работы, и с мешком лучших драгоценных камней числом двадцать семь?
— Теперь это — часть МОИХ сокровищ, — сказал Джек — А сейчас тебе лучше отправиться в дорогу. Хоть ты и больше куска баранины и, несомненно, не такой вкусный, я могу тобой разговеться.
Он опять выдохнул пламя, и дракон подался назад.
— Прекрати! — сказал дракон. — Дай мне отдохнуть здесь еще немного, и я отправлюсь.
— Сейчас же! — сказал Джек.
— Ты жесток, человек-тень. — Дракон вздохнул. — Ну ладно.
Он поднялся, балансируя длинным хвостом, и, пыхтя, вразвалку направился к краю. Оглянувшись, он сказал:
— Ты полон ненависти! — И, перевалившись через край, исчез из вида.
Джек подошел к краю и смотрел, как тот падает. Когда уже казалось, что сейчас он разобьется насмерть о склон горы, дракон расправил крылья и, подхваченный воздушным потоком, набрал высоту, и скользнул по направлению к деревеньке на берегу реки в лесу.
— Удивительно, зачем нужен разум, — сказал Джек, — если он не меняет природы зверя.
— Этот дракон когда-то был человеком, — сказал Утренняя Звезда. — Его алчность сделала его таким, каков он сейчас.
— Это мне знакомо, — сказал Джек, — поскольку, коротко говоря, однажды мне пришлось быть крысой.
— Тем не менее ты одолел свою страсть и вернулся к людям, как, возможно, в один прекрасный день вернется и он. С помощью своего разума ты преодолел кое-что из того, что заставляет тебя быть предсказуемым. Разум обычно меняет своего обладателя. Почему ты не убил дракона?
— Ни к чему было, — ответил Джек. Потом он рассмеялся: — Его труп провонял бы тебе все скалы.
— Может, ты решил, что нет необходимости убивать того, кого не собираешься съесть, или того, кто на самом деле тебе не угрожает?
— Нет, — сказал Джек, — поскольку теперь я несу ответственность за смерть овцы и за то, что в будущем кто-то из жителей деревни останется без пищи.
Чтобы распознать возникший звук, Джеку понадобилось несколько секунд. Раздался звенящий, клацающий шум. Утренняя Звезда сжал зубы. Налетел холодный ветер. Свет на востоке потускнел.
— Может быть, ты был прав, — услышал он тихий голос Утренней Звезды, словно тот обращался не к нему, — насчет разума.
И он слегка наклонил большую темную голову.
Джек, чувствуя неловкость, не смотрел на него. Он следил взглядом за немигающей белой звездой, которая всегда его тревожила. Она пересекала небо на востоке справа налево.
— Тот, кто управляет этой звездой, — сказал он, — противится любому общению. Она движется не так, как другие, быстрее. Она не мерцает. Почему?
— Это не настоящая звезда, это искусственный объект, помещенный на орбиту Твилайта учеными с дневной стороны.
— Для чего?
— Чтобы наблюдать за границами.
— Зачем?
— Ты ее боишься?
— У нас нет таких штук на их стороне.
— Я знаю.
— Но разве ты сам не наблюдаешь за границей — по-своему? — спросил Джек.
— Конечно.
— Зачем?
— Чтобы знать обо всем, что пересекает ее.
— И только? — фыркнул Джек. — Если эта штука и вправду летает над Твилайтом, то она будет подчиняться волшебству так же, как своим законам. Достаточно сильное заклятие ее достанет! Когда-нибудь я сшибу ее оттуда.
— Зачем? — спросил Утренняя Звезда.
— Чтобы показать, что мое волшебство сильнее их науки… Станет сильнее в один прекрасный день.
— Поиски превосходства не пойдут на пользу ни одной из сторон.
— Пойдут — если оказаться на стороне, у которой пальма первенства.
— И все-таки, чтобы рискнуть, ты воспользуешься их методами.
— Я буду пользоваться всем, что понадобится для достижения моей цели.
— Интересно, каков будет результат.
Джек отошел к восточному склону вершины, перепрыгнул через край, отыскал ногой выступ и посмотрел наверх.
— Ладно. Ждать с тобой восхода солнца я не могу. Мне надо идти… и стащить вниз эту штуковину. Пока, Утренняя Звезда.
— Доброе утро, Джек.
С мешком на плече, словно разносчик, Джек пошел навстречу свету. Он прошел через разрушенный город Дедфут и даже не поглядел на опутанные паутиной изваяния бесполезных богов — его самую главную достопримечательность. С их алтарей красть было нечего.
Плотно обернув голову шарфом, он торопливо прошел по знаменитой Улице Поющих Статуй, каждая из которых, будучи по натуре индивидуалисткой, заслышав шаги, начинала свою собственную песню. Перестав наконец бежать (а было это много позже), Джек вышел из города, запыхавшись, отчасти оглохнув и с больной головой. Опустив кулак, он растерял слова и замер на середине проклятия. Он не мог придумать, какую кару призвать на эти заброшенные руины, чтобы она была для них внове.
«Когда я стану править, все будет иначе, — решил он. — Города не будут строиться так хаотично, чтобы потом превращаться в такое».
Править?
Мысль была непрошеной.
А почему бы и нет? — спросил он себя. Если я обрету силу, которую ищу, почему бы не использовать ее для достижения всего, чего я ни пожелаю? Потом, когда я отомщу, мне придется иметь дело со всеми, кто сейчас против меня. Почему бы не выступить в роли завоевателя? Я единственный, чьи силы не сосредоточены в определенном месте. Если только я заполучу Утерянный Ключ — Кольвинию, — то сумею выгнать всех прочих с их земель. Наверное, я все время думал об этом. Я награжу Розали за то, что она подсказала мне путь… А к своему списку я кое-кого добавлю. Отомстив Повелителю Нетопырей, Бенони, Смейджу, Квазеру и Блайту, я доберусь до барона, а также прослежу за тем, чтобы у Неумирающего Полковника появились причины сменить имя.
Джека забавляло, что, помимо прочего, в его мешке лежат те самые рукописи, чья пропажа вызвала гнев Повелителя Нетопырей. Какое-то время он действительно прикидывал, не предложить ли их в обмен на свою свободу. Единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в сознании того, что либо Повелитель Нетопырей примет их, но его не выпустит, либо — что было бы еще хуже — станет торговаться. Необходимость вернуть украденное стала бы для Джека самой большой потерей лица, чем когда-либо. А избежать этого можно было, только сделав то, чем он теперь и занимался: получив силу, которая даст ему удовлетворение. Конечно, без рукописей это было бы куда труднее, и…
У него закружилась голова. Он решил, что бы прав, поговорив с Утренней Звездой. Головная боль была результатом того, что в его сознании возник диссонанс, подобный шуму от двух сотен статуй Дедфута.
Вдали, справа от него, снова появился спутник жителей дневной стороны планеты. По мере того как Джек шел вперед, становилось светлее. В далеких полях курились дымки. Он заметил впереди первые ростки зелени. Облака на востоке засветились ярче. Впервые за много лет его слуха достигла песня птицы, а когда он отыскал на ветках певца, то увидел яркое оперение.
Добрый знак, решил он, когда тебя встречают песней.
Он затоптал костер, забросал его вместе с косточками и перьями и двинулся навстречу дню.

VII

Примерно в середине семестра Джек ощутил медленное приближение. Каким образом, он не был уверен. Здесь, казалось, его восприятие было ограничено так же, как и у его товарищей. Тем не менее нечто искало Джека — ощупью, прячась, петляя, возвращаясь и снова выправляя свой путь. Джек это знал. Что же касается природы этого, у Джека не было на этот счет ни малейшего представления.
Хотя в моменты, подобные этому, он с недавних пор ощущал, что это существо все ближе.
Джек прошел восемь кварталов от университетского городка к Дагауту, минуя высокие здания с окнами, похожими на дырочки в перфокарте, по улицам, где, несмотря на прошедшие годы, выхлопные газы все еще были невыносимыми для его носа. Он, петляя, шел по улицам. На тротуарах валялись банки из-под пива, а из промежутков между домами вываливался мусор. Из окон, с лестниц, из дверей люди с равнодушными лицами наблюдали, как он проходит. Высоко над головой небо разрезал пассажирский лайнер, а потом вечно неподвижное солнце попыталось пригвоздить его к раскаленной мостовой, не давая тени. Возившиеся у открытого пожарного крана дети бросили игру и смотрели, как он идет мимо. Потом появилось что-то вроде намека на ветер, журчание воды, под одним из карнизов раздался хриплый птичий крик. Он швырнул сигарету в сточную канаву и стал смотреть, как она уплывает. Везде сплошной свет, никакой тени, подумал он. Странно, никто ничего не заметил. Где же я это оставил?..
Там, где свет был тускнее, кое-что переменилось. То ли нечто пришло в этот мир, то ли исчезло из него. Поэтому возникло неосознанное чувство разобщенности — его не было, когда день сиял во всей красе. С ним возникли и другие чувства и образы. Словно тени, несмотря на его невосприимчивость к ним, все еще пытались воззвать к нему. Потому-то, заходя в малоосвещенный бар, Джек понял, что нечто, искавшее его, приближается.
Когда он очутился на окраине Дагаута, дневная жара спала. Там, в падавшем сквозь стекло розовом свете свечи, он заметил ее темные волосы, тронутые кое-где оранжевыми отсветами. Пробираясь между столиками, он почувствовал, как спадает напряжение — в первый раз с тех пор, как он оставил свою аудиторию.
Он проскользнул в кабину напротив нее и улыбнулся.
— Привет, Клэр.
Она уставилась на него, широко раскрыв темные глаза.
— Джон! Ты в своем репертуаре, — сказала она. — Просто раз — и вот он ты.
Джек продолжал улыбаться, разглядывая ее тяжеловатые черты, след от очков, легкую припухлость под глазами, несколько упавших на лоб соломенных прядей.
— Как коммивояжер, — сказал он. — А вот и официант.
— Пиво.
— Пиво.
Оба со вздохом откинулись на спинки стульев и стали смотреть друг на друга.
Потом она засмеялась.
— Ну и год! — заявила она. — До чего же я рада, что семестр кончился!
Он кивнул.
— Все-таки самый большой выпускной курс…
— И несданные книжки, которых мы уже не увидим.
— Поговори с кем-нибудь из канцелярии, — сказал он. — Подай им список…
— Выпускники игнорируют штрафы.
— Когда-нибудь им понадобятся копии диплома. Если они начнут просить их, поставь из перед фактом, что они ничего не получат, пока не расплатятся.
Она наклонилась вперед.
— Хорошая мысль!
— Конечно. Если речь пойдет об устройстве на работу, они родят эти книги.
— Когда ты устраивался на кафедру антропологии, ты не услышал зов. Тебе надо было стать администратором.
— Я работал там, где хотел.
— А почему ты говоришь в прошедшем времени? — спросила она.
— Не знаю.
— Случилось что-нибудь?
— Честное слово, ничего.
Но ощущение оставалось. Уже близко…
— Твой контракт, — сказала она. — Были какие-нибудь неприятности?
— Нет, — сказал он. — Никаких.
Принесли пиво. Он взял свою кружку и начал пить. Скрестив под столом ноги, он коснулся ноги Клэр. Она не отодвинулась — но, в конце концов, она всегда вела себя так, со мной ли, с кем-то другим, подумал Джек. Хорошая девочка, но слишком хочет замуж. За семестр она потеряла со мной всякое терпение. Теперь в любой день…
Он отбросил эту мысль. Встреть он ее раньше, он мог бы жениться на ней. Но он встретил ее только в этом семестре, а его дело близилось к завершению.
— Как насчет часов по субботам, о которых ты говорил? — спросила она. — Уже что-нибудь решил?
— Не знаю. Это зависит кое от каких исследований, которыми я как раз сейчас занят.
— И насколько ты продвинулся?
— Узнаю, когда получу машинное время. Я поэтому и пришел.
— Скоро?
Он посмотрел на часы и кивнул.
— Так скоро? — спросила она. — И если результат будет благоприятным?.
Он закурил.
— Тогда это может случиться в следующем семестре, — сказал он.
— Но ты говорил, что твой контракт…
— В полном порядке, — сказал он. — Но я его не подписал. Еще не подписал.
— Ты как-то сказал, что тебе кажется, будто Квилиэн тебя не любит.
— Не любит. Он старомоден. Ему кажется, что я провожу слишком много времени у компьютера. И слишком мало в библиотеках.
Она улыбнулась.
— Я тоже.
— Как бы там ни было, я слишком популярный лектор, чтобы не предложить мне возобновить контракт.
— Тогда почему ты не подписал его? Хочешь прибавки?
— Нет, — сказал он. — Но если я попрошу часы по субботам, забавно будет сказать ему, чтобы он выкинул этот контракт. Не то чтобы я хочу отказаться подписать контракт и уйти, если это нужно будет для моих исследований, но я с удовольствием скажу доку Квилиэну, куда ему запихнуть его предложение.
— Значит, у тебя на подходе что-то важное?
Он пожал плечами.
— Как твой семинар?
Она рассмеялась.
— Ты как кость в горле у профессора Уизертона. Он почти всю лекцию посвятил тому, чтобы расправиться с твоим курсом «Философия и обычаи царства тьмы».
— Мы расходимся во мнении по многим вопросам, но ведь он там никогда не бывал.
— Он намекал, что ты тоже. Он согласен с тем, что там феодальное общество и что некоторые из тамошних лордов действительно могут считать, будто в своих владениях имеют непосредственную власть надо всем. Он отрицает саму идею их объединения Договором, который основан на положении, что небеса упадут, если их не поддерживать чем-то вроде Щита, сотрудничая в области магии.
— Но что же тогда поддерживает жизнь в той части мира?
— Кто-то задал такой вопрос. Он сказал, что это проблема для физиков, а не для социологов-теоретиков. Хотя лично он считает, что к этому имеет отношение утечка энергии из наших силовых экранов на больших высотах.
Джек фыркнул.
— Надо бы взять его разок в экспедицию. И его дружка Квилиэна тоже.
— Я знаю, что ты бывал в царстве тьмы, — сказала она. — Фактически я думаю, что твоя связь с ним куда сильнее, чем ты говоришь.
— Это как?
— Если бы ты сейчас мог себя видеть, ты бы понял. Я долго не могла сообразить, в чем дело, но когда заметила, отчего у тебя в таких местах, как это, странный вид, все стало ясно… Твои глаза. Они более чувствительны к свету, чем у всех, кого мне приходилось видеть раньше. Стоит тебе попасть из света в полумрак, как здесь, и зрачки делаются огромными. Вокруг них остается только тоненькая полоска радужки. И еще я заметила, что темные очки, которые ты почти не снимаешь, куда темнее обычных.
— У меня глаза не в порядке. Вижу я неважно, а яркий свет их раздражает.
— Вот я и говорю.
В ответ он улыбнулся.
Джек смял сигарету, и, словно это было сигналом, из колонки высоко над ними полилась тихая расслабляющая музыка. Он отхлебнул еще глоток.
— Я полагаю, Уизертон фотографировал выкапывание трупов? — Да.
«А если я умру здесь? — подумал он. — Что будет со мной? Лишусь ли я Глива и возвращения?»
— Что-то не так? — спросила она.
— В смысле?
— У тебя раздуваются ноздри. А брови нахмурены.
— Ты слишком много на меня смотришь. Все из-за этой жуткой музыки.
— Мне нравится на тебя смотреть, — сказала она. — Давай допьем и пойдем ко мне. Я сыграю тебе что-нибудь другое. И потом, у меня есть кое-что, что я хотела бы показать тебе. И спросить тебя об этом.
— Что?
— Давай подождем.
— Ладно.
Они допили пиво, и Джек расплатился. Они ушли. Когда они вышли на свет, его опасения уменьшились.
Они поднялись на третий этаж и вошли в ее квартиру. Едва переступив порог, Клэр остановилась и тихонько откашлялась.
Джек, быстро передвинувшись влево, протиснулся мимо нее и остановился.
— Что это? — спросил он, обшаривая комнату взглядом.
— Я уверена, что когда я уходила, этого не было. Бумаги на полу… По-моему, этого стула здесь не было. И ящик был закрыт. И дверца шкафа…
Он вернулся к ней, поискал царапины на дверном замке и не нашел. Тогда он пересек комнату. Когда он зашел в спальню, она услышала звук, который мог быть только щелканьем складного ножа.
Через минуту он вышел, исчез в соседней комнате, а оттуда пошел в ванную. Когда он снова появился, то спросил:
— Окно возле столика было открыто, как сейчас?
— Наверное, — сказала она. — Наверное, да.
Он вздохнул. Потом осмотрел подоконник и сказал:
— Может быть, бумаги сбросило порывом ветра. Что касается ящика и шкафа, держу пари, ты утром сама оставила их открытыми. И, вероятно, забыла, что переставила стул.
— Я очень педантичный человек, — сказала она, закрывая входную дверь. А потом обернулась и добавила: — Но я думаю, ты прав.
— Почему ты нервничаешь?
Она ходила по комнате, собирая бумаги.
— Откуда у тебя нож? — спросила она.
— Какой нож?
Она захлопнула шкаф, повернулась и посмотрела на него.
— Который был у тебя в руке минуту назад!
Он вытянул руки ладонями кверху.
— У меня нет ножа. Если хочешь, обыщи меня. Оружия ты не найдешь.
Она подошла к комоду и задвинула ящик. Нагнувшись, Клэр открыла нижний ящик и вынула нечто завернутое в газету.
— Это не все, — сказала она. — Почему я нервничаю? Вот почему!
Она положила сверток на стол и развязала веревочку. Джек подошел к ней и смотрел, как она разворачивает газеты. Внутри оказались три очень старых книги.
— Я думал, ты уже отдала их обратно.
— Я собиралась…
— Мы же договорились!
— Я хотела узнать, где и как ты их заполучил.
Он покачал головой.
— А еще мы договорились, что, если я соглашусь их вернуть, ты не станешь задавать подобные вопросы.
Она уложила книги рядком. Потом указала на корешок одной из них и на обложку другой.
— Раньше тут этого не было, я уверена, — сказала она. — Это же пятна крови, правда?
— Не знаю.
— Я пыталась сырой тряпкой стереть пятна поменьше, и то, что сошло, было очень похоже на засохшую кровь.
Он пожал плечами.
— Когда я сказала тебе, что эти книги были украдены из Хранилища Редких Книг, ты предложил вернуть их, и я сказала о'кей.
Она продолжила:
— Я согласилась, что, если ты хочешь их вернуть, я прослежу, чтобы возврат был анонимным. Никаких вопросов. Но я и подумать не могла, что было кровопролитие. Одни только пятна не заставили бы меня думать, что произошло именно это. Но тогда я начала задумываться о тебе и поняла, как мало на самом деле знаю. Тогда-то я и начала замечать вещи вроде твоих глаз, того, как тихо ты двигаешься. Я слыхала, что ты в дружбе с преступниками… но тогда ты написал несколько статей по криминологии и преподавал курс этого предмета. То есть тогда, когда я задумывалась об этом, это казалось нормальным. Теперь я вижу, как ты с ножом в руке расхаживаешь по комнатам, явно готовый убить того, кто сюда залез. Ни одна книга не стоит человеческой жизни. Наш договор потерял силу. Расскажи, как они к тебе попали.
— Нет, — сказал он.
— Я должна знать.
— Ты устроила эту сцену к нашему приходу, просто чтобы посмотреть, что я стану делать, так?
Она покраснела.
«Думаю, теперь она попытается шантажировать меня, чтобы я женился на ней, — подумал он, — если считает, что сумеет раздуть это дело достаточно сильно».
— Хорошо, — сказал он, сунув руки в карманы и отворачиваясь к окну. — Я нашел того, кто это сделал и потолковал с ним. Произошло недоразумение — мы не поняли друг друга. Я разбил ему нос. К несчастью, кровь залила книги. Мне не удалось отмыть ее всю.
Он услышал, как она сказала: «О!» — потом повернулся и посмотрел ей в лицо.
— Вот и все, — сказал он.
Потом он шагнул вперед и поцеловал ее. Через минуту она расслабилась в его объятиях. Он гладил ей спину и плечи, потом положил руки на ягодицы.
«Весь набор развлечений», — решил он, поглаживая ее бока и медленно поднимаясь к пуговицам на блузке.
— Извини. — Она вздохнула.
— Ничего, все нормально, — сказал он, расстегивая пуговицы. — Все в порядке.
Позже, уставившись через сетку ее волос в подушку и анализируя свою реакцию на более ранние события, он еще раз ощутил, что оно приближается. На сей раз оно было так близко, что Джеку казалось, будто за ним наблюдают. Он быстро оглядел комнату, но ничего не заметил.
Слушая шум уличного движения внизу, он решил сейчас же заняться делами… вот только сигарету выкурит.
Наверху раздался акустический удар, словно рукой распахнувший окно.

Медленно наползающие облака отчасти приглушили свет солнца. Джек знал, что приехал раньше времени. Он поставил машину в факультетском дворе и достал из багажника тяжелый дипломат. В машине лежали три тяжелых дорожных сумки.
Он развернулся и пошел в дальний конец двора. Джек чувствовал необходимость быть в движении, быть готовым бежать, если будет нужно. Тут он подумал про Утреннюю Звезду, наблюдающего за птицами, скалами и облаками, чувствующего молнии, дождь и ветер, и удивился: правда ли тот знает о каждом его шаге? Джек чувствовал, что так оно и есть, и ему очень захотелось, чтобы его друг оказался рядом и мог дать совет. Узнал ли он — а может быть, давно уже знает, — каков будет результат того, что Джек собрался предпринять?
Трава и листья приобрели то слабое белое свечение, которое иногда предвещает грозу. Все еще было очень тепло, но теперь легкий ветерок с севера уменьшал жару. Университетский городок был почти пустынным. Джек миновал группу студентов, которые сидели у фонтана и сравнивали только что полученные на экзамене оценки. Ему показалось, что двоих он узнал — они посещали курс «Введение в культурную антропологию», который он читал несколько семестров назад. Но они не обратили на него внимания.
Проходя мимо Дрек-Холла, он услышал, что его окликают.
— Джон! Доктор Шейд!
Остановившись, он увидел приземистую грузную фигуру молодого инструктора по фамилии Пойндекстер, выходящего из дверей. Его тоже звали Джоном, но так как он был у них новичком, они решили обращаться к нему по фамилии, чтобы не вносить путаницу в разговоры.
Когда тот подошел, кивая в знак приветствия, Джек заставил себя улыбнуться.
— Привет, Пойндекстер. Я думал, вы в отпуске, восстанавливаете силы.
— Мне еще надо проверить несколько лабораторных работ, черт их возьми, — сказал он, тяжело дыша. — Я подумал, надо выпить чего-нибудь горячего, и только закрыл дверь в свой кабинет, как понял, что я натворил. Ключи — на моем столе, а замок защелкивается, когда захлопываешь дверь. В здании больше никого нет, канцелярия тоже закрыта. Вот я и стоял тут, ждал, не пройдет ли вахтер. Я думал, может, у него есть ключ. Вы его не видели?
Джек покачал головой.
— Нет. Я приехал только что. Но я знаю, что у вахтеров нет доступа к ключам… Ваш кабинет в дальнем крыле, да?
— Да.
— Как насчет того, чтобы забраться через окно? Я, правда, не помню, высоко ли там.
— Слишком высоко. Лестницы нет… А потом, все равно оба окна закрыты.
— Идемте внутрь.
Пойндекстер утер красноватый лоб и кивнул.
Они вошли в здание и прошли в дальнее крыло. Джек вытащил из кармана связку ключей и вставил один из них в замок той двери, на которую указал Пойндекстер. Ключ повернулся, послышался щелчок, Джек толкнул дверь, и она открылась.
— Повезло, — сказал он.
— Откуда у вас ключ?
— Это от моего кабинета. Я же говорю — вам повезло.
Лицо Пойндекстера осветилось улыбкой.
— Спасибо, — сказал он. — Большущее вам спасибо. Вы спешите?
— Нет, я приехал раньше, чем нужно.
— Тогда давайте я принесу вам что-нибудь из автомата. Мне все еще хочется передохнуть.
— Согласен.
Он вошел в кабинет, поставил дипломат за дверь. Шаги Пойндекстера постепенно затихли вдали. Джек смотрел из окна, как собирается гроза. Где-то зазвонил звонок.
Через некоторое время Пойндекстер вернулся, и Джек взял дымящийся стакан, который он принес.
— Как ваша мама?
— Поправляется. Скоро ее отпустят.
— Передавайте ей привет.
— Конечно. Спасибо. Очень мило, что вы ее навестили.
Они потягивали из стаканов. Потом Пойндекстер сказал:
— Слава богу, что я вас встретил. Возможно, во всем здании одинаковые замки только в наших кабинетах. Черт, я бы согласился, даже если бы мне помогло отпереть дверь привидение.
— Привидение?
— Да вы знаете. Самая последняя шутка.
— Боюсь, я про это ничего не слыхал.
— Как утверждают, это нечто белое. Его заметили недавно, когда оно перепархивало с дерева на дерево и с крыши на крышу.
— А когда это началось?
— Естественно, совсем недавно. В прошлом семестре это были камни-мутанты в геологическом корпусе. До этого, по-моему, были усиливающие половое влечение средства в водопроводе. Как всегда, закрытие семестра — это конец света. По-моему, сплошь слухи и дурные предзнаменования. А в чем дело?
— Ни в чем. Хотите сигарету?
— Спасибо.
Джек услышал гром, словно громыхала жесть, а вечный лабораторный запах вызвал неприятные воспоминания. Поэтому-то я всегда терпеть не мог этот корпус, понял он. Из-за запахов.
— В следующем семестре вы с нами? — спросил Пойндекстер.
— Думаю, нет.
— А, ваш уход одобрили. Поздравляю!
— Не совсем так.
За толстыми стеклами очков промелькнуло беспокойство.
— Но вы же не насовсем уходите, нет?
— Это зависит… от некоторых обстоятельств.
— Если вы позволите мне побыть самоуверенным, я надеюсь, вы решите остаться.
— Спасибо.
— Но если вы уйдете, я думаю, мы останемся в контакте?
— Конечно.
Оружие, решил он. Нужно что-то получше, чем то, что я достал. Но его я просить не могу. Хотя неплохо, что я зашел.
Он затянулся и посмотрел в окно. Небо делалось все темнее, мостовая стала влажной. Он допил и выбросил стаканчик в корзину для мусора. Сминая сигарету, Джек поднялся.
— Побегу, а то мне надо отнести это в Уокер до дождя.
Пойндекстер встал и пожал ему руку.
— Ладно, всего хорошего. Может, какое-то время мы не увидимся, — сказал он.
— Спасибо… Ключи.
— Что?
— Ключи. Почему бы вам не взять их со стола и не положить в карман прямо сейчас?
Пойндекстер покраснел и последовал его совету. Потом он хихикнул.
— Да. Еще раз мне не захочется такое сделать, верно?
— Надеюсь, что нет.
Джек забрал дипломат. Пойндекстер зажег лампу над столом. В небе что-то вспыхнуло и раздалось низкое ворчание.
— Пока.
— До свидания.
Джек вышел и заторопился к Уокер Билдинг, задержавшись только, чтобы заскочить в лабораторию и стащить бутылку серной кислоты, предварительно закупорив ее.

VIII

Он оторвал первые листы распечатки и разложил на столике, который занял. Машина продолжала позвякивать, заглушая дождь.
Джек вернулся к ней, оторвал следующий лист. Он поместил его рядом с остальными и смотрел на них.
Со стороны окна раздался звук, похожий на царапанье. Джек вскинул голову и раздул ноздри.
Ничего. Там ничего не было.
Он закурил и уронил спичку на пол. Он ходил по комнате. Он проверил, который час. В подсвечнике, мигая, горела свеча, воск стекал вниз. Он подошел к окну, послушал ветер.
У двери раздался щелчок, он повернулся к ней лицом. В комнату вошел крупный мужчина и посмотрел на Джека. Он снял темную шапочку от дождя, положил на стул возле двери и пригладил редкие седые волосы.
— Доктор Шейд, — сказал он, кивая и расстегивая плащ.
— Доктор Квилиэн.
Мужчина повесил плащ за дверь, вынул носовой платок и начал протирать очки.
— Как дела?
— Спасибо, хорошо. А у вас?
— Отлично.
Доктор Квилиэн закрыл дверь, а Джек вернулся к машине и оторвал еще несколько страниц.
— Что вы делаете?
— Считаю кое-что для той работы, о которой говорил вам… По-моему, недели две назад.
— Понятно. Я только что узнал, что вы тут договорились. — Он жестом указал на машину. — Стоит кому-нибудь отказаться — и вы тут как тут, чтобы забрать его машинное время.
— Да. Я тут со всеми в контакте.
— В последнее время стало отказываться жуткое количество народа.
— По-моему, это грипп.
— Понятно.
Он затянулся. Когда машина перестала печатать, он уронил сигарету и наступил на нее. Повернувшись, он забрал последние распечатки и отнес их на стол к остальным.
Доктор Квилиэн наблюдал за ним.
— Можно посмотреть, что тут у вас такое? — спросил он.
— Конечно, — ответил Джек, передавая ему бумаги.
— Не понимаю, — сказал Квилиэн через минуту.
— Я был бы очень удивлен, если бы это было не так. Это имеет очень отдаленное отношение к реальности, и для статьи мне придется перевести.
— Джон, — сказал собеседник, — у меня к вам стали появляться странные чувства.
Тот кивнул и, прежде чем свернуть листы, закурил еще одну сигарету.
— Если вам самому нужен компьютер, то я закончил, — сказал он.
— Я много думал о вас. Сколько вы у нас проработали?
— Лет пять.
Со стороны окна еще раз донесся какой-то звук Оба повернули головы.
— Что это было?
— Не знаю.
Через некоторое время Квилиэн сказал, надевая очки:
— Вы тут делаете чертовски много того, что вам хочется, Джон…
— Верно. Признаю.
— Вы пришли к нам вроде бы с хорошими рекомендациями. И оказались отличным специалистом в вопросах культуры царства тьмы.
— Благодарю.
— Я это задумывал не как комплимент.
— Да, правда? — По мере того как он изучал последнюю страницу, Джек начал улыбаться. — А как же?
— У меня странное ощущение, что вы не тот, за кого себя выдаете, Джон.
— В каком смысле?
— Когда вас брали на эту должность, вы заявили, что родились в Нью-Лейдене. В этом городе ваше появление на свет не зарегистрировано.
— Да? Как же вы это обнаружили?
— Этим недавно занимался доктор Уизертон.
— Ясно. Это все?
— Помимо того, что про вас известно, будто вы водите компанию с преступниками, существуют сомнения относительно вашей степени.
— Снова Уизертон?
— Источник не имеет значения. Заключение таково, ваша степень ничего не стоит. Мне кажется, вы не тот, кем претендуете быть.
— А почему вы решили излить свои сомнения здесь и сейчас?
— Семестр закончился. Я знаю, что вы хотите уехать. Сегодня вы в последний раз брали машинное время… судя по количеству времени, которое вы запрашивали. Я хочу знать, что вы забираете с собой и куда.
— Карл, — сказал он, — что если я признаюсь, что немного неверно представился? Вы уже отметили, что в своей области я специалист. Мы оба знаем, что я популярный лектор. Что бы ни выкопал Уизертон… что с того?
— У вас какие-то неприятности, Джон? Может, я могу чем-нибудь помочь?
— Нет. Ничего, все в порядке.
Квилиэн пересек комнату и уселся на низкую скамью.
— Я впервые вижу одного из вас так близко, — сказал он.
— К чему вы клоните?
— К тому, что вы не человек, а нечто иное.
— Например?
— Вы родились в царстве тьмы. Не так ли?
— Почему вы так думаете?
— Предполагается, что при определенных обстоятельствах вам подобных следует сажать в тюрьму.
— Я вас понимаю так, что если я скажу «да», возникнут и определенные обстоятельства?
— Может быть, — сказал Квилиэн.
— А может быть, и нет? Что вам нужно?
— Пока что все, чего я хочу, — узнать, кто вы.
— Вы меня знаете, — сказал он, складывая листы и беря дипломат.
Квилиэн покачал головой.
— Из всего, что меня беспокоит, — сказал он, — я только что выделил нечто новое, серьезно меня тревожащее. Допустим на минуту, что вы — человек из царства тьмы, перебравшийся на дневную сторону. Есть определенные моменты, указывающие на это и заставляющие меня выяснить вопрос о вашем происхождении. Существует некто, кто, как я полагал, всего лишь персонаж мифов царства тьмы. Я раздумываю — способен ли легендарный вор осмелиться выйти на солнечный свет? А если да, то зачем? Может ли Джонатан Шейд быть смертным эквивалентом Джека-из-Тени?
— А если может, то что? — спросил он, пытаясь не смотреть в сторону окна, где теперь нечто заслоняло весь тусклый свет. — Вы приготовились арестовать меня? — продолжил он, медленно перемещаясь влево так, чтобы Квилиэну пришлось повернуть голову.
— Да.
Тогда он поглядел в окно, и, когда увидел, что прижалось к стеклу, вернулось прежнее отвращение.
— Поэтому, я полагаю, вы вооружены?
— Да, — сказал тот, доставая из кармана и показывая маленький пистолет.
«Я могу швырнуть в него дипломат и рискнуть провести один раунд, — решил он. — В конце концов, пистолет не такой уж большой. И потом, если я выиграю время и подберусь поближе к свету, это может и не понадобиться».
— Странно, что вы пришли один, если задумали такое. Даже если вы имеете полномочия произвести в университете арест в интересах безопасности…
— Я не сказал, что я один.
— …хотя теперь, когда я подумал об этом, это не так уж странно.
Он шагнул к мигавшему свету.
— Я говорю, что вы один. Вам бы хотелось проделать все это самому. Может быть, вы просто хотите убрать меня без свидетелей. Или, может быть, вы желаете, чтобы мое задержание было полностью вашей заслугой. Я полагаю, что дело в последнем. Вы ведь, кажется, терпеть меня не можете. Не могу точно сказать почему.
— Боюсь, вы переоцениваете свою способность не нравиться и мое стремление к насилию… Нет, власти поставлены в известность и направляются сюда, чтобы арестовать вас. Я намерен только обеспечить ваше присутствие здесь до их появления.
— Можно подумать, вы ждали чуть ли не до последнего момента.
Свободной рукой Квилиэн указал на дипломат.
— Я заподозрил, что, если расшифровать вашу последнюю работу, она не будет иметь ничего общего с социологией.
— Какой вы недоверчивый. Знаете, существуют законы против тех, кто арестовывает людей без доказательств.
— Да. Потому-то я и выжидал. Бьюсь об заклад, доказательства у вас в руках… и я уверен, что найдутся другие. Я заметил также, что, когда речь идет о вопросах безопасности, законы куда менее строги.
— Тут вы правы, — ответил Джек, поворачиваясь так, что свет упал ему на лицо. — Я — Джек-из-Тени! — выкрикнул он. — Хозяин Шедоу-Гард! Я — Джеки-Тень, вор, крадущийся в тени и тишине! Мне отрубили голову в Иглесе, но я вновь восстал из Навозных Ям Гдива! Я выпил кровь вампира и съел камень! Я нарушил Договор. Я — тот, кто подделал имя в Расчетной Книге. Я — узник драгоценного камня. Я однажды оставил в дураках хозяина Хай-Даджен И вернусь отомстить ему. Я — враг своих врагов. Ну, поймай меня, грязная тварь, если любишь Повелителя Нетопырей или ни в грош не ставишь меня, который назвал свое имя — Джек-из-Тени!
При этом взрыве эмоций лицо Квилиэна приобрело озадаченное выражение, и хотя он открыл рот, пытаясь заговорить, его слова утонули в криках Джека.
Потом окно разлетелось, свеча погасла, и в комнату прыгнул Боршин.
Обернувшись, Квилиэн увидел в дальнем конце комнаты израненную, мокрую от дождя тварь. Он издал невнятный вопль и остолбенел. Джек уронил дипломат, отыскал склянку с кислотой и откупорил ее. Он выплеснул содержимое твари на голову и, не задержавшись, чтобы увидеть результат, подхватил дипломат и проскочил мимо Квилиэна.
Джек был у двери раньше, чем тварь испустила первый крик боли. Он выскочил в холл, заперев за собой дверь и задержавшись ровно настолько, чтобы стащить с гвоздя плащ Квилиэна.
Когда он услышал первый выстрел, то был уже на середине лестницы. Потом последовали другие, но к этому времени он уже пересек двор, придерживая на плечах плащ и проклиная лужи, поэтому он их не слышал. Кроме того, гремел гром. Скоро, опасался он, добавятся еще и сирены.
Он бежал, и мысли его были бурными. Кое в чем погода помогала ему, а кое в чем мешала. Движение на улицах сильно замедлилось, а когда он достиг открытой дороги, ее поверхность оказалась достаточно скользкой, чтобы помешать ему идти так быстро, как хотелось.
Сумерки, вызванные грозой, заставили водителей при первой же возможности покинуть улицы, а тех, кто уже был дома, в безопасности, при свете множества огней, заставили там задержаться.
Пешеходов не было видно. Все это позволило ему с легкостью сменить машину на другую, не отъезжая слишком далеко.
Выбраться из города было нетрудно, другое дело — обогнать грозу. Казалось, они движутся в одном и том же направлении, по одной и той же дороге, давным-давно проложенной им по карте и заученной. Она была одновременно и короткой, и уединенной и вела назад в царство тьмы. В любом другом случае он бы приветствовал ослабление того постоянного сияния, которое сперва пекло, а потом обжигало его не желавшую этого кожу. Теперь же это заставляло его медлить, а рисковать уже было нельзя. Гроза заливала машину дождем, ветер раскачивал ее, а вспышки молний показывали ему линию горизонта, которую он оставил позади.
Полицейские фонари, установленные на шоссе, заставили его значительно сбавить скорость в поисках места, где можно было бы свернуть с шоссе. Он вздохнул и слабо ухмыльнулся, проезжая мимо трех столкнувшихся машин. Оттуда на носилках к открытой «Скорой помощи» несли двоих, мужчину и женщину.
Он покрутил радио, но слышен был только треск разрядов. Джек закурил и приоткрыл окно. Изредка ему на щеку падала капля. Только сейчас осознав, в каком напряжении он пребывал, Джек глубоко задышал, пробуя расслабиться.
Только гораздо позже гроза стала затихать, превратилась в непрерывный мелкий дождь, а небо немного посветлело. В это время он уже ехал по открытой местности в пригороде, испытывая смешанные чувства-, облегчение и предчувствие, что случится что-то скверное. Это последнее возникло с момента его отъезда. «Чего я добился?» — спросил он себя, думая о проведенных на дневной стороне годах. Чтобы освоиться на местности, получить необходимые документы, вникнуть в преподавательскую рутину, потребовалось довольно много времени. Потом возникла проблема устройства на работу в университет, где находилось необходимое оборудование, дающее информацию. В свободное время ему пришлось научиться пользоваться им, а потом разобраться в схемах, чтобы управляться с машиной, не задавая вопросов. Потом ему пришлось пересмотреть все полученные первичные данные в соответствии с его подлинными проблемами, получить информацию и перевести ее в необходимый вид. Все это в целом заняло годы. И он много раз ошибался. Но на этот раз… на этот раз он был так близко, что мог понюхать это, попробовать на вкус. На этот раз ему стало ясно, что ответы, которые он искал, рядом.
Теперь он удирал с дипломатом, полным бумаг, которые у него не было случая просмотреть. Возможно, он опять ошибся и возвращался без искомого оружия — возвращался в логово врага. Если дела обстояли таким образом, то он лишь отсрочил свой приговор. Но все равно, остаться он не мог — ведь он приобрел врагов и здесь.
Он на миг задумался, не было ли какого-нибудь скрытого предостережения, какого-то доступного ему предчувствия, которым он пренебрег и которое больше сказало бы ему о нем самом, чем о его врагах. Если так, то оно от него ускользнуло.
Еще немного… Если бы у него было еще немного времени, он мог бы проверить данные, еще раз сформулировать и при необходимости составить программу заново. Сейчас времени уже не оставалось. Если бы это был затупившийся меч, который он нес, то нельзя было бы вернуться и наточить его. И потом, были и иные проблемы — личные, которые он хотел бы решить оптимальным образом.
Например, Клэр…
Потом дождь утих, хотя тучи по-прежнему были сплошными и выглядели угрожающе. Тогда он рискнул прибавить скорость и еще раз попробовал включить приемник. Все еще стоял треск разрядов, но музыку стало слышно лучше, и он оставил радио включенным.
Он съезжал с крутого холма, когда начался выпуск новостей, и только Джек подумал, что услыхал свое имя, как звук настолько ослаб, что нельзя было быть ни в чем уверенным.
Сейчас он был на дороге один. Он начал периодически оглядываться через плечо и всматриваться во все ответвления дороги, мимо которых проезжал. То, что у смертных все еще была прекрасная возможность поймать его раньше, чем он обретет Силу, приводило его в ярость. Въезжая на более высокий холм, он увидел вдалеке слева завесу дождя и несколько слабых вспышек молнии, но так далеко, что гром был не слышен. Продолжая рассматривать небо, он заметил, что движения на дороге все еще не было, и поблагодарил за это Короля Бурь. Закурив еще одну сигарету, он отыскал радиостанцию, которую было слышно лучше, и стал ждать выпуска новостей. Когда он начался, о Джеке не было сказано ни слова.
Джек подумал о том далеком дне, когда он стоял у ямы с водой и обсуждал со своим отражением, что должен сделать. Теперь он пытался представить себе то свое «я», теперь уже мертвое, — усталое, истощенное, замерзшее, голодное, с израненными ногами и дурно пахнущее. Теперь все это сгладилось, стерлось, не считая легкого чувства голода, которое возникло только что и вряд ли стоило того, чтобы равнять его с тем, прежним, больше всего напоминавшим голодную смерть. Но все же, было ли полностью мертво его прежнее «я»? Как изменилось его положение? Тогда он выбирался с Западного полюса мира, борясь за свою жизнь, стараясь убежать от преследователей и добраться до Сумеречных Земель. Сейчас он бежал в Сумеречные Земли с сияющего Восточного полюса. Питаемая ненавистью и отчасти любовью, в его сердце горела жажда мести, поддерживая и согревая его. Да и сейчас она не исчезла. Он узнал науки и искусства дневной стороны планеты, но это никоим образом не меняло того, кто тогда стоял у водоема. Он все еще находился там — внутри Джека, — и мысли его были прежними.
— Утренняя Звезда, — сказал он, открывая окошко и обращаясь к небу, — раз ты все слышишь, услышь и это: со времени нашей последней беседы я не изменился.
Он рассмеялся.
— Хорошо это или плохо? — спросил он. Эта мысль пришла ему в голову только что. Он закрыл окно и обдумал этот вопрос. Хотя Джек и не любил самоанализ, тем не менее он был любознателен.
Во время работы в университете он замечал, как меняются люди. Лучше всего это было заметно по студентам и происходило очень быстро — за короткий промежуток времени между поступлением и выпуском. Но и его коллеги тоже менялись — в мелочах, например, в чувствах, оценках. Только он один не изменился. Он подумал: что же это — нечто присущее ему? Не в том ли одно из основных различий между людьми тьмы и смертными? Они меняются, а мы — нет. Важно ли это? Вероятно, хотя мне непонятно почему. Нам нет необходимости меняться, а им, похоже, есть. Отчего? Продолжительность жизни? Разное отношение к ней? Возможно, и то, и другое. Но все-таки, чем важны эти перемены?
Послушав еще один выпуск новостей, он свернул на дорогу, казавшуюся заброшенной. На этот раз объявили, что он разыскивается для дачи показаний в связи с убийством.
Он развел небольшой костер и сжег все документы, какие у него были. Пока они горели, он открыл сумку и переложил в бумажник новые документы, которые заготовил несколько семестров назад. Джек поворошил пепел и развеял его. Перейдя через поле, он разорвал плащ Квилиэна на несколько частей и затолкал в канаву, по которой текла грязная вода.
Возвращаясь к машине, он решил побыстрее сменить ее. Потом, быстро двигаясь по шоссе, он обдумал ситуацию — так, как понимал ее в данный момент. Боршин убил Квилиэна и удрал — несомненно, так же, как и пришел, через окно. Властям было известно, почему Квилиэн там оказался, а Пойндекстер подтвердит, что он был в университете, и скажет, где именно. Клэр и многие другие засвидетельствуют, что они с Квилиэном не жаловали друг друга. Вывод ясен.
Хотя при необходимости Джек мог бы убить Квилиэна, он возмутился при мысли, что будет обвинен в том, чего не совершал. Ситуация напомнила ему происшествие в Иглесе, и он, почти не сознавая, что делает, потер шею. Несправедливость причиняла боль.
Он задался вопросом: думал ли Боршин, неистовствуя от боли, что убивает Джека, или же просто хотел защититься, зная, что он сбежал? Как сильно он был ранен? Джек ничего не знал о способности этой твари к самовосстановлению. Может быть, он и сейчас искал его след, по которому так долго шел? Послал ли его Повелитель Нетопырей, или Боршина вело собственное чувство ненависти к Джеку?
Вздрогнув, он прибавил скорость. Стоит мне вернуться, это станет безразлично, сказал он себе. Но он задумался.
На окраине следующего города, через который он проезжал, Джек взял другую машину. На ней он поспешил в Сумеречные Земли, туда, где распевала яркая птица.

Он долго сидел на вершине холма, скрестив ноги, и читал. Его одежда была пыльной, под мышками — пятна пота, под ногтями — грязь. Глаза закрывались сами собой. Он все время вздыхал и делал пометки в своих бумагах. На западе над горами слабо светили звезды.
Свою последнюю машину он бросил за много миль от этого холма на западе, и пришел сюда пешком. Машина, прежде чем остановиться окончательно, сперва начала работать с перебоями Тогда он понял, что миновал то место, где Силы-соперники поддерживали перемирие, и ступил в темноту, прихватив только дипломат. Джек всегда любил забраться повыше. За время своего путешествия он спал только один раз, и так как сон его был крепким, глубоким, без видений, то Джек, не переставая жалеть свое тело, поклялся не повторять этого, пока не окажется вне досягаемости людских законов. Теперь, достигнув своей цели, нужно было сделать еще только одно, а потом уже позволить себе отдохнуть.
Хмуря брови, он переворачивал страницы, отыскал то, что хотел, сделал пометку на полях и вернулся к тому месту, где были пометки в оригинале.
Похоже, все было верно. Вроде бы это подходило…
Над вершиной холма пронесся холодный ветер. Он принес запахи дикой природы, почти позабытые Джеком в городе. Не было больше городских шумов и запахов, рядов лиц в аудиториях, скучных собраний, монотонного шума машин, не было и ярких до непристойности красок — все это казалось тающим сном, а над ним неистовым светом сиял Эвридей. Эти бумаги были его единственным достоянием. Обратный перевод, сделанный им с распечатки, так и бросался в глаза, ускоряясь в мозгу, словно внезапно понятые стихи.
Да!
Взгляд Джека пошарил по небу и нашел белую немигающую звезду, которая пересекала небосклон.
Он поднялся, позабыв про усталость. Правая нога Джека оставила в грязи короткую цепочку следов. Он указал пальцем на спутник и произнес слова, которые записал в своих бумагах.
Какое-то время ничего не происходило.
Потом спутник остановился.
Джек продолжал указывать на него, но молча. Тот сделался ярче и начал расти.
Потом вспыхнул, подобно звезде, — и исчез.
— Новое знамение, — сказал Джек и улыбнулся.

IX

Когда проклятая тварь вернулась в Хай-Даджен, она заметалась по комнатам в поисках своего господина. Наконец отыскав его, когда он отмерял серу для бассейна, заполненного ртутью, в центре восьмиугольной комнаты, Боршин обратил на себя внимание хозяина.
Ему протянули палец, и он перевесился через него. Потом (конечно, по-своему) он сообщил новости.
После этого его хозяин отвернулся, проделал странные действия со свечой, сыром и перышком и покинул комнату.
Он перебрался в высокую башню и долго смотрел оттуда на восток. Потом он быстро повернулся и посмотрел на единственный оставшийся неприступным подступ к его крепости — на северо-восток.
Да, и там тоже! Но это невозможно. Если только это, конечно, не иллюзия.
Он поднялся по лестнице, которая шла вдоль стены против движения солнца, открыл люк и выбрался наружу. Подняв голову, он разглядывал огромный черный шар, окруженный яркими звездами. Он втягивал носом ветер. Глядя вниз, он изучал свой массивный замок — Хай-Даджен, сотворенный его Силой вскоре после того, как он сам был создан на этой горной вершине. Когда он узнал, в чем разница между «быть созданным» и «родиться», когда он обнаружил, что его Сила была сосредоточена именно здесь, он вытянул ее через корни горы и обрушил вниз ураганом с небес так, что замок сиял, подобно вспыхнувшей спичке, и сам занялся творением.
Его Сила жила здесь — значит, это место должно быть его домом и крепостью. Так оно и было. Те, кто причинял ему зло, умирали, получив свой урок, или же носились в Вечной Тьме на кожистых крыльях, пока не заслуживали его благоволения. С последними он обращался сравнительно неплохо, так что, снова превратившись в людей, многие предпочли остаться у него на службе. Прочие Силы, в своих сферах, возможно, равные его Силе, мало тревожили его с тех пор, как были установлены приемлемые границы.
Но чтобы кто-то сейчас двинулся на Хай-Даджен… Невозможно подумать! На это мог решиться только дурак или безумец.
И все-таки сейчас там, где была равнина, встали горы… горы или их видимость. Он отвел взгляд от своего дома и поглядел на силуэты вдали. Его беспокоило, что он не может ощутить в себе тот подъем сил, который нужен, чтобы создать хотя бы видимость гор в своих владениях.
Услышав шаги на лестнице, он обернулся. В проеме появилась Ивен, перешагнула порог и подошла к нему. На ней было свободное черное платье с короткой юбкой, перетянутое в талии поясом и схваченное на левом плече серебряной брошью. Когда он одной рукой обнял ее и притянул к себе, она задрожала, почувствовав поднимающиеся в нем токи Силы; она знала, что он предпочел бы не разговаривать.
Он указал на горы, которые рассматривал, а потом на другие, на востоке.
— Да, я знаю, — сказала она. — Посланец мне рассказал. Вот почему я поспешила сюда. Я принесла твою волшебную палочку.
Она приподняла черный шелковистый футляр, висевший у нее на поясе. Он улыбнулся и тихонько качнул головой слева направо. Левой рукой он поднял и снял цепь с драгоценным камнем, висевшую у него на шее. Высоко держа ее, он раскачивал перед собой яркий камень.
Она почувствовала водоворот Силы. Мгновение казалось, что она вот-вот начнет падать вперед, внутрь камня. Он рос, заполняя все ее поле зрения. И вот она смотрит уже не на драгоценный камень, а на неожиданно возникшую гору на северо-западе. Она долго смотрела на нее — высокую, величественную, серо-черную.
— Как настоящая, — сказала она. — Она кажется такой вещественной…
Молчание.
Потом, когда, звезда за звездой, небесные огни стали исчезать за вершиной и склонами, Ивен воскликнула:
— Она… она растет! — А потом: — Нет… Она движется, движется к нам, — сказала она.
Гора исчезла, и Ивен, как и раньше, смотрела на камень. Потом он обернулся, повернув и ее, и они посмотрели на восток. Снова кружение, падение, рост. Теперь перед ними находилась одна из восточных гор — словно нос огромного странного корабля. Ее контуры были очерчены холодными огнями. Она тоже бороздила небо, продвигаясь вперед Пока они смотрели, из-за горы поднялись высокие языки пламени и запылали перед ней.
— Тут что-то на… — начала Ивен.
Но рубин разлетелся вдребезги, а цепочка, внезапно ставшая красной от жара, выпала из руки ее господина. Дымясь, она лежала у ног Ивен. При этом Повелитель Нетопырей внезапно толкнул ее, и она отстранилась.
— Что случилось?
Он не ответил, только протянул руку.
— Что?
Он указал на волшебную палочку. Она подала ее. Он, подняв палочку, молча созывал своих слуг. Так он стоял долго, потом появился первый из них. Вскоре его слуги, нетопыри, роились вокруг него. Кончиком волшебной палочки он тронул одного из них, и к его ногам упал человек.
— Господин! — воскликнул он, склоняя голову. — Какова твоя воля?
Тот указал на Ивен. Человек поднял глаза и повернул к ней голову.
— Отправляйся к лейтенанту Квазеру, — сказала она. — Он вооружит тебя и скажет, что делать.
Она посмотрела на своего повелителя. Он кивнул. Потом он начал касаться палочкой прочих, и они становились теми, кем были прежде.
Над башней образовался зонт из летучих мышей, а колонна более крупных существ, казавшаяся бесконечной, двигалась мимо Ивен вниз по лестнице в центральную часть замка.
Когда все прошли, Ивен повернулась лицом на восток.
— Прошло столько времени, — сказала она. — Посмотри, как она приблизилась.
Она почувствовала на плече руку и, обернувшись, подняла лицо. Он поцеловал ее глаза и губы, а потом оттолкнул от себя.
— Что ты хочешь делать?
Он указал на люк.
— Нет, — сказала она. — Я не уйду. Я останусь и буду помогать тебе.
Он продолжал указывать на выход.
— Ты знаешь, что там такое?
— Иди, — произнес он (или, может быть, она только подумала, что произнес).
Стоя в своей комнате в северо-западном крыле замка, она вспоминала об этом, неуверенная в том, что же произошло с того момента, как слово заполнило ее разум и тело. Она подошла к окну, но за ним были только звезды.
Потом каким-то образом она поняла.
И заплакала по тому миру, который они теряли.

Они были настоящими, теперь он это знал. Потому что, приблизившись, они разбивались, а он всем телом ощущал вибрацию от их движения. Пока звезды говорили ему, что не за горами худшие — долгие — времена, он не требовал их совета по этому поводу. Он продолжал стягивать к себе Силу, которая воздвигла Хай-Даджен, — теперь он должен был защищать его. Он начал чувствовать себя так, как бывало в те давние времена.
На востоке, на вершине новой горы стала появляться змея. Она была огненной, и он не мог понять, каких же она размеров. В те времена, когда его еще не было, по слухам, существовали подобные Силы. Но те, кто владел ими, в итоге окончательно расстались с жизнью, и Ключ был потерян. Он и сам искал его — как и почти все, кто имел власть. Теперь же было похоже, что там, где он потерпел неудачу, кому-то повезло… или же древняя Сила вновь зашевелилась.
Он смотрел, как змея появилась полностью. Очень хорошая работа, решил он. Он смотрел, как змея поднялась в воздух и поплыла к нему.
Ну, начинается, сказал он себе. Он поднял палочку и начал битву.
Прежде чем змея, дымясь и вывалив кишки, упала, прошло немало времени. Он слизнул пот, выступивший на верхней губе. Змея была сильной. Гора приближалась. Пока он сражался с насланной на него тварью, она не сбавляла скорости.
Теперь, решил он, мне надо быть таким, каким я был вначале.

Смейдж расхаживал туда-сюда на своем посту в холле у центрального входа в Хай-Даджен. Он ходил так медленно, как только мог, чтобы не выдать пятидесяти с лишним воинам, ожидавшим его распоряжений, что ему не по себе. Вокруг него пыль оседала и снова поднималась. Каждый раз, как где-то внутри замка на пол со своего места на стене с грохотом срывалось оружие, среди его подчиненных начиналось движение. Он выглянул в окно и быстро отвел глаза. Снаружи все загораживала гора, которая теперь была совсем рядом. Что-то постоянно громыхало, тьму разрывали неестественные крики. Перед глазами Смейджа, подобно молниям, проносились и исчезали видения — обезглавленные рыцари, многокрылые птицы, звери с человеческими головами и еще нечто, не оставшееся в памяти. Но ни одно из них не задержалось, чтобы напасть на него. Скоро. Теперь это скоро кончится. Он знал это, потому что гора должна была приблизиться к башне, где находился его повелитель.
Когда раздался треск и хруст, его сбило с ног, и он испугался, что холл обрушится на него. В стенах появились трещины, а все центральные укрепления замка, казалось, передвинулись на шаг назад. Донесся звук падающих камней и ломающихся балок. Потом, через несколько ударов сердца, он услышал высоко над головой крик. Где-то во дворе слева от него раздался заключительный треск.
Потом воцарились пыль и тишина.
Он поднялся и объявил своему воинству сбор. Протирая глаза от пыли, он осмотрелся.
Все они лежали на полу, и ни один не шевелился.
— Встать! — заорал он и потер плечо.
Постояв неподвижно еще минуту, он подошел к тому, кто лежал ближе всех, и осмотрел его. Повреждений вроде бы не было. Смейдж слегка похлопал его, но тот не реагировал. Он принялся за следующего, потом потряс еще двоих. То же самое. Они едва дышали.
Обнажив меч, он двинулся в сторону двора. Кашляя, Смейдж вышел на двор. Половина небесной тверди была затенена горой, которая уже не двигалась. Двор был завален обломками башни. Выступавшая вперед часть горы сломалась. Сейчас ее неподвижность казалась более жуткой, чем прежний грохот и шум. Все видения исчезли. Ничто не шевелилось.
Он пошел вперед. И увидел ожоги, словно тут порезвилась молния.
Когда Смейдж увидел простертую на камнях фигуру, то остановился. Потом он рванулся вперед. Лезвием меча он перевернул тело.
Выронив меч, он упал на колени, судорожно прижимая к груди искалеченную руку. У него вырвался один-единственный всхлип. Он услышал, как за спиной внезапно затрещали языки пламени. Его обдало жаром. Он не двинулся.
Он услыхал смешок. Тогда он поднял глаза и огляделся. Никого не было видно. Опять раздался смешок — где-то справа от него.
Здесь! Среди пляшущих по накренившейся стене теней.
— Привет, Смейдж. Помнишь меня?
Он покосился туда и начал тереть глаза.
— Но я… Я не могу увидеть тебя…
— Зато я отлично тебя вижу, как ты тут сжимаешь этот кусок мяса.
Смейдж осторожно выпустил руку и поднял с вымощенной плитами земли меч. Он встал.
— Кто ты?
— Иди сюда, выясни это.
— Это все твоя работа? — Он сделал жест здоровой рукой. — Да.
— Тогда я подойду.
Он приблизился к силуэту и взмахнул мечом. Меч рассек только воздух, а Смейдж потерял равновесие. Восстановив его, он прицелился и снова нанес удар. Снова безрезультатно.
После седьмой попытки он заплакал.
— Теперь я знаю, кто ты! Выходи из теней, посмотрим, что ты за птица!
— Ладно.
Движение — и тот появился перед ним. На миг он показался высоченным, пугающим, величественным.
Рука Смейджа замерла на эфесе меча. Эфес загорелся. Он выпустил его, и когда меч упал между ними, его противник улыбнулся.
Смейдж поднял руки, и их парализовало. Он видел лицо того, другого, сквозь свои пальцы, как сквозь кривые сучья.
— Как ты и предлагал, — услышал он. — Похоже, дела мои неплохи. Лучше, чем твои. Приятно было снова увидеться, — добавил он.
Смейджу захотелось плюнуть, но слюны не было, да и руки мешали.
— Убийца! Зверь! — прохрипел он.
— Вор, — любезно подсказал тот. — К тому же я колдун и завоеватель.
— Если бы я только мог двигаться…
— Сможешь. Подбери меч и подстриги своему околевшему хозяину ногти на ногах…
— Я не…
— Отруби ему голову! Сделай это одним ударом — быстро и чисто! Как палач топором…
— Никогда! Он был мне хорошим господином. Он был добр ко мне и к моим товарищам. Я не оскверню его тело.
— Он не был хорошим господином. Он был жестоким садистом.
— Только со своими врагами… А они этого заслуживали.
— Ну, теперь ты видишь нового господина в его владениях. Доказать ему свою лояльность ты можешь только одним — принеси голову своего прежнего хозяина.
— Я этого не сделаю.
— Я сказал: сделать это по своей воле — единственный способ сохранить жизнь.
— Нет.
— Сказано — сделано. Теперь слишком поздно спасаться. И все равно ты выполнишь мой приказ.
После этого в тело Смейджа словно вселился чужой дух, и он обнаружил, что нагибается за мечом. Меч жег ему руки, но он поднял его, взял и обернулся.
Изрыгая проклятия, всхлипывая, он подошел к телу, встал над ним и рывком опустил поющее лезвие вниз. Голова откатилась на несколько футов, и камни потемнели от крови.
— Теперь принеси ее мне.
Он поднял голову за волосы и, держа на вытянутой руке, вернулся туда, где стоял Джек. Тот принял ее и небрежно отбросил в сторону.
— Благодарю, — сказал он. — Сходство совсем неплохое. — Он опять поднял ее, оглядел и начал раскачивать. — Нет, правда. Интересно, что стало с моей прежней головой? Ладно, неважно. Ей я найду достойное применение.
— Теперь убей меня, — сказал Смейдж.
— Извини, но с этой неприятной задачей придется повременить. А сейчас ты можешь составить компанию останкам своего прежнего господина, присоединившись к прочим спящим… кроме двоих.
Он сделал движение рукой, и Смейдж, захрапев, повалился на землю. Пока он падал, пламя исчезло.

Дверь отворилась, но Ивен не повернулась к ней.
После долгого молчания она услышала его голос и вздрогнула.
— Ты должна была знать, — сказал он, — что рано или поздно я приду за тобой.
Она не отвечала.
— Ты должна вспомнить, что я обещал, — сказал он.
Тогда она обернулась, и Джек увидел, что она плачет.
— Так ты явился украсть меня? — спросила она.
— Нет, — сказал он. — Я пришел, чтобы сделать тебя хозяйкой Шедоу-Гард, моей леди.
— Украсть меня, — повторила она. — Только так ты теперь можешь завладеть мной, а ведь это твой любимый способ получать желаемое. Только ведь любовь не украдешь, Джек.
— Обойдусь без нее, — сказал он.
— Что теперь? В Шедоу-Гард?
— Зачем? Шедоу-Гард здесь. Это и есть Шедоу-Гард, и я не собираюсь покидать его.
— Я знала это, — очень тихо произнесла она. — И ты собираешься править тут, в замке моего господина. Что ты сделал с ним? — прошептала она.
— Что он сделал со мной? Что я обещал ему? — сказал он.
— А с остальными?
— Они все спят — кроме тех, кто может немного развлечь тебя. Идем-ка к окну.
Она неловко подошла. Он откинул штору и указал вниз. Наклонив голову, она проследила за его жестом.
Внизу по равнине, которой, насколько ей было известно, раньше не было, шел Квазер. Серый двуполый гигант шел сложным шагом Адского Танца. Несколько раз он падал, вставал и шел дальше.
— Что он делает? — спросила Ивен.
— Повторяет тот подвиг, который принес ему Пламень Ада. Он будет повторять момент своего триумфа до тех пор, пока у него не лопнет сердце или один из крупных сосудов и он не умрет.
— Какой ужас! Останови его!
— Нет. Это не ужаснее того, что он сделал со мной. Ты обвинила меня в том, что я не держу слова. Что ж, я обещал отомстить ему — и ты можешь посмотреть, как я исполнил свое обещание.
— Какой Силой ты владеешь? — спросила она. — Ты не был способен на такое, когда… когда мы были неплохо знакомы.
— Я владею Потерянным Ключом, — сказал он. — Кольвинией.
— Как ты заполучил его?
— Неважно. Важно то, что я могу заставить горы ходить, а землю — разверзнуться, я могу обрушить на нее молнии и призвать себе на помощь духов. Я могу уничтожить любого властителя там, откуда он черпает свою Силу. Я стал самым могущественным существом в царстве тьмы.
— Да, — сказала она. — Ты сам назвал себя: существо. Ты им и стал.
Он обернулся, чтобы увидеть, как Квазер снова упал, а потом позволил шторе опуститься.
Она отвернулась.
— Если ты смилостивишься над всеми, кто здесь остался, — сказала она наконец, — я сделаю все, что ты скажешь.
Он протянул свободную руку, словно собираясь коснуться ее. Вверху за окном раздался визг, и он замер. Улыбаясь, Джек опустил руку. Слишком хорошо, решил он.
— Я узнал, что жалость — такая штука, которой всегда не хватает каждый раз, когда она больше всего нужна, — сказал он. — А когда человек в таком положении, что может жалеть сам, те, кто раньше отказал ему в жалости, рыдая, умоляют о ней.
— Я уверена, — сказала она, — что здесь никто не просил пощады.
Она снова повернулась к нему и вгляделась в его лицо.
— Нет, — сказала она. — Никакой жалости. Когда-то в тебе были зачатки приятного обхождения. Теперь это ушло.
— Как ты думаешь, что я собираюсь делать с Потерянным Ключом, когда отплачу своим врагам?
— Не знаю.
— Я намерен объединить царство тьмы в единое владение…
— И, конечно, править в нем?
— Конечно, поскольку никто другой этого не сможет. Я установлю эру мира и законности.
— Твоей законности. Твоего мира.
— Ты все еще не понимаешь. Я долго размышлял над этим, и хотя я действительно сперва разыскивал Ключ, чтобы отомстить, я передумал. Я использую Ключ, чтобы положить конец вечным стычкам между лордами и обеспечить благоденствие государства, которое возникнет.
— Тогда начни отсюда. Обеспечь хоть какое-нибудь процветание в Хай-Даджен… или в Шедоу-Гард, если тебе нравится так его называть.
— Верно и то, что я уже по большей части отплатил за то, как со мной обращались, — задумчиво сказал он. — Но все же…
— Начни с милосердия — и в один прекрасный день твое имя будет в почете, — сказала она. — Забудь о нем — и можешь быть уверен, тебя проклянут.
— Может быть… — начал он, отступив на шаг.
При этом Ивен смерила его взглядом с головы до ног.
— Что ты сжимаешь под плащом? Ты, верно, принес это, чтобы показать мне?
— Так, ничего, — сказал он. — Я передумал, да и дела у меня еще есть. Я вернусь к тебе позже.
Но она быстро шагнула вперед и, когда Джек повернулся, вцепилась ему в плащ.
Потом раздался вопль, и Джек выронил голову, чтобы успеть схватить Ивен за запястья. В правой руке у нее был кинжал.
— Мерзавец! — крикнула она, укусив его за щеку.
Он собрал волю, пробормотал одно-единственное слово, и кинжал превратился в темный цветок. Он поднес этот цветок к лицу Ивен.
Она плевалась, ругалась и пинала его, но через несколько минут стала слабеть, а глаза начали закрываться. Когда она почти спала, Джек отнес ее на постель. Ивен продолжала сопротивляться, но ослабела окончательно.
— Говорят, эта Сила может уничтожить все хорошее, что есть в человеке, — выдохнула она. — Но тебе нечего бояться. Даже не будь этой Силы, ты был бы тем, что ты есть, — злом.
— Пусть будет так, — сказал он. — Но все, о чем я тебе рассказал, произойдет, и ты будешь тому свидетельницей. Со мной вместе.
— Нет. Я покончу с собой задолго до этого.
— Я подчиню себе твою душу, и ты полюбишь меня.
— Тебе никогда не получить ни моей души, ни тела.
— Сейчас ты уснешь, — сказал он. — А когда проснешься, мы уже будем мужем и женой. Бороться ты будешь недолго и сдашься мне… сперва твое тело, а потом и душа. Ты будешь лежать смирно, а потом я приду к тебе, и еще раз приду. После этого ты придешь ко мне. Спи, пока я не принесу Смейджа в жертву на алтаре его хозяина и не очищу это место от всего, что мне неприятно. Спи крепко. Тебя ждет новая жизнь.
И он вышел, и все стало так, как он сказал.

X

После того как Джек решил все проблемы, связанные с границами, то есть завоевал владения Дреккхейма, присоединив их к своим, и отправил барона в Навозные Ямы, он обратил свое внимание на крепость Холдинг — дом Неумирающего Полковника. Крепость оправдывала свое название недолго, и Джек вошел в нее.
Они с Полковником сидели в библиотеке, потягивая легкое вино, и долго предавались воспоминаниям.
Наконец Джек коснулся деликатного вопроса союза Ивен с тем, кто заполучил Пламень Ада.
Полковник, на чьих впалых щеках виднелись подобные лунному серпу шрамы и чьи волосы поднимались вверх от переносицы, подобно рыжему смерчу, покачал головой над кубком. Потом опустил блеклые глаза.
— Ах, ты понял это так, — сказал он.
— Так это понял не я, — сказал Джек. — Я воспринял это как задачу, которую вы поставили передо мной — передо мной, а не перед любым желающим.
— Ты должен признать, что потерпел неудачу. Поэтому, когда объявился другой поклонник и принес назначенную цену, я…
— Вы могли бы дождаться моего возвращения. Я украл бы камень и принес вам.
— Возвращение занимает много времени. Мне не хотелось, чтобы моя дочь осталась старой девой.
Джек покачал головой.
— Признаюсь, я весьма доволен тем, как повернулось дело, — продолжал Полковник. — Теперь ты могущественный лорд, и моя дочь принадлежит тебе. Я думаю, она счастлива. Я владею Пламенем Ада, и это меня радует. Мы все получили то, чего желали…
— Нет, — сказал Джек. — Я могу предположить, что вы никогда не желали видеть меня своим зятем и сговорились с бывшим хозяином Хай-Даджена, как все это получше устроить.
— Я…
Джек поднял руку.
— Я сказал только, что могу предполагать это. Конечно, я так не считаю. Я точно не знаю, что вы там решили… или не решили… кроме вопроса об Ивен и Пламени Ада… И знать не хочу. Я знаю только то, что произошло. Учитывая это, а также то, что вы теперь мой родственник, я позволю вам самому покончить с собой, не отдавая свою жизнь в чужие руки.
Полковник вздохнул и улыбнулся, подняв глаза.
— Спасибо, — сказал он. — Очень мило с твоей стороны. Я беспокоился, что ты мне в этом откажешь.
Они попивали вино.
— Придется мне сменить имя, — сказал Полковник.
— Еще рано, — сказал Джек.
— Верно. У тебя есть какие-нибудь предложения?
— Нет. Хотя пока мы не встретились, я думал над этим.
— Благодарю, — сказал Полковник. — Знаешь, раньше мне не приходилось проделывать ничего подобного… Тебе не трудно будет предложить мне что-нибудь особенное?
Джек немного помолчал.
— Яд — хорошая штука, — сказал он. — Но эффект для каждого индивидуума настолько различается, что иногда это может оказаться болезненным. По-моему, вы добьетесь результата наилучшим образом, если усядетесь в горячую ванну и вскроете под водой вены. Это почти не больно. Как будто вы заснули.
— Тогда, пожалуй, я так и сделаю.
— В таком случае, — сказал Джек, — позвольте мне дать вам кое-какие инструкции.
Он наклонился вперед, взял Полковника за запястье и повернул внутренней стороной вверх. И вытащил кинжал.
— Ну, — начал он почти забытым преподавательским тоном, — не повторите ошибки, которую совершают практически все, кто в этом деле не профессионал.
Используя лезвие как указку, он продолжал:
— Не режьте поперек, вот так. Свертывание крови, которое последует, может привести к пробуждению. Тогда придется повторить процесс. Так может произойти несколько раз. Несомненно, в результате вы будете до некоторой степени травмированы — как если бы вам сделали недостаточную анестезию. Надо резать вдоль, по синим линиям, вот так, — сказал Джек, демонстрируя. — Если сосуды окажутся слишком скользкими, вам следует приподнять их кончиком своего орудия и быстро повернуть лезвие. Не надо просто тянуть вверх. Это неприятно. Помните об этом. Этот поворот — важный момент, если вам не удалось добиться своего при продольном разрезе. Вопросы есть?
— Мне кажется, нет.
— Тогда повторите.
— Дайте мне кинжал.
— Держите.
Джек слушал, кивая, делая только мелкие замечания.
— Очень хорошо. По-моему, вы поняли, — сказал он, принимая кинжал обратно и пряча его в ножны.
— Хочешь еще вина?
— Да. У вас отличные погреба.
— Спасибо.

Высоко над миром тьмы, под темной сферой, сидя на спине ленивого дракона, которому он скормил Бенони и Блайта, Джек смеялся на ветру, и сильфиды смеялись вместе с ним, потому что теперь он был их господином.
Время шло, а Джек продолжал решать споры о границах заново — в свою пользу. А споров становилось все меньше и меньше. Он принялся, сперва лениво, а потом с возрастающим пылом, применять полученные на дневной стороне знания для составления толстого тома под названием «Оценка культуры царства тьмы». Поскольку теперь его власть простиралась почти на все царство ночи, он принялся собирать ко двору тех, чьи знания или особое Искусство могли дать для его работы историческую, техническую или художественную информацию. Он больше чем наполовину решил после завершения опубликовать свой труд на дневной стороне. Теперь, когда он установил контрабандные пути и заполучил агентов в главных городах на дневной стороне, он знал, что это выполнимо.
Он сидел в Хай-Даджен, ныне Шедоу-Гард, в просторном замке с высокими, освещенными факелами залами, подземными лабиринтами и множеством башен. Здесь было полным-полно прекрасных вещей, вещей бесценных. В коридорах плясали тени, а грани бесчисленных драгоценных камней сверкали ярче, чем солнце над другой половиной мира. Он сидел в библиотеке Шедоу-Гард, держа череп его прежнего хозяина на столе вместо пепельницы, и работал над своим исследованием.
Он курил (одна из причин, по которым он установил тайную торговлю с дневной стороной), поскольку находил этот обычай как приятным, так и трудным для отвыкания. Он глядел, как дым смешивается с дымом свечи и поднимается к потолку, когда Стэб — летучая мышь, превращенная обратно в человека, теперь его личный слуга — вошел и остановился на предписанном расстоянии.
— Господин, — сказал он.
— Да?
— Тут у ворот старуха, она хочет говорить с вами.
— Я не посылал ни за какими старухами. Скажи ей, чтобы убиралась.
— Она говорит, вы ее приглашали.
Джек поглядел на низенького черного человечка. Длинные руки и ноги и пучки белых волос, похожие на антенны над слишком длинным лицом делали его похожим на насекомое. Он уважал его, потому что тот был удачливым вором, пытавшимся ограбить прежнего хозяина замка.
— Приглашал? Ничего такого я не припоминаю. Что ты о ней думаешь?
— Похоже, она с запада, сэр.
— Странно…
— И она требует, чтобы я сказал вам, что это Рози.
— Розали! — сказал Джек, убирая ноги со стола и выпрямляясь.
— Приведи ее ко мне, Стэб.
— Да, сэр, — ответил Стэб, отшатываясь — как всегда, когда его господин неожиданно выказывал эмоции.
Джек стряхнул пепел в череп и посмотрел на него.
— Интересно, твой дух тут еще не бродит? — пробормотал он.
— У меня такое чувство, что это возможно.
Он нацарапал записку, припомнив, что надо приговорить к смерти несколько групп людей с жестокими головными болями и отправить их патрулировать Навозные Ямы.
Джек вытряхнул пепел из черепа и расправлял на столе бумаги, когда Стэб ввел ее в комнату. Поднимаясь, он посмотрел на Стэба, который быстро вышел.
— Розали! — сказал Джек, идя ей навстречу. — Как хорошо..
Она не ответила на его улыбку, но когда он предложил ей кресло, уселась, кивнув.
О боги! Она и впрямь похожа на сломанную метлу, снова решил он, вспоминая. И все же… это Розали.
— Так ты все-таки пришла в Шедоу-Гард, — сказал он. — За то, что ты тогда дала мне хлеба, тебя всегда будут хорошо кормить. За то, что ты дала мне добрый совет, ты всегда будешь в чести. У тебя будут слуги, которые станут купать и одевать тебя, и прислуживать тебе. Если ты желаешь овладеть Искусством, я приобщу тебя к высшей магии. Чего бы ты ни пожелала, тебе нужно только попросить. Мы устроим в твою честь праздник… как только подготовим его! Добро пожаловать в Шедоу-Гард!
— Я ведь пришла не насовсем, Джек, только поглядеть на тебя еще разок… на тебе новые серые одежды и отличный черный плащ! А сапоги какие блестящие!.. Ты в таких никогда не ходил…
Он улыбнулся.
— Я не хожу так много, как когда-то.
— И не крался тайком. Теперь в этом нет нужды, — сказала она. — Значит, ты обзавелся собственным королевством, Джек… самым большим из всех, что я знаю. Теперь ты счастлив?
— Вполне.
— Значит, ты ходил к машине, которая думает как человек, только быстрее. К той машине, от которой я тебя предостерегала. Верно?
— Да.
— И она дала тебе Потерянный Ключ, Кольвинию.
Он отвернулся, схватил сигарету, закурил, затянулся. Потом поглядел на Розали и кивнул.
— Но я это не обсуждаю, — сказал он.
— Конечно, конечно, — сказала Розали, кивая. — Ведь с ним ты получил Силу, которая подходит твоим амбициям, а ведь когда-то ты даже не знал, что они у тебя есть.
— Должен сказать, ты права.
— Расскажи мне о той женщине.
— О какой женщине?
— В холле я прошла мимо красивой женщины в зеленом — под цвет ее глаз. Я поздоровалась, и губы ее улыбнулись мне, но ее дух следовал за ней в слезах. Что ты с ней сделал, Джек?
— Я поступил так, как было необходимо.
— Ты что-то украл у нее… не знаю что… так же, как воровал у всех, кого знал. Есть ли кто-нибудь, кого ты считаешь своим другом, Джек? У кого ты ничего не взял, а наоборот, дал ему что-то?
— Да, — ответил он. — Он сидит на вершине горы Паникус — наполовину камень, наполовину не знаю что. Я много раз приходил к нему и всеми силами пробовал освободить Но даже от Ключа не было толку.
— Утренняя Звезда… — сказала она. — Да, твоему единственному другу только и быть богами проклятым.
— Рози, за что ты наказываешь меня? Я предлагаю любым доступным способом вознаградить тебя за страдания, которые ты приняла из-за меня… и не только из-за меня.
— Женщина, которую я видела… Сумел бы ты сделать ее такой, какой она была до того, как ты обокрал ее… если бы я больше всего хотела этого?
— Может быть, — сказал Джек. — Но я сомневаюсь, чтобы ты попросила об этом. Даже сделай я это, она, я чувствую, стала бы безнадежно безумной.
— Почему?
— Потому что ей пришлось многое увидеть и перечувствовать.
— И в ответе за это ты?
— Да, но это и так надвигалось.
— Ни одна человеческая душа не заслуживает того страдания, которое я заметила, проходя мимо нее.
— Душа! Не говори мне о душе! И о страданиях! Ты что, намекаешь, что у тебя душа есть, а у меня нет? Или ты думаешь, мне незнакомы страдания?.. Хотя ты права в том, что касается ее. Она отчасти человек.
— Но у тебя есть душа, Джек. Я принесла ее с собой.
— Боюсь, я не понимаю.
— Ты оставил свою душу в Навозных Ямах Глива, как все люди тьмы. Я вытащила ее оттуда — на случай, если в один прекрасный день она тебе понадобится.
— Ты, конечно, шутишь.
— Нет.
— А как ты узнала, что это моя душа?
— Я ведунья.
— Дай мне поглядеть на нее.
Он потушил сигарету, а Рози тем временем развернула свой узелок с вещами. Она извлекла небольшой предмет, завернутый в чистую полотняную тряпку. Она развернула его и положила на ладонь.
— Вот эта штука? — спросил он и захохотал.
Это был серый шарик, который на свету стал делаться ярче, просветляться, сперва сделавшись блестящим и похожим на зеркало, а потом прозрачным. Поверхность заиграла разными красками.
— Это же просто камень, — сказал он.
— Он был с тобой в момент твоего пробуждения в Ямах, правда?
— Да. Он был у меня в руке.
— Почему ты бросил его там?
— А почему бы и нет?
— А разве он не оказывался с тобой каждый раз, как ты приходил в себя в Гливе?
— Ну и что?
— В нем заключена твоя душа. Может быть, когда-нибудь ты захочешь соединиться с ней.
— Это — душа? И что же прикажешь с ней делать? Таскать в кармане?
— Можно придумать что-нибудь получше, чем бросать ее на куче падали.
— Дай мне ее!
Он выхватил камень у нее из рук и уставился на него.
— Никакая это не душа, — сказал он. — Это крайне непривлекательный кусок камня или, может, яйцо гигантского навозного жука. Он и воняет как сами Ямы!
Он занес руку, чтобы отшвырнуть от себя камень.
— Не надо! — крикнула она. — Это… Это твоя душа… — тихо закончила она, когда камень ударился о стену и разбился вдребезги.
Джек быстро отвернулся.
— Я могла бы догадаться, — сказала она. — Никому из вас душа по-настоящему не нужна. А тебе — меньше всех. Ты должен признать, что это было нечто большее, чем просто камень или яйцо, иначе бы ты так не взбесился. Ты почувствовал в нем что-то касающееся лично тебя и опасное. Разве не так?
Но Джек не отвечал. Он медленно повернул голову в сторону разбившегося камня и уставился на него. Она проследила за его взглядом.
Из камня выплыло туманное облачко. Оно росло вверх и вширь. Вот оно воспарило над ними. Облачко перестало двигаться и начало окрашиваться. Они смотрели, как появляются контуры фигуры, напоминающей человеческую.
Когда Джек увидел, что проступающие черты — его собственные, у него захватило дух, и он продолжал таращить глаза. Облако становилось все плотнее и плотнее на вид, пока не начало казаться, что он разглядывает своего близнеца.
— Дух, кто ты? — с пересохшим горлом спросил Джек.
— Джек, — слабо ответил тот.
— Джек — это я, — сказал он. — Кто ты?
— Джек, — повторил тот.
Оборачиваясь к Розали, Джек проворчал:
— Это ты притащила его сюда! Ты его и выгоняй!
— Не могу, — ответила она, пригладив волосы и уронив руки на колени. Она начала заламывать пальцы. — Он твой.
— Почему ты не оставила эту проклятую штуку там, где нашла ее? Там, где ей место?
— Там ей не место, — сказала она. — Она твоя.
Отворачиваясь, он проговорил:
— Эй, ты! Ты — душа?
— Погоди минутку, а? — ответила она. — Я кое-что соображу… Да. Я подумала и теперь считаю, что я — душа.
— Чья?
— Твоя, Джек.
— Отлично, — сказал Джек. — Ты и правда отплатила мне, Рози, а? Что, черт побери, мне делать с душой? А как ты избавилась от своей? Если я умру, пока эта штука на свободе, для меня не будет возврата.
— Не знаю, что тебе сказать, — ответила она. — Я думала, так будет правильно… когда пошла искать ее и нашла… принести и отдать тебе.
— Зачем?
— Давным-давно я сказала тебе, что барон был добр к старушке Рози. Когда ты захватил его земли, то повесил его за ноги и вспорол ему живот. Я плакала, Джек. Он единственный, кто за долгое время по-хорошему ко мне отнесся. Мне много приходилось слышать о твоих делах, и ничего хорошего я не слыхала. Теперь, с Силой, которой ты владеешь, так легко многим причинить зло — что ты и делал. Я подумала, что, если я отыщу твою душу, она, может быть, смягчит тебя.
— Розали, Розали, — вздохнул он. — Ты дура. Ты хотела как лучше, но ты дура.
— Может, и так, — ответила она, стискивая руки и оглядываясь на душу, которая стояла, уставившись на них.
— Душа, — сказал Джек, снова поворачиваясь к ней, — ты слышала. У тебя есть предложения?
— У меня только одно желание.
— Какое?
— Соединиться с тобой. Пройти с тобой по жизни, заботясь о тебе, предостерегая тебя и…
— Погоди минутку, — сказал Джек, поднимая руку. — А что для этого нужно?
— Твое согласие.
Джек улыбнулся. Он закурил сигарету. Руки у него слегка дрожали.
— А если бы я не дал своего согласия? — спросил он.
— Тогда я стала бы бродячей. Я бы следовала за тобой в отдалении, не в состоянии поддержать тебя и предостеречь, не в состоянии…
— Класс, — сказал Джек. — Я не даю своего согласия. Пошла вон.
— Ты шутишь? Так с душой не обращаются, это черт знает что. Я тут жду, чтоб поддержать и предостеречь тебя, а ты вышвыриваешь меня пинком. Что скажут люди? «Вон идет душа Джека, — скажут они. — Бедняжка. Общается с духами и низшими астралами, и…»
— Выметайся, — сказал Джек. — Обойдусь без тебя. Знаю я вас, подлых ублюдков. Вы заставляете людей меняться. Ну а я меняться не желаю. Я и так счастлив. Ты — ошибка. Убирайся обратно в Навозные Ямы. Иди, куда хочешь. Делай, что хочешь, только уйди. Оставь меня в покое.
— Ты это серьезно?
— Точно. Я даже дам тебе новенький красивенький кристалл, если тебе больше нравится сидеть, скрючившись в чем-то подобном.
— Для этого слишком поздно.
— Ну, это лучшее, что я могу тебе предложить.
— Если ты не хочешь соединиться со мной, пожалуйста, не вышвыривай меня, как какую-то бродяжку. Позволь мне остаться здесь, с тобой. Может, так я смогу давать тебе советы, поддерживать и предостерегать тебя, и тогда ты поймешь, как я нужна, и переменишь свое решение.
— Катись!
— А что если я откажусь уйти? Что если я просто усилю свое внимание к тебе?
— Тогда, — сказал Джек, — я напущу на тебя самые разрушительные силы Ключа, те, которые я никогда не использовал раньше.
— Ты уничтожишь собственную душу?
— Ты права, черт побери! Убирайся!
Тогда она повернулась к стене и исчезла.
— С душами покончено, хватит, — сказал Джек. — Теперь мы подберем тебе покои и несколько слуг. Мы проследим, чтобы все подготовились к торжеству.
— Нет, — сказала Розали. — Я хотела увидеться с тобой. Что ж, вот мы и повидались. Я хотела принести тебе кое-что — и принесла. Вот и все.
Она стала подниматься.
— Погоди, — сказал Джек. — Куда ты пойдешь?
— Подошло к концу мое время быть ведуньей Западных границ, и я возвращаюсь на дорогу у моря, в таверну «Под знаком Огненного Пестика». Может случиться так, что я найду какую-нибудь молодую шлюшку из таверны, чтобы она ухаживала за мной, когда я ослабею. За это я обучу ее Искусству.
— По крайней мере, побудь здесь хоть немного, — сказал он. — Отдохни, поешь…
— Нет. Мне не нравится здесь.
— Если ты твердо решила уйти, позволь, я облегчу тебе путь. Тебе не придется идти пешком.
— Нет. Спасибо.
— Могу я дать тебе денег?
— Меня могут ограбить.
— Я пошлю эскорт.
— Я хочу путешествовать одна.
— Хорошо, Розали.
Он смотрел, как она уходит, а потом подошел к очагу и развел маленький огонь.
Джек работал над своей «Оценкой», становясь в ней все более выдающейся фигурой, и укреплял свое правление в царстве ночи. За это время он повидал свои бесчисленные изваяния, воздвигнутые по стране. Он слышал, как его имя слетало с уст менестрелей и поэтов, но не в старых стихах и песнях о его мошенничествах, а в рассказах о его мудрости и могуществе. Четырежды он позволял Повелителю Нетопырей, Смейджу, Квазеру, барону и Блайту пройти часть пути из Глива и только потом отправлял их назад — каждый раз другим способом. Он решил исчерпать до конца их жизни и таким образом избавиться от них навсегда.
На празднестве, устроенном Джеком в честь возвращения ее отца, Ивен плясала и смеялась. Его запястья были еще перевязаны, но он произнес тост и пил вино из погребов, которые некогда были его собственными.
— За леди и лорда из Шедоу-Гард, — сказал он. — Пусть их власть и счастье длятся, пока над нами царствует ночь.
Потом Полковник, Ни Разу Не Принявший Смерть От Чужой Руки, большими глотками выпил вино, и они веселились.
На вершине Паникуса Утренняя Звезда — часть Паникуса — смотрел на восток.
Душа блуждала в ночи, изрыгая проклятия.
Жирный дракон, пыхтя, нес овцу в свое далекое логово.
В сумеречном болоте зверю снилась кровь.
Потом настали времена, когда Договор и впрямь был нарушен. Делалось все холоднее, и Джек сверился с Книгой. Он отыскал имена тех, чья очередь была нести службу. Он ждал и смотрел, но ничего не происходило.
Наконец он собрал у себя этих лордов тьмы.
— Друзья, — сказал он, — пришла ваша очередь нести службу у Щита. Почему вы не делаете этого?
— Сэр, — сказал лорд Элридж, — мы пришли к соглашению отказаться от этой обязанности.
— Почему?
— Вы сами нарушили Договор, — сказал тот. — Если нельзя, чтобы все в мире шло по-прежнему, то мы хотели бы оставить все так, как есть. Так сказать, на пути к разрушению. Убейте нас, если желаете, но мы и пальцем не пошевельнем. Если вы такой могущественный волшебник, отправляйтесь к Щиту сами. Убейте нас и смотрите, как мы будем умирать.
— Ты слышал, о чем он просит, — сказал Джек слуге. — Проследи, чтобы их убили.
— Но, сэр…
— Делай, что я сказал.
— Есть.
— Я сам посмотрю за Щитом.
И их схватили и убили.
А Джек двинулся вперед.
На вершине ближайшей горы он обдумал эту проблему. Ощущая холод, он раскрыл свое существо. И обнаружил в Щите трещину.
Потом Джек принялся набрасывать чертежи. Он выцарапывал их кончиком меча на камне. Пока он делал это, они тлели, а потом засветились. Джек произнес слова Ключа.
— Э-э… здравствуй.
Он резко обернулся, занеся меч.
— Это только я.
Он опустил меч. Налетали порывы ледяного ветра.
— Что тебе нужно, душа?
— Мне было интересно, что ты делаешь. Знаешь, я иногда следую за тобой.
— Знаю. Мне это не нравится.
Джек снова вернулся к чертежу.
— Ты объяснишь мне?
— Ладно, — сказал он. — Если ты после этого перестанешь тут ныть…
— Я — пропащая душа. Мы как раз всегда ноем.
— Тогда скули, сколько угодно. Мне все равно.
— Но то, чем ты занят…
— Я собираюсь отремонтировать Щит. Мне кажется, я создал заклинания…
— Не думаю, что ты сумеешь.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я не думаю, что это можно сделать в одиночку.
— Посмотрим.
— Я могу помочь?
— Нет!
Он вернулся к чертежу, еще поработал над ним мечом и продолжил заклинания. Мимо проносились ветры, а огни начали струиться.
— Теперь я должен идти, — сказал Джек. — Держись от меня подальше, душа.
— Ладно. Я просто хочу соединиться с тобой.
— Может быть, когда-нибудь, когда мне станет скучно жить. Но не сейчас.
— Ты хочешь сказать, есть надежда?
— Возможно. Как бы то ни было — не сейчас.
Потом Джек распрямился и рассмотрел дело рук своих.
— Что, не выходит?
— Заткнись.
— Не получилось.
— Заткнись.
— Ты хочешь со мной соединиться?
— Нет!
— Может, я могла бы помочь.
— Попробуй — в аду.
— Я только спросила…
— Оставь меня в покое.
— А что ты теперь будешь делать?
— Уйди!
Он поднял руки и швырнул в нее Силу Не получилось.
— Я не могу, — сказал он.
— Я знала это. А знаешь ты теперь, что делать?
— Я думаю.
— Я знаю, что делать.
— Что?
— Сходи к своему другу, Утренней Звезде, он много чего знает. Думаю, он мог бы дать тебе совет.
Джек опустил голову и уставился на тлеющий чертеж. Ветер был холодным.
— Может быть, ты права, — сказал он.
— Я уверена в этом.
Джек закутался в плащ.
— Пойду, прогуляюсь по тени, — сказал он.
И он шел среди теней, пока не достиг нужного места. Там он начал взбираться наверх.
Достигнув вершины, он подошел к Утренней Звезде и сказал:
— Я здесь.
— Я знаю.
— И ты знаешь, чего я хочу?
— Да.
— А получится это?
— Это не так уж невозможно.
— Что я должен делать?
— Это будет нелегко.
— Так я и думал. Расскажи.
Утренняя Звезда слегка подвинул свое огромное тело. А потом рассказал.
— Не знаю, сумею ли я, — сказал Джек.
— Кто-то должен.
— Ты больше никого не знаешь, с кем я мог бы встретиться?
— Нет.
— Можешь ты предсказать мне успех или провал?
— Нет. Когда-то я говорил тебе про тени.
— Припоминаю.
На горе воцарилась тишина.
— До свидания, Утренняя Звезда, — сказал Джек. — Спасибо.
— Прощай, Джек.
Повернувшись, Джек ушел в тень.
Он вошел в огромный шурф, который вел к сердцу планеты. Местами на стенах туннеля виднелись пятна света. Там он входил в тень и за короткое время продвигался на большие расстояния. Там, где тьма была абсолютной, он шел, как ходят все прочие.
Кое-где попадались странно обставленные боковые галереи и темные дверные проемы. Джек не задерживался, чтобы их исследовать. Иногда, нечасто, до него доносился топот быстро бегущих когтистых лап и стук копыт. Один раз он прошел мимо открытой топки, в которой горели кости. Дважды он слышал крики, словно женщина мучилась от боли. Он не остановился, но вытащил меч из ножен.
Джек миновал галерею, где на паутине толщиной с веревку сидел огромный паук. Паук зашевелился. Джек бросился бежать.
Паук не стал гнаться за ним, но через какое-то время далеко позади Джек услышал смешок.
Когда он остановился передохнуть, то увидел, что стены там были сырыми, в корке плесени. До него донесся звук, напоминающий шум реки вдалеке. Крошечные, похожие на крабов существа разбегались от него, цепляясь за стены.
Продолжая свой путь, Джек неожиданно натыкался на расселины и ямы, откуда поднимались едкие испарения. Иногда оттуда вырывались языки пламени.
Только много времени спустя он подошел к мосту шириной всего в руку. Джек взглянул на бездну, через которую был переброшен мост, но, кроме черноты, ничего не увидел. Он подумал и, осторожно балансируя, не торопясь, пошел вперед. Когда его нога коснулась противоположного берега, он вздохнул, но оглядываться не стал.
Теперь стены туннеля расступились и исчезли, а потолок стал таким высоким, что не был виден. Вокруг него двигались темные массы разной плотности, и хотя Джек в любой момент мог создать огонь, чтобы осветить дорогу, он боялся сделать это. Огонь мог привлечь то, что двигалось мимо, что бы это ни было. Можно было создать и яркий свет, но только ненадолго — он исчез бы в тот момент, когда Джек вошел бы в мир созданных им теней, и он опять остался бы в темноте.
Одно время Джек боялся, что забрел в огромную пещеру и там сбился с пути, но перед ним появилась белая полоска. Он стал смотреть на нее и продолжил свой путь. Когда много позже он приблизился к ней, то увидел, что это большой черный водоем, над которым, как рыбья чешуя, блестели огни. Это отражался слабый свет, который источала плесень, сплошь покрывавшая стены и потолок пещеры.
Когда Джек обходил вокруг бассейна, направляясь туда, где на другом берегу тьма была гуще, в воде раздался плеск Джек обернулся, и в его руке уже был меч.
Теперь, когда его обнаружили, он произнес несколько слов — и над бассейном вспыхнул свет. В его сторону по волне стремительно двигалась рябь, словно под поверхностью плыло что-то очень крупное. Потом по обеим сторонам выросли черные когтистые щупальца, с которых капало, и потянулись к Джеку.
Он прищурился от созданного им же света и занес меч, готовясь нанести удар обеими руками.
Джек произнес самое короткое из известных ему заклинаний, чтобы исполниться меткости и силы. Потом, как только ближайшее щупальце оказалось в пределах досягаемости меча, он размахнулся и перерубил его. Оно упало возле его левой ноги и, все еще извиваясь, ударило Джека и сбило с ног. Но он счел, что ему повезло. Потому что, когда он упал, второе щупальце рассекло воздух там, где минуту назад находились его голова и плечи.
Потом над водой с шумом появилась круглая голова около трех футов в диаметре, с пустыми глазами, увенчанная массой извивающихся отростков толщиной с большой палец Джека. В нижней части головы появилось большое отверстие, и существо двинулось к Джеку.
Он, не вставая, взмахнул мечом и, сжав его обеими руками, направил прямо на тварь. При этом он повторял слова Ключа так быстро, как только мог их выговорить.
Лезвие меча засветилось, раздался звук, напоминающий фырканье, и с кончика меча заструился огненный поток. Джек медленно описывал мечом круг. Скоро он почуял запах горелого мяса.
Но существо продолжало приближаться, пока Джек не увидел множество белых зубов. Неповрежденное щупальце и обрубок второго дико извивались, нанося удары в опасной близости. Тварь издавала шипящие звуки и плевалась. В этот момент Джек поднял меч так, чтобы пламя попало на извивающиеся отростки на голове.
Издав звук, очень похожий на всхлип, существо кинулось обратно в воду. Джека окатило волной, которую подняла эта туша. Но прежде чем вода обрушилась на него, а чудовище исчезло в глубине, Джек увидел спину твари и содрогнулся — но не от холодной воды.
Потом он поднялся, окунул меч в воду и повторил заклинание, чтобы в тысячу раз усилить мощь, вложенную в оружие. При этом меч в его руках завибрировал так, что Джек с трудом его удерживал. Но он пересилил себя и стоял так, в сиянии света, а перед ним лежало замершее щупальце.
Чем больше пугала его набранная им Сила, тем дольше, казалось ему, он там стоял. Внезапно по всему телу выступил пот, одев его словно дополнительная теплая одежда.
Потом с шипением, почти визгом всколыхнув воду в центре водоема, наполовину вынырнула тварь. Когда она снова исчезла под водой, Джек не пошевелился. Он продолжал держать меч, пока вода не закипела.
Тварь больше не появлялась.
Джек обошел вокруг водоема и попал в дальний туннель. Он знал, что не осмелится уснуть. Подкрепив свои силы наркотиком, Джек пошел дальше.
Добравшись до места, где горели огни, Джек был атакован двумя косматыми человеко-зверями. Но он отступил в тень и дразнил их, пока они пытались добраться до него. Однако, не желая тратить время на пытки и убийство, он отказался от этого удовольствия и заставил тени перенести его как можно дальше.
Освещенное огнями место осталось позади, а чуть позже, на его дальнем краю, Джек понял, что приближается к своей цели. Там он приготовился миновать следующее опасное место, через которое должен был пройти.
Шел он долго, а потом начал различать запахи, напомнившие ему Навозные Ямы Глива и нечто еще более грязное. Он знал, что вскоре опять сможет видеть, хотя света не будет, а значит, не будет и теней, в которых он мог бы исчезнуть. Джек повторил в уме все необходимое.
Запахи усиливались, и под конец Джеку пришлось бороться со своим желудком, чтобы заставить его удержать то, что он съел.
Потом он постепенно стал видеть — не так, как всегда. Он увидел сырой скалистый ландшафт, над которым, казалось, была разлита скорбь. Место было тихим, в воздухе между скалами медленно клубился туман, над неподвижной водой в лужах висели слабые испарения, а невысоко над головой они соединялись с туманом и запахами, чтобы время от времени проливаться дождем, перемешивая на земле грязь. Кроме этого, ничего не было видно, а озноб пробирал до костей.
Джек шел так быстро, как только смел. Не успел он отойти далеко, как слева от себя уловил еле заметное движение. Он увидел, как из одной неподвижной лужи выпрыгнуло крошечное темное создание, покрытое лохматой шерстью. Оно уселось и не мигая уставилось на Джека.
Обнажив меч, Джек легонько тронул существо кончиком лезвия и быстро отступил на шаг, ожидая, что же произойдет. Существо начало преображаться, а воздух словно взорвался. Теперь оно возвышалось над Джеком на черных кривых ногах. Лица у него не было. Оно казалось плоским и было словно нарисовано чернейшими чернилами. То, на что оно опиралось, не было ступнями ног. Дергая хвостом, оно заговорило.
— Назови свое имя, идущий по дороге, — раздался голос, звучавший подобно серебряным колокольчикам Крелла.
— Никто не услышит моего имени, пока не назовется сам, — сказал Джек.
Рогатый силуэт испустил тихий смешок. Потом существо сказало:
— Ну-ну! Мне не терпится услышать твое имя.
— Ну ладно, — сказал Джек и назвался.
Существо упало перед ним на колени.
— Господин, — сказало оно.
— Да, — ответил Джек. — Меня зовут именно так. Теперь ты во всем должен повиноваться мне.
— Слушаюсь.
— Именем, которое я назвал, приказываю тебе: отнеси меня на спине к самой дальней границе твоих владений. Спускайся, пока не доберешься до того места, дальше которого нет хода ни тебе, ни тебе подобным И да не предашь ты меня никому из своих товарищей и сородичей.
— Я сделаю, как ты велишь.
— Да.
— Повтори мне это еще раз, как заклятие.
Джек так и сделал.
— Теперь пригнись пониже, чтобы я мог оседлать тебя. Ты станешь моим скакуном.
Джек взобрался на спину существа, потянулся вперед и ухватился за рога.
— Ну! — сказал он, и тот поднялся и тронулся в путь.
Раздавался стук копыт и что-то похожее на звон колоколов.
Джек заметил, что шкура существа очень напоминает мягкую ткань. Шаг убыстрился. Сколько бы Джек ни пытался остановить на чем-нибудь взгляд, он видел размытый пейзаж.
А потом наступила тишина.
Он понял, что в черноте вокруг него что-то движется. Его лицо с регулярностью бьющегося сердца овевали ветры. Потом он понял, что ветры налетали сверху, гонимые над вредоносной землей большими черными крыльями.
Путешествие было долгим. Джек сморщил нос, потому что вонь, исходившая от зверя, была сильнее, чем запах окружающего ландшафта. Они двигались очень быстро, но он успевал заметить возникавшие время от времени в вышине знакомые темные силуэты.
Несмотря на скорость, путешествие казалось бесконечным. Джек начал ощущать, что его силы иссякают, потому что его ладони болели сейчас даже сильнее, чем тогда, когда он вскипятил черный водоем. Он боялся уснуть, потому что хватка могла ослабеть. И чтобы отогнать сон, Джек принялся размышлять о самых разных вещах.
Странно, подумал он, что мой злейший враг оказал мне величайшую в жизни услугу. Если бы Повелитель Нетопырей не указал мне путь, я бы никогда не отыскал Силу, которой теперь владею. Силу, сделавшую меня правителем. Силу, позволившую мне отомстить сполна и получить Ивен… Ивен… Я все еще не совсем доволен тем, каким образом удерживаю тебя. И все же… Есть ли иной путь? Ты заслужила то, что я сделал. А разве любовь сама по себе не заклятие? Один любит, другой позволяет себя любить, и тот, кто влюблен, принужден исполнять требования другого. Конечно. Это то же самое.
А потом он подумал о ее отце, Полковнике, и о Квазере, Смейдже, Блайте, Бенони и бароне. Все они уже заплатили ему, все.
Он подумал о Розали, старушке Рози и спросил себя, жива ли еще она. Он решил как-нибудь справиться о ней в таверне «Под знаком Огненного Пестика», на дороге вдоль океанского побережья.
Боршин. Джек задумался, сумело ли каким-то образом выжить это изуродованное существо и продолжает ли оно разыскивать его след, подгоняемое единственным жгучим желанием, живущим в искореженном теле. Боршин действительно был последним оружием Повелителя Нетопырей, его последней надеждой на отмщение. Эта мысль, как взрыв стручка геблинки, заставила Джека вспомнить то, к чему он давно не возвращался: компьютеры, Дагаут и ту девушку… как ее звали?.. Клэр! Он улыбнулся тому, что вспомнил ее имя, хотя ее лицо от него ускользало. А потом еще и Квилиэн. Джек знал, что ему никогда не забыть лица Квилиэна. Как же Джек его ненавидел! Он хихикнул, вспомнив, что оставил того в лапах обезумевшего от боли Боршина, который, несомненно, принял Квилиэна за него самого. Он припомнил свою безумную поездку по стране, как он ехал, спасаясь от света, стремясь в царство тьмы, не зная, действительно ли те распечатки, которые он везет, содержат в себе Потерянный Ключ, Кольвинию. Ему вспомнилось, как у него захватило дух, когда он это проверил. Хотя больше он не хотел возвращаться на дневную сторону, Джек ощутил странную ностальгию по дням в университете. Может быть, это от того, что сейчас я смотрю на это как сторонний наблюдатель, подумал он, а тогда я сам был частью всего этого.
И все время его мысли возвращались к возвышающейся, подобно башне, фигуре Утренней Звезды на вершине горы Паникус.
Джек припомнил все, что делал, начиная с Адских Игр до нынешнего положения дел; с того, отчего все началось, до этого момента его теперешнего путешествия.
И все время его мысли возвращались к Утренней Звезде на вершине Паникуса, единственному другу Джека. Почему они сдружились? Что у них было общего? Джек ничего не мог придумать. Но все равно он чувствовал, что это загадочное создание его привлекает — чего он никогда не испытывал ни к какому другому существу. К тому же он чувствовал, что по какой-то непонятной причине Утренняя Звезда тоже к нему неравнодушен.
Ведь это Утренняя Звезда посоветовал ему отправиться в это путешествие, потому что оно — единственный способ довести до конца то, что должно быть сделано…
Потом Джек задумался об условиях, господствовавших в царстве тьмы, и понял, что он, Джек, не просто единственный, кто способен на такое путешествие, но и большей частью несет ответственность за то положение дел, которое сделало это путешествие необходимым. Тем не менее руководило им не чувство долга или ответственности. Скорее это был инстинкт самосохранения. Если царство тьмы погибнет, заледенев в Вечной Зиме, Джек погибнет вместе с ним и уже не воскреснет.
И все время его мысли возвращались к Утренней Звезде, подобно башне, возвышающемуся на вершине Паникуса.
Тут он вздрогнул и чуть не выпустил рога жуткого существа, которое его несло. Сходство! Сходство.
Но нет, подумал он. Эта тварь — карлик по сравнению с Утренней Звездой, который, подобно башне, подпирает небо. Эта тварь прячет лицо, а черты Утренней Звезды полны благородства. Эта скотина воняет, а от Утренней Звезды пахнет ветром и горными дождями. Утренняя Звезда — мудрый и добрый, а эта тварь — злобная и тупая. По чистой случайности оба они имеют рога и крылья. Эту тварь можно подчинить заклятием, а кто может подчинить себе Утреннюю Звезду?
«А правда, кто? — подумал Джек. — Разве он не заколдован так же, как эта тварь заколдована мной, хотя и по-другому? Но это было бы под силу только богам».
И он обдумал эту идею и отбросил ее.
Неважно, решил он наконец. Он мой друг. Я могу спросить этого демона, не знакомы ли они, но его ответ ничего не изменит. Утренняя Звезда — мой друг.
Потом мир вокруг Джека стал темнеть, и он ухватился покрепче, испугавшись, что слабеет. Но чем ниже они спускались, чем темнее становилось, тем понятнее было, что они приближаются к границе.
Наконец существо, которое несло его, пропело приятным голосом:
— Только до этих пределов могу я донести тебя, господин, но не далее. Черный камень перед тобой отмечает границу царства видимой тьмы. Пересечь ее я не смею.
Джек прошел мимо черного валуна. Тьма позади камня была абсолютной.
Обернувшись, он сказал:
— Ну хорошо. Я освобождаю тебя от служения мне. Приказываю тебе только: если нам придется встретиться еще, ты не попытаешься причинить мне вред и будешь повиноваться моей воле так же, как в этот раз. Теперь приказываю тебе уйти. Иди! Я посылаю тебя назад!
И Джек пошел от границы, зная, что близок к цели. Он узнавал это по слабому дрожанию земли под ногами, по едва уловимой вибрации воздуха, словно вдалеке гудели машины. Он шел вперед, размышляя о своей задаче. Вскоре волшебство потеряет силу, даже Ключ станет бесполезным. Но черное пространство, которое сейчас пересекал Джек, должно было быть свободным от зла. Это просто чернота, простирающаяся до нужного ему места. Джек создал небольшой мигающий огонек, чтобы освещать себе дорогу под ногами. Выбирать направление было не нужно: достаточно было просто идти на звук и ощущать, как он усиливается.
И по мере того как звук усиливался, способность Джека поддерживать путеводный огонь слабела, пока наконец не исчезла. Из-за этого он стал двигаться осторожно, не слишком сожалея об исчезнувшем огоньке, потому что теперь вдалеке видна была светящаяся точка.

XI

Пятнышко света росло, а гудение и вибрация усиливались. Наконец света стало достаточно, чтобы Джек мог разглядеть дорогу. Через некоторое время свет стал настолько ярким, что Джек выругался — он забыл захватить свои старые темные очки.
Яркий свет превратился в светящийся квадрат. Лежа на животе, Джек долго смотрел на него, давая глазам возможность приспособиться. По дороге он не один раз повторил это, испытывая боль.
Почва под ногами стала ровной, воздух — холодным, но приятным, лишенным тех запахов, которые преобладали там, откуда Джек недавно ушел.
Он шел, пока оно не оказалось прямо под ним. Там не было ничего, кроме света. Это был гигантский вход куда-то — но все, что Джек сумел разглядеть, это желто-белое сияние. Он услышал гудение, звякание и скрежет, словно там работало множество машин.
Или Великая Машина.
Джек опять лег ничком. Он пополз вперед через этот вход.
Он лежал на карнизе, и на миг его разум отказался принять в себя то, что было внизу.
Там было столько механизмов, что потребовалось бы бог знает сколько времени, чтобы все их пересчитать. Некоторые крутились медленно, некоторые — быстро, большие поворачивались к маленьким. Там были кулачки, рычаги управления, рукоятки и маятники. Некоторые маятники были больше Джека раз в двадцать и ходили медленно, тяжеловесно. Там были штуки, которые штопором ввинчивались в цилиндры и выползали наружу из черных металлических пазов. Там были конденсаторы, трансформаторы и выпрямители. Там были огромные корпуса из вороненого металла, на которых располагались циферблаты, выключатели, кнопки и множество разноцветных, все время мигавших лампочек. Слышался непрерывный шум, гудели генераторы, спрятанные еще ниже… или, может быть, это было что-то другое, черпавшее мощность прямо из планеты, от ее тепла, гравитационного поля и определенных скрытых напряжений…
Все это гудело в ушах у Джека, словно рой насекомых. Повсюду резко пахло озоном. Стены огромного котлована, в котором все это располагалось, источали яркий свет. Целая батарея вагонеток двигалась по рельсам через весь комплекс, иногда останавливаясь, чтобы выгрузить смазку в разных точках. Там были силовые кабели, похожие на змей, которые пронизывали Машину в разных направлениях, — но это ничего не говорило Джеку. Там были крохотные коробочки со стеклянными окошечками, связанные с прочими тонкими проводами, а в них — такие мельчайшие детали, что Джек со своего места не мог различить их очертаний. Там было никак не меньше сотни механизмов, напоминавших лифты. Они все время то ныряли в глубину, то исчезали наверху. На разных уровнях они останавливались, чтобы вытолкнуть из себя в Машину какие-то механизмы. На дальней стороне светились широкие красные полосы. Они мигали. Разум Джека не мог вместить все то, что он видел, чувствовал, слышал и обонял, хотя Джек понимал, что с этим придется как-то разбираться, и поэтому искал ту часть этой массивной структуры, ту оптимальную точку воздействия, которая уничтожила бы машину.
Он обнаружил, что на стенах висели инструменты титанических размеров — инструменты, пользоваться которыми для обслуживания этой Машины могли бы только великаны. Там были гаечные ключи, плоскогубцы, отвертки, рычаги. Джек знал, что среди них есть нужная ему штука, которая, если правильно ее использовать, сможет сломать Великую Машину.
Он еще прополз вперед и продолжал глазеть. Зрелище было великолепным — ничего подобного прежде не бывало и никогда больше не будет.
Джек посмотрел вниз и увидел далеко справа от себя металлическую лестницу. Он пошел к ней. Карниз сузился, но Джеку удалось добраться до верхней ступеньки. С нее он рывком перемахнул туда, куда ему было нужно, и занял нужное положение.
Он начал долгий спуск.
Не успел он добраться до дна котлована, как услышал шаги. Они были еле различимы среди шумов от работающих машин, но он расслышал их и отступил в тень.
Тень, хотя и не имела своих обычных свойств, скрыла его. Там, неподалеку от лестницы, рядом с каким-то генератором, Джек выжидал, обдумывая свой следующий шаг. Показался низенький седой человек. Джек рассматривал его. Тот остановился, нашел канистру с маслом и стал лить смазку в разные механизмы.
Джек наблюдал, как человечек ходит по Машине, отыскивая клапаны и отверстия, и заливает в них масло.
— Здравствуйте, — сказал он, когда человечек проходил мимо него.
— Что… Кто вы такой?
— Я человек, который пришел к вам.
— Зачем?
— Я пришел кое-что у вас спросить.
— Приятно слышать. Я готов вам отвечать. Что вы хотели бы знать?
— Меня интересует, как устроена Машина.
— Это очень сложно, — ответил тот.
— Еще бы. А нельзя ли поподробнее?
— Да, — ответил его собеседник и ошеломил Джека объяснениями.
Джек кивал, чувствуя, как его руки напрягаются.
— Понимаете?
— Да.
— А в чем дело?
— По-моему, вы собираетесь умереть, — сказал Джек.
— Что… — Но Джек ударил его кулаком в левый висок.
Он подошел к набору инструментов около Машины, поглядел на огромное количество приспособлений. Джек выбрал тяжелый металлический брусок, назначения которого не понимал. Подняв его, он отыскал большой стеклянный корпус, о котором говорил старик. Внутри он увидел сотни крохотных деталек, вращавшихся с разной скоростью.
Занеся брусок, Джек разбил стекло и принялся уничтожать внутренний механизм. С каждым новым ударом, который он наносил, механизмы в очередной части Машины издавали протестующие звуки. За этим последовал пронзительный вой, резкий скрип и скрежет металла о металл. Потом раздался взрыв, и несколько частей Машины задымились. Раздалось прерывистое гудение и звяканье, словно рвалось или разбивалось что-то большое. Один из самых массивных механизмов заработал с перебоями, сбавил скорость, остановился и пошел снова, медленнее, чем раньше.
Пока Джек крушил другие корпуса, емкости со смазкой наверху взбесились. Они метались туда-сюда, выливая свое содержимое и возвращаясь к кранам на стенах за новыми порциями. Запахло горелой изоляцией. Раздались звуки, словно что-то лопалось. Пол затрясся, и несколько поршней вырвались на свободу Теперь в дыму мелькали языки пламени. От едких испарений Джек чихал.
Машина содрогнулась до основания, остановилась и снова заработала в бешеном темпе. Пока валы и оси лязгали, а механизмы метались, она тряслась. Машина принялась разрывать себя на части.
У Джека от грохота заболели уши. Раскрутившись, он обрушил брусок на Машину и побежал в сторону лестницы.
Когда он оглянулся, то увидел, что к Машине мчатся огромные фигуры, наполовину скрытые дымом. Слишком поздно — Джек знал это.
Он взлетел по лестнице, добрался до карниза и помчался в темноту, из которой явился.
Так началось уничтожение того мира, который был ему знаком.
Обратный путь оказался в определенном отношении опаснее спуска, потому что теперь земля дрожала, поднимая вековую пыль, стены трескались, обваливались куски свода. Два раза Джеку приходилось, кашляя, расчищать дорогу от мусора, чтобы он смог пройти. Кроме того, те, кто населял этот огромный туннель, в панике бежали, с новой жестокостью нападая друг на друга.
Чтобы пройти там, Джеку многих пришлось убить.
Джек вышел из туннеля и посмотрел на черную сферу высоко в небе. От нее все еще исходил холод, теперь даже больше, чем когда Джек только начинал свою миссию. Он осмотрел шар и отметил, что, похоже, тот слегка сместился со своего прежнего положения.
Потом, дабы сдержать данное себе обещание, Джек поспешно воспользовался Ключом и перенесся на океанское побережье, к таверне «Под знаком Огненного Пестика». Он зашел в эту построенную из местного дерева гостиницу, тысячу раз чиненную и такую древнюю, что даже Джек с трудом припоминал, когда она появилась. Когда он спустился в обеденный зал, земля дрогнула, а стены вокруг него затрещали. За этим последовала тишина. Потом стал слышен гул голосов, доносившийся от группы обедавших у огня.
Джек подошел к ним.
— Я ищу старуху по имени Розали, — сказал он. — Она живет здесь?
Широкоплечий мужчина со светлой бородой и синевато-багровым шрамом на лбу поднял глаза от тарелки.
— Ты кто такой? — спросил он.
— Джек из Шедоу-Гард.
Мужчина рассмотрел лицо и одежду Джека. Он широко раскрыл глаза, потом опустил их.
— Я не знаю никакой Розали, сэр, — тихо сказал он — А вы, ребята?
Остальные пятеро обедавших сказали «нет», не глядя на Джека, и торопливо прибавили «сэр».
— Кто хозяин гостиницы?
— Его зовут Хэрик, сэр.
— Где мне найти его?
— Идите через ту дверь в конце зала, справа от вас, сэр.
Джек повернулся и направился к двери. Проходя, он услышал, что в тени кто-то прошептал его имя.
Он поднялся на два лестничных пролета и вошел в небольшую комнату, где, попивая вино, сидел толстый краснолицый мужчина в грязном фартуке. В свете желтой свечи, которая трещала на столе перед ним, его лицо казалось еще более грубым. Он медленно повернул голову и несколько минут пытался сфокусировать свой взгляд на Джеке.
Потом он спросил:
— Чего надо?
— Меня зовут Джек, и я проделал долгий путь, чтобы попасть сюда, Хэрик, — ответил он. — Я ищу старуху, которая приходила, чтобы прожить здесь свои последние дни. Ее зовут Розали. Расскажи, что ты знаешь о ней.
Хэрик наморщил лоб, опустил голову и прищурился.
— Погоди-ка, — сказал он. — Была тут старая швабра… Да померла намедни.
— О, — сказал Джек. — Тогда скажи мне, где вы ее похоронили, чтобы я мог сходить к ней на могилу.
Хэрик фыркнул и большими глотками допил вино. Вытерев рот тыльной стороной кисти, он поднял руку и промокнул глаза рукавом.
— Похоронили? — переспросил он. — Да кому она была нужна? Мы держали ее тут из жалости… и еще потому, что она кое-что смыслила в знахарстве.
Челюсти Джека затвердели.
— И что же вы с ней сделали? — спросил он.
— Как это что? Бросили в океан. Правда, невелика это была пожива для рыб…
Джек покинул «Огненный Пестик», а за его спиной, на побережье, пылала гостиница.
Теперь он шел вдоль черной плоскости океана. Стоило задрожать земле или воде, и отражения звезд на его поверхности пускались в пляс. Воздух был очень холодным. Джек почувствовал, что сильно устал. Меч, висевший на перевязи, стал чуть ли не слишком тяжелым для него. Ему страшно хотелось завернуться в плащ и ненадолго прилечь. И выкурить сигарету.
Он шел, словно сомнамбула, сапоги тонули в песке. Он снова пришел в себя только от шока, увидев, кто появился перед ним.
Похоже, это был он сам.
Тогда Джек потряс головой.
— А, это ты, душа, — сказал он.
Душа кивнула.
— Вовсе ни к чему было уничтожать гостиницу, — сказала она, — потому что скоро моря вырвутся на свободу, и могучие волны омоют землю. Эта гостиница исчезла бы одной из первых.
— Ты не права, — сказал Джек, зевая. — Причина была: моему сердцу это пошло на пользу… А как это ты узнаешь, как поведет себя море?
— Я никогда не удаляюсь от тебя. Я была с тобой на вершине Паникуса, когда ты беседовал с могучим Утренней Звездой. Я спускалась с тобой в недра земли. Когда ты крушил Великую Машину, я стояла рядом. Я сопровождала тебя сюда.
— Зачем?
— Ты знаешь, чего я хочу.
— А я уже несколько раз давал тебе ответ.
— Ты знаешь, что сейчас дело обстоит иначе, Джек. Своими действиями ты лишил себя большей части Сил… может быть, всех. Может быть, ты уничтожил все свои жизни, кроме теперешней. Теперь я тебе нужна. Ты знаешь, что нужна.
Джек уставился на океан и метавшиеся, как светляки, звезды.
— Возможно, — сказал он. — Но еще нет.
— Посмотри на восток, Джек. Посмотри на восток.
Джек поднял глаза и повернул голову.
— Это горит гостиница, — сказал он.
— Значит, ты не увидишь, как мы соединимся?
— Не сейчас. Но я и не прогоню тебя. Давай-ка теперь вернемся в Шедоу-Гард.
— Отлично.
Потом земля затряслась так, как до сих пор не содрогалась ни разу, и Джек пошатнулся. Когда почва снова успокоилась, он вытащил меч и принялся чертить на песке знаки. Джек начал заклинание.
Когда он уже был близок к завершению, огромная волна накрыла его с головой и сбила с ног. Он почувствовал, что его выкинуло на площадку уровнем выше. Легкие горели без воздуха. Зная, что произойдет в следующий момент, Джек пытался последовать за волной еще дальше. Перед глазами его плавали огни, когда он, зарываясь в песок, пополз вперед. Таким образом он немного продвинулся вперед раньше, чем вода начала спадать.
Джек боролся, а волны тащили его. Он цеплялся за песок, греб руками, дрыгал ногами, пытался ползти…
А потом освободился.
Он лежал, наполовину зарывшись лицом в холодный сырой песок, ногти были обломаны, в сапогах полно воды.
— Джек! Сюда! Скорее!
Это звала душа Джека.
Он лежал, хватая ртом воздух, не в силах шевельнуться.
— Джек, ты должен идти! Или немедленно прими меня! Скоро придет еще одна волна!
Джек застонал. Он попытался встать, но неудачно.
Потом со стороны горящей гостиницы, которая озаряла весь берег бледным рыжеватым светом, раздался треск — это обвалилась крыша и рухнула одна из стен.
Стало темнее, и вокруг Джека заплясали тени. Чуть не плача, Джек вытягивал из них Силу каждый раз, когда тени падали на него.
— Надо спешить, Джек! Она повернула обратно! Она идет!
Он встал на колени, потом рывком поднялся. Шатаясь, он пошел вперед. Добравшись до площадки, расположенной повыше, он повернул вглубь берега. Душа ждала его впереди, и, заметив это, он пошел к ней.
Позади усиливался шум воды.
Он не оглядывался.
Наконец он услышал, как волна обрушилась на берег, и ощутил водяную пыль. Только пыль.
Он слабо улыбнулся душе.
— Видишь? Мне в общем-то твои услуги не нужны, — сказал он.
— Скоро понадобятся, — возвращая улыбку, сказала душа.
Джек поискал на поясе кинжал, но океан забрал его себе вместе с плащом. Туда же отправился и его меч, который он держал в руке, когда обрушилась волна.
— Стало быть, море ограбило вора. — Он хихикнул. — Это осложняет дело.
Джек упал на колени и, морщась от боли, потому что ногти были сломаны, указательным пальцем еще раз начертил на песке знаки. Потом, не вставая, произнес заклинание.
Он стоял на коленях в большом зале у себя в Шедоу-Гард. Вокруг мигали факелы и огромные свечи. Джек очень долго не шевелился, позволяя теням омывать себя. Потом он встал и прислонился к стене.
— Что теперь? — спросила его душа. — Может, вымоешься и отоспишься?
Джек качнул головой.
— Нет, — ответил он. — Я не рискну упустить момент своего величайшего триумфа… или, может статься, поражения. Я немного подожду тут, потом приму наркотик, чтобы оставаться сильным И быть начеку.
Потом Джек перебрался в кабинет, где держал свои стимуляторы, отпер дверь, пробормотав заклинание, и приготовил себе снадобье. Занимаясь приготовлениями, он заметил, что у него дрожат руки. Прежде чем выпить оранжевую жидкость, ему пришлось несколько раз сплюнуть, чтобы очистить рот от песка. Потом он запер кабинет и подошел к ближайшей скамье.
— Ты давно не спал… А когда шел к Великой Машине, то принимал те же средства…
— По-моему, я это чувствую даже сильнее, чем ты, — сказал Джек.
— Тебе предстоит сильное напряжение.
Джек не ответил. Немного погодя его затрясло. Он так ничего и не сказал.
— На этот раз оно подействовало не сразу, а?
— Заткнись! — сказал Джек.
Потом он встал и повысил голос.
— Стэб! Где ты, черт тебя возьми! Я вернулся домой!
Почти сразу появился черный человечек. Он почти бежал.
— Господин! Вы вернулись! Мы не знали…
— Теперь знаете. Приготовьте мне ванну, чистую одежду, новый меч и поесть… да побольше! Я умираю с голоду! Ну, шевелись, задница!
— Слушаюсь, сэр!
И Стэб исчез.
— Ты что, не чувствуешь себя в безопасности? Зачем тебе меч в твоей собственной крепости, Джек?
Он обернулся, улыбаясь.
— Есть особые случаи, душа. Если ты все время была рядом со мной, как ты говоришь, ты знаешь, что обычно в этих стенах я так не хожу. Зачем ты пытаешься вывести меня из терпения?
— Тревожить время от времени — привилегия души, можно сказать, обязанность.
— Оставь свои привилегии до лучших времен.
— Но сейчас великолепный момент, Джек. Такого подходящего момента не было давным-давно. Ты что, боишься, что, если ты высвободишь свои Силы, твои вассалы могут восстать на тебя?
— Заткнись!
— Ты, конечно, знаешь, что они зовут тебя Злым Джеком?
Джек снова улыбнулся.
— Нет, — сказал он. — Не выйдет. Я не позволю тебе разозлить меня и обманом впутать в какую-нибудь глупость… Да, я знаю, что за прозвище мне дали, хотя немногие называли меня так в лицо, и никто из них — дважды. Ты что, не понимаешь, что, займи мое место кто-нибудь из моих вассалов, он вскоре заработал бы это же прозвище?
— Да, понимаю. Потому что у них нет души.
— Я не стану спорить с тобой, — сказал Джек. — Хотя я желал бы знать, почему никто ни разу не высказался по поводу твоего присутствия?
— Меня видишь только ты — и то только тогда, когда я хочу этого.
— Отлично! — сказал Джек. — Почему бы тебе не стать сейчас невидимой и для меня! И не мешать мне вымыться и поесть.
— Извини. Я не совсем готова.
Джек пожал плечами и повернулся к ней спиной.
Через некоторое время принесли наполненную водой ванну. Когда земля дрогнула так, что по стене пробежала похожая на черную молнию трещина, часть воды разлилась. Две свечи опрокинулись и сломались. Из потолка вывалился камень и упал в соседнем покое, но никто не пострадал.
Не успел Джек до конца раздеться, как принесли новый меч. Он бросил раздеваться и опробовал его. Потом кивнул.
Он еще не закончил мыться, а рядом уже поставили стол. К тому времени, когда он вытерся, оделся и взял меч, на столе появились прибор и еда.
Джек ел медленно, смакуя каждый кусок. Съел он неимоверно много.
Потом он встал из-за стола и вернулся в кабинет, где держал сигареты. Оттуда он прошел в свою любимую башню и поднялся по лестнице. С вершины башни он, покуривая, принялся рассматривать черную сферу. Да, с тех пор как он видел ее в последний раз, она заметно сместилась.
Джек выпустил дым в сторону сферы. Он ощущал восторг от того, что сделал, — может быть, из-за того, что принял наркотик. Будь что будет, он — хозяин и творец нового положения вещей.
— Ты сейчас испытываешь сожаления, Джек? — спросила его душа.
— Нет, — сказал Джек. — Это нужно было сделать.
— Но тебе жаль, что это пришлось сделать?
— Нет, — сказал Джек.
— Зачем ты спалил гостиницу «Под знаком Огненного Пестика»?
— Чтобы отомстить за то, как там обходились с Розали.
— А что ты чувствовал, когда потом шел по берегу?
— Не знаю.
— Только голод и усталость? Или что-то еще?
— Печаль. Сожаления.
— А часто с тобой бывает такое?
— Нет.
— Хочешь узнать, почему с недавних пор ты стал чаще испытывать подобные чувства?
— Скажи, если знаешь.
— Потому что я рядом. У тебя есть душа, душа, которую ты освободил. Я всегда неподалеку от тебя. Ты начал ощущать мое влияние. Так ли уж это плохо?
— Спросишь в другой раз, — сказал Джек. — Я пришел посмотреть, как обстоят дела, а не болтать.
И слова его достигли ушей того, кто его разыскивал, когда дальняя гора стряхнула свою вершину, изрыгнула в воздух огонь и пепел и снова затихла.

XII

Джек слушал грохот дробящихся камней и наблюдал, как черная точка падает. Он слышал стоны, шедшие из сердца земли. Он видел, как ее пересекали огненные линии.
Его ноздрей коснулись едкие запахи подземного мира. Пепел роился в холодном воздухе, поднимаясь и опускаясь, как нетопыри его предшественника. Раньше перемещений звезд в небе по чьему-то приказу не бывало. Вдали от стен стояли семь гор с вершинами, похожими на факелы, и он припомнил тот день, когда заставил одну из них двигаться. Небо постоянно прочерчивали скопления метеоритов, напоминая Джеку, как выглядело небо в день его последнего воскрешения. Иногда облака пара и струйки дыма затемняли созвездия. Земля дрожала, не переставая, а далеко внизу Шедоу-Гард дрожал на своем фундаменте. Джек не боялся, что башня упадет, потому что так любил этот замок, что наложил на него сильное заклятие и знал, что пока он обладает Силой, Шедоу-Гард устоит.
Рядом с ним молча стояла его душа. Он снова закурил и стал рассматривать склон горы невдалеке. Медленно наползли тучи. Они собирались вдали, где начиналась гроза. Подобно многоногим насекомым с огненными лапками, тучи перепрыгивали с горы на гору. На севере небо от них пылало, их пробивали метеориты, а атакуемая земля плевала в них. Позже Джек сумел расслышать ворчание, означавшее начало столкновения. Еще чуть позже он заметил, что грозовой фронт движется в его сторону.
Когда буря была почти над его головой, Джек улыбнулся и вытащил меч.
— Ну, душа, — сказал он, — теперь посмотрим, какова моя Сила.
С этими словами он начертил на камне узор и начал говорить.
Молния и гром разделились, обтекая, подобно огненной реке, Шедоу-Гард с двух сторон, не затрагивая его.
— Отлично.
— Спасибо.
Теперь они были словно бы в конверте: внизу горела и содрогалась земля, над головой бесновалась буря, небо было исполосовано падающими звездами.
— Ну, теперь ты можешь мне сказать?
— Могу. Теперь можно сказать уже о многом, правда? — сказал Джек.
Душа не ответила.
Услышав шаги, он обернулся к лестнице.
— Это, должно быть, Ивен, — сказал он. — Она боится грозы и всегда приходит ко мне.
Из двери, ведущей на лестницу, появилась Ивен, увидела Джека и кинулась к нему. Она ни слова не сказала. Джек обнял ее одной рукой и завернул в плащ. Она дрожала.
— Ты не сожалеешь о том, что сделал с ней?
— Отчасти, — сказал Джек.
— Так почему бы тебе не исправить дело?
— Нет.
— Потому что, вспомнив, она возненавидит тебя?
Джек молчал.
— Она не может меня услышать. Если я спрашиваю, можешь отвечать коротко. Она подумает, что ты просто что-то бормочешь… Или это больше, чем ненависть?
— Да.
Оба помолчали.
— Ты боишься, что, вспомнив, она сойдет с ума?
— Да.
— Значит, ты более чувствителен и эмоционален, чем был когда-то. Даже больше, чем я подозревала.
Джек молчал.
Над ними все еще гремел гром, сверкали молнии, и Ивен наконец повернула голову, заглянула Джеку в лицо и сказала:
— Тут, наверху, ужасно. Не сойти ли нам вниз, милый?
— Нет. Можешь спуститься, если хочешь. Но я должен остаться.
— Тогда я остаюсь с тобой.
Медленно, очень медленно гроза стала уходить, затихла, прошла. Джек увидел, что горы еще пылают, а разорванная земля сама изрыгает языки пламени. Обернувшись, он увидел, что в воздухе кружится что-то белое, и понял наконец, что это не дым, а снег. Но снег шел далеко на востоке.
Джек внезапно почувствовал, что ничего не выйдет — опустошение было слишком полным. Но теперь делать было нечего, оставалось только смотреть.
— Ивен…
— Да, господин.
— Я хочу кое-что сказать.
— Что, любимый?
— Я… Нет, ничего!
А душа Джека подошла поближе и встала прямо у него за спиной.
В нем поднималось странное чувство, и он не выдержал.
Снова повернувшись к ней, он сказал:
— Мне очень жаль. Прости.
— За что, милый?
— Сейчас я не могу объяснить, но может наступить время, когда ты вспомнишь, что я сказал.
Она, озадаченная, сказала:
— Надеюсь, что такое время не придет никогда, Джек. Я всегда была с тобой счастлива.
Он отвернулся и стал смотреть на восток. На миг он перестал дышать и всем телом ощутил биение сердца.

Оно шло по следу сквозь пыль, шум, холод. Пылающий огонь, дрожащая земля, гроза для него ничего не значили, потому что это существо не знало страха. Оно соскальзывало вниз по склонам холмов, как призрак, и струилось среди скал, как змея. Оно перепрыгивало глубокие расселины, увертывалось от падающих камней. Один раз его ударило молнией.
Это был комок протоплазмы на ножке, огромный, испещренный шрамами, и не было настоящих причин, чтобы оно жило и двигалось. Но, возможно, оно и не жило в полном смысле слова — по крайней мере, оно существовало не так, как прочие, даже жители царства тьмы. У него не было имени, только название. Рассудок его, вероятно, был невелик. Это был комок инстинктов и рефлексов, некоторые из них были врожденными. Чувств у него не было, кроме одного. Но это единственное было очень сильным. Оно позволяло ему вытерпеть крайнюю нужду, потоки боли, сильные повреждения тела. Существо не говорило ни на одном языке, и все, с кем бы оно ни столкнулось, убегали от него.
Пока земля сотрясалась, а камни вокруг грохотали, оно начало спускаться с горы, которая однажды сдвинулась с места, и его сопровождали огненные потоки, а тучи роняли пламя.
Ни оползни, ни буря его не остановили.
Оно пробралось через валуны, разбросанные у подножья горы, и на миг задумалось о последнем подъеме.
След вел туда. Туда и нужно было идти.
Высокие стены, хорошая охрана…
Но, кроме силы, у этого существа была и кое-какая хитрость.
И одно-единственное чувство.

— Выигрываю я или теряю, это действует, — сказал Джек, и хотя Ивен промолчала, душа отозвалась:
— Теряешь. Потеря это или приобретение для мира — другой вопрос. Но ТЫ теряешь, Джек.
И, глядя на светлеющий восток, Джек почувствовал, что так оно и есть. Потому что небо побледнело, но не от вулканического огня и не от грозы. Джек чувствовал, как Сила в нем ослабевает.
Повернувшись к западу, он опять увидел, насколько снизилась черная сфера, и в его мозгу взорвался рассвет.
Сила ускользала от него, и по мере этого стены Шедоу-Гард начали крошиться.
— Теперь нам лучше уйти, да побыстрее.
— Какое тебе дело, дух. Тебе нельзя причинить вред. Я не побегу. Эта башня устоит перед зарей.
Внизу под ними камни градом сыпались во двор. Стена сдвинулась, обнажив интерьер нескольких покоев. До Джека донеслись крики его челяди, и несколько человек пробежали по двору. Земля опять содрогнулась, и башня качнулась.
Джек снова повернулся лицом к розовому небу на востоке.
— Потерянный Ключ, Кольвиния, снова потерян, — сказал он. — На этот раз навсегда.
Потому что он попробовал простое заклинание, и оно не подействовало.
Он услышал рев, словно открывали шлюзы, и дальняя часть замка рухнула и развалилась.
— Если ты не уйдешь, что станет с девушкой, которая стоит рядом с тобой?
Джек повернулся к Ивен. Он почти забыл о ее присутствии. Он увидел, что ее лицо приобретает странное выражение. Сначала он не мог понять, что это означает, а когда она заговорила, он заметил, что тембр ее голоса изменился.
— Что происходит, Джек?
Пока она говорила это, Джек почувствовал, что ее тело цепенеет и слегка отстраняется от него. Он тут же разжал руки, чтобы не сковывать ее движения.
И его осенило. Когда его магические силы стали слабеть, заклятие, которое он так давно наложил на нее, перестало действовать. Над потревоженным миром разливалась заря, и память Ивен прояснялась вслед за рассветом.
Он заговорил, надеясь полностью завладеть ее вниманием и удержать от мгновенного осознания происходящих в ней перемен.
— Это моих рук дело, — заявил он. — Семеро, вписанные в Красную Расчетную Книгу, не захотели сотрудничать и удерживать Щитом внешний холод, поэтому я убил их. Но я ошибался, считая их заменимыми. Хотя я думал, что справлюсь, я не смог один провернуть все это. Была только одна альтернатива. Я разрушил Великую Машину, которая делала мир таким, каким он был. Сейчас мы, жители царства тьмы, черпаем свои легенды из той непонятной штуки, которая зовется наукой, и говорим, что мир движет Машина. Те, кто живет на дневной стороне, точно так же суеверны и считают, что земное ядро заполнено духами огня и расплавленными минералами. Как определить, кто тут прав, а кто нет? Философы на обеих сторонах часто говорят, что мир чувств иллюзорен. Мне это в общем неважно. Что бы ни являлось реальностью, от которой мы постоянно изолированы, я пробрался к центру земли и вызвал там катастрофу. Теперь вы видите ее результаты. Из-за того, что я сделал, мир начинает вращение. Больше не будет ни царства тьмы, ни царства света. Скорее свет и тьма будут чередоваться во всех частях планеты. Я чувствую, что тьма всегда будет сохраняться в каких-то вещах, привычных для нас здесь, а науки, несомненно, будут процветать там, где свет.
Если, добавил он про себя, мир не разрушится. Тут он задумался, каково сейчас там, на светлой стороне… в университете… увидеть, как приходит вечер, за ним — тьма, увидеть звезды. Решит ли Пойндекстер, что это какая-то студенческая штучка к окончанию очередного семестра?
— И значит, — продолжал он, — не нужно будет устанавливать защиту ни от жары, ни от холода. Тепловое излучение звезды, вокруг которой мы движемся, будет не концентрироваться, а скорее распределяться. Я…
— Злой Джек! — выкрикнула Ивен, быстро отшатнувшись от него.
Уголком глаза он заметил, что над горизонтом появилась сияющая оранжевая дуга. Когда ее лучи упали на них, башня задрожала, затряслась и сильно закачалась. Джек услышал, как внутри башни сыплются камни, и почувствовал сквозь сапоги вибрацию от их движения.
А Ивен пригнулась, готовясь прыгнуть, и ее глаза под завесой освободившихся волос, которые стелились по ветру, были безумными и широко открытыми.
Джек увидел, что в правой руке у нее кинжал. Он облизал губы и сделал шаг назад.
— Ивен, — сказал он. — Пожалуйста, выслушай меня. Я могу отнять у тебя эту игрушку, но не хочу сделать тебе больно. Я уже причинил тебе достаточно боли. Убери его. Пожалуйста. Я постараюсь сделать…
Тогда она прыгнула на Джека, а он потянулся к ее запястью, промахнулся и отступил в сторону.
Клинок прошел близко от него, за ним — ее плечо и рука. Он ухватил ее за плечи.
— Злой Джек! — снова сказала она и с размаху ударила его по руке, рассекая ее.
Его хватка ослабла, Ивен вырвалась и накинулась на Джека, подбираясь к горлу. Левой рукой он схватил ее за запястье, а правой оттолкнул от себя. При этом он мельком увидел ее лицо: клочья пены в уголках рта, струйки крови, текущие из прокушенной губы по подбородку.
Она отступила, наткнулась на балюстраду, и та обвалилась почти беззвучно. Джек стремительно кинулся к ней, но успел только увидеть ее развевающиеся юбки, когда она падала вниз, во двор. Ее крик был коротким.
Когда башня закачалась так, что грозила свалить его с ног, он отступил назад.
Солнце взошло уже наполовину.
— Джек! Нужно уходить! Замок разваливается!
— Все равно, — сказал он.
Но он повернулся и пошел к двери на лестницу.
Пробравшись в крепость через дыру, зиявшую в северной стене, оно принялось обыскивать коридоры. Когда ему приходилось убивать, оно оставляло тела там, где они падали. В одном месте на него рухнул кусок кровли. Оно выбралось из-под него и продолжило свой путь.
Пока бригады водоносов метались, пытаясь потушить огонь, оно лежало за валуном, припав к земле. Оно пряталось в нишах, за портьерами, за дверями и мебелью. Оно скользило, как призрак, и ползло, как рептилия. Оно пробиралось между обломками, пока вновь не напало на след.
След вел все выше, петлял…
Туда.

Разорванное светом небо, ясно запомнившаяся сломанная балюстрада, развевающиеся юбки Ивен, стоящие перед глазами Джека ее слюна и кровь — вот чернила для его обвинительного акта. Громыхание измученной земли, ставшее из-за своей монотонности как бы разновидностью тишины, раздробленные камни, тонко очерченные в ясном свете зари, ветры, поющие траурные песни, движение разрушающейся башни — теперь почти успокаивающее… Джек подошел к верхней ступеньке и увидел, что оно поднимается. Он вытащил меч и ждал. Другого пути вниз не было.
Странно, подумал он, как инстинкт самосохранения берет верх над чем угодно.
Он держал меч неподвижно. Перепрыгнув последние ступени, Боршин атаковал его. Джек проткнул ему левое плечо, но не остановил. Меч вырвался у него из рук, когда Боршин ударил его сзади и склонился над ним. Джек откатился в сторону и сумел занять положение, как перед прыжком, раньше, чем тварь напала снова. Его меч все еще торчал у нее в плече и блестел на свету, кровь по нему не текла, вместо этого по краям раны выступило немного густой коричневой жидкости.
Джеку удалось увернуться от повторного нападения и ударить тварь обеими руками, но незаметно было, чтобы это что-нибудь дало.
Казалось, он бьет по пудингу, а тот остается целым.
Ему удалось увернуться от нападения еще дважды. Один раз он лягнул тварь по ноге, а потом треснул локтем по затылку, когда она двигалась мимо. Потом она без труда поймала Джека, но он задвинул меч ей в плечо и улизнул в разорванной тунике.
Припадая к земле, кружа, стремясь сохранить между ними максимальное расстояние, Джек отклонился назад, схватив два камня.
Если бы не это, тварь добралась бы до него. Она очень быстро обернулась, а Джек запустил в нее одним из подобранных снарядов — и промахнулся.
Потом, прежде чем он успел среагировать после броска, тварь накинулась на него, повиснув у него на спине. Джек бил ее по голове оставшимся камнем, пока существо не вырвалось. Его грудная клетка была сломана, а морда твари была так близко от его лица, что ему хотелось закричать — он бы закричал, если бы у него хватало дыхания.
— Жаль, что ты сделал неправильный выбор, — услышал он свою душу.
Потом тварь ухватила его одной рукой за шею, а другой — за голову и начала крутить. Из глубин его тела поднялась чернота, слезы боли смешались на лице с потом, а голова оказалась повернутой таким образом, что Джек увидел нечто, мгновенно повергшее его в изумление.
Волшебство исчезло, но рассвет все еще напоминал сумерки. В сумерках же Джек мог работать — не как волшебник, а как вор. Потому что в тени он был силен. Ни один меч не мог его там тронуть, ни одна сила не могла причинить ему вред.
Восходящее солнце, ударив сквозь балюстраду, создало длинную густую тень, которая упала в каком-нибудь футе от Джека. Он попытался дотянуться до нее, но не смог. Тогда он выбросил правую руку в сторону тени так далеко, как только мог.
Джек все еще чувствовал боль, позвоночник хрустел, сокрушительный груз все еще давил на грудь. Но теперь пришло старое чувство тьмы и растеклось по телу.
Напрягая мышцы шеи, Джек сопротивлялся обмороку. Пользуясь силой, которую он извлек из тени, он втолкнул в тень руку и плечо. Потом, на пятках и локтях, он сумел впихнуть в глубокую тень голову.
Высвободив другую руку, он нашел горло Боршина. Он втащил его за собой в тень.
— Джек, что происходит? — услыхал он свою душу — Я не могу видеть тебя, когда ты в тени.
Джек вышел из тени много позже.
Он тяжело облокотился на ближайшую балюстраду и стоял там, задыхаясь. Он был перемазан кровью и тягучим коричневым веществом.
— Джек?
Когда он полез в то, что осталось от его одежды, руки у него дрожали.
— Черт… — хрипло прошептал Джек. — Последние сигареты пропали.
Казалось, он готов из-за этого расплакаться.
— Джек, я не думала, что ты останешься жив..
— Я тоже… Ладно, душа. Ты надоедала мне достаточно долго. Я много перенес. Мне ничего не осталось. Но я могу сделать тебя счастливой. Делай что должна.
Потом он на миг закрыл глаза, а когда открыл их, душа исчезла.
— Душа? — позвал он.
Ответа не было.
Разницы Джек не ощущал. Правда ли они соединились?
— Душа? Я дал тебе то, что ты хотела. Ты могла бы, по крайней мере, поговорить со мной.
Ответа не было.
— Ну ладно! Кому ты нужна!
Потом Джек повернулся и оглядел опустошенную землю. Он увидел, как косые лучи солнца окрасили сотворенную им пустыню.
Ветер немного утих, и, казалось, воздух поет. Несмотря на разруху и тлеющий огонь, пейзаж был красив красотой разрушения, несущей печать проклятия. Не следовало так терзать землю — но этого требовало что-то в нем самом, то, что принесло боль, смерть и бесчестье туда, где их прежде не было. Тем не менее вне этой бойни или, точнее, над ней, было что-то, чего Джек раньше никогда не видел. Словно все, на что он смотрел, могло стать лучше. Вдалеке виднелись разрушенные деревни, срезанные горы, сожженные леса. Он был в ответе за все это зло — он действительно заслужил свое прозвище.
И все же он чувствовал, что из этого вырастет нечто иное. Хотя эту заслугу он не мог приписать себе. Он мог лишь нести вину. Но Джек чувствовал, что предвидение того, что может случиться теперь, когда изменился порядок мира, больше не может его напугать. Нет, не то. По крайней мере, еще нет. Но новым порядком станет преемственность света и тьмы, и Джек чувствовал, что это будет неплохо. Тогда он повернулся лицом к восходу и, промокнув глаза, продолжал смотреть, потому что ощущал — прекраснее он ничего не видел. Да, решил он, должно быть, у меня есть душа — раньше ничего подобного я не чувствовал.
Башня перестала качаться и начала разваливаться.
Вот чего я добивался, Ивен, подумал он. Я даже говорил об этом — когда у меня еще не было души. Я извинился, и имел в виду именно это: мне было жаль не только тебя. Весь мир. Я прошу прощения. Я люблю тебя.
И, камень за камнем, башня рухнула, а Джека бросило вперед через балюстраду.
Правильно, подумал он, чувствуя, что ударяется о перила. Только так и должно быть. Выхода нет. Когда ветер, огонь и вода очистят мир, а злобные существа погибнут или будут унесены прочь, последний и самый великий из них не должен избежать этого уничтожения.
Он слышал сильный шум, словно от ветра, — это рухнула балюстрада, и перила скользнули вперед. На мгновение звук стал прерывистым, словно хлопало вывешенное для просушки белье.
Когда Джек оказался на краю, он сумел обернуться и посмотреть вверх; падая, он увидел в небе темный силуэт, который рос, пока Джек глядел на него.
Конечно, подумал он, он наконец увидел восход солнца и освободился. Сложив крылья, с бесстрастным лицом, вниз, как черный метеор, падал Утренняя Звезда. Приблизившись, он во всю длину вытянул руки и раскрыл огромные ладони.
Интересно, подумал Джек, он успеет?

1971 

Дмитрий Володихин

СЭР ЗАБИЯКА В ВОЛШЕБНОЙ СТРАНЕ

ОЧЕНЬ ДРЕВНЯЯ ПОВЕСТЬ В ЧЕТЫРНАДЦАТИ ГЕРОИЧЕСКИХ СКАЗАНИЯХ 

© Д. Володихин, 2001  

…Так вот, как раз об этом самом Забияке никто доброго слова не скажет, но помнят его все. Уже помер старый мудрый вепрь Хук, и Златеника сменила устье, в Хоббитоне произошло великое замирение между Коричниками и Гвоздичниками, а коты продали троллям дохлого дракона, не говоря уже о множестве более мелких, но не менее важных и поучительных историй, но доброму гостю непременно расскажут за кружкой пива в Барлимановом трактире о прытком сэре Забияке и его художествах. Обычно этой историей гостя потчуют между притчей о том, как один незамысловатый художник тягал картошку, и байкой о том, как сборщик налогов никак не мог добраться до столицы. И случится это никак не раньше тридцать третьей кружки. Потому что только после тридцать третьей кружки темного и душистого барлиманова пива местные жители начинают считать гостя стоящим человеком и принимаются рассказывать ему самое интересное. А тот, кто не испытал на себе действие хотя бы десяти кружек, и гостем-то по-настоящему не считается. Так, разве что у эльфов.
Именно в трактире у Барлимана хранится самый достоверный исторический документ о путешествии сэра Забияки по Волшебной стране. Вдовая фермерша Сванильда, которая работала у Барлимана трактирной прислугой в ту пору, когда сэр Забияка творил свои бесчинства и однажды заявился в трактир, попросила хоббита Кэбиджа, эльфа Танниэля, кошачьего констебля Мрау и одного бродячего менестреля, который так и не назвал свое имя, вырезать на трактирной стене по-хоббитьи, по-эльфийски, по-кошачьи и на языке Королевства одну-единственную фразу: «Иза всехх пассети-тилей адин Забиякк не расплатил па щету. Кто буддет тутт после меня, ничиво ему не давате».

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА ПОЯВИЛСЯ В ТРОЛЛЯЧЬИХ ГОРАХ

Так вот, этого самого Забияку помнят все. Эльф, если например, услышав, как кто-то рассказывает историю об этом типе, непременно встанет и уйдет, ни слова не объяснив. Не любят они, эльфы, осквернять слух такими гадостями. А вот кот, например, зашипит малым боевым шипом и может даже предъявить когти на левой лапе, выдвинутые как раз до половины. Если это будет хвастливый фермер из Хэма, то он сначала сплюнет, потом перекрестится от таких напастей, а потом помянет всех предков сэра Забияки аж до тех времен, когда еще не было понятно — то ли люди от Адама, то ли от куска глины, в который вдохнули душу.
Что ж говорить о хоббитах? Именно ушастикам сэр Забияка принес больше всего неприятностей, и они-то в конце концов и додумались, как от него избавиться. Так что в хоббитских семьях старшие хоббиты рассказывают эту историю младшим хоббитам как пример замечательной отваги и превосходного здравого смысла, присущего всему хоббитьему роду. Чтобы им, младшим хоббитам, было чем гордиться.
В тот год, когда сэр Забияка учинял все свои безобразия в Волшебной стране и был из нее с позором изгнан, мудрейшие хоббитские дядюшки и тетушки собрались в доме у Старого Тука, который любит свинину с бобами. Как раз был конец хоббитьего года, и, как всегда, решался вопрос, какие из историй, приключившихся за год, следует записать в Большую и Великую Хоббитскую Хронику, Которая Хранится в Секретном Месте. Так вот, все сошлись на том, что историю о сэре Забияке следует подробнейшим образом изложить в Большой и Великой Хронике. Но что именно хоббитские старейшины туда поместили, никто теперь не знает, потому что Хроника хранится в Секретном Месте. Одно должно быть понятно любому непредвзятому существу: история изложена хоббитами благочинно и здравомысленно, а также безо всякого преувеличения выдающихся и незабываемых заслуг этого народа в избавлении Волшебной страны от гнусноименного сэра Забияки, поскольку именно хоббиты славятся по всей Волшебной стране как самые скромные из ее жителей.

Никто не знает, каким в точности путем сэр Забияка добрался до Волшебной страны. Многие полагают, что пешком он добраться до наших мест никак не мог, поскольку первыми, кто увидел Забияку, были тролли, а они живут ровно в середине Волшебной страны, в старых копях, где кто-то когда-то добывал серебро и свинец, а сейчас там только эти громадины, потому что кто же с ними рядом поселится? Сдается, сэр Забияка приплыл к нам по морю. Именно оттуда приплывает к нам всякая гадость, в то время как из славной и богатой деревни Большой Вуттон приходят достойные люди… и еще там делают отличнейшую конскую сбрую и неплохие бочки. Но, конечно, лучшие бочки делают в Хоббитоне, в этом никто не усомнится, а вот сбруя — да, сбруя в Вуттоне очень хороша. Поэтому сэр Забияка, разумеется, не мог прийти из Большого Вуттона, и, стало быть, он заплыл к нам с моря. Но куда девалась его лодка? Никто не видел его лодки? Может быть, кто-нибудь стащил его лодку, и поэтому сэр Забияка и проявил столько сердитости, сколько он ее проявил? В любом случае, если кто-то и похитил лодку сэра Забияки, то это были не хоббиты. Ведь все в Волшебной стране подтвердят необыкновенную порядочность и кристальную честность хоббитского народа. Да и на что хоббитам лодка? Лодка им совершенно ни к чему. Разве что поудить форель на речном перекате у Серых гор, где гномы так и не отыскали золото, несмотря на все свои копи. Но для таких дел хоббиты, скорее всего, сами сделали бы лодку, во всяком случае, неразумно обвинять хоббитов в том, что они не умеют делать порядочные лодки, как иногда говорят какие-нибудь эльфы. Всем и каждому в Волшебной стране известно, сколь искусные мастера хоббиты.
Так вот, Забиякина лодка куда-то делась.
Но хоббиты к этому не имеют никакого отношения.
Вообще Волшебная страна — тихое местечко. Здесь даже ветер не шумит столь же сильно, как в других местах. Да и младенцы-то местные вопят в колыбелях ужасно кротко и благовоспитанно. А уж весенние коты — так те поют с удивительным благозвучием. По правде сказать, мы, местные жители, ладим друг с другом. Бывало, говорят, даже так, что в Барлимановом трактире сидели за одним столом эльф и тролль, хотя никто из эльфов и никто из троллей правдивости этой истории не признает. Но есть свидетели и очевидцы, которые даже называют кое-какие имена. Впрочем, историю об эльфе и тролле рассказывают не раньше, чем после сто сорок четвертой кружки барлиманова пива. Так вот, если даже и попадается какая-нибудь сварливица вроде миссис Дальтинды, бывшей Оружейииковой жены, с которой он, Оружейник, счастливо разошелся, отдав ей на пропитание дом на выселках прихода Мелкина с пасекой и садом, или, скажем, если даже попадется какой-нибудь сварливец вроде самого Оружейника, который на вежливое приветствие «Добрый день» может ни с того ни с сего закричать, что он, мол, занят, то таких сварливцев и сварливиц у нас тут очень мало, да и они, видите ли, не всегда бывают такими уж сварливыми и несговорчивыми. Что говорить, если даже такое грозное и ужасное существо, как дракон Хризофилакс, бывает, позволяет в зимнюю пору устраивать маленьким котятам и хоббитятам ледяные горки из его собственной драконьей спины.

Иными словами, такая неприятная и шумная личность, как сэр Забияка, могла появиться только с моря. Или ее принес какой-нибудь враждебный вихрь. Потому и сам сэр Забияка пронесся по Волшебной стране совершенно как дикий вихрь, от которого добрый волшебностранский народ убегал в ужасе. Кроме, конечно, хоббитов.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА ОБИДЕЛ ТРЕХ БОЛЬШИХ ТРОЛЛЕЙ И ОДНОГО МАЛЕНЬКОГО ХОББИТА

Был этот сэр Забияка очень велик ростом и чревом, громогласен и награжден от природы густой рыжей бородой, совершенно наподобие той, что у фермера Джайлса, который любит хвастать, как он прикончил из мушкетона дюжину престрашных великанов где-то на полдороги от Большого Вуттона к Хэму. Всякие прыткие существа, например, эльфы, каковым эльфам неймется, иногда путешествуют по многочисленным английским королевствам, как, например, по Большому Вуттону, чем серьезные и благовоспитанные существа, например, хоббиты, ни за что не займутся. Так вот, эти самые эльфы говорят, что никаких великанов между Большим Вуттоном и Хэмом не водится, и все великаны, говорят они, в тех местах совершенно повывелись. Но эльфы — скрытный народ, и, может быть, они чего-то не договаривают. Иначе в кого же пулял фермер Джайлс? Всей Волшебной стране известный почтенный хоббит Старый Тук сказал однажды, что, скорее всего, великаны там все-таки встречаются, но очень редко, да и не столь уж они велики ростом, а потому не всем кажутся вполне великанами. На что хоббитская тетушка Любелия Сэквиль-Крендель сейчас же ответила, мол, фермер Джайлс — известный враль, и надо бы подальше от него держать хоббитят, иначе как бы не научил их рассказывать совершенно выдуманные истории вместо важных и поучительных историй. И старый Тук ей ответил, мол, враль-то враль, а вдруг не совсем враль, и обо всем этом надо хорошенько подумать и выпить по этому поводу пару кружечек пива. С ним, конечно же, согласились все прочие хоббиты, ибо в хоббитьей природе — пить пиво и размышлять обо всяких важных или непонятных делах.
Еще у сэра Забияки был предлинный и тяжелый меч, который наводил страх одним своим сверканием. А также у него было множество других металлических штук для нанесения ущерба добрым и безобидным существам, у которых таких штук нет.
Появившись в Серых горах, именуемых также некоторыми жителями Волшебной страны Троллячьими горами, сэр Забияка набрел на пещеру, в которой три огромных тролля, Томас, Берт и Билл, как раз готовили пудинг с кленовым сиропом, чтобы потом угостить этим пудингом маленького хоббитского сорванца по имени Перри, потому что так у них, троллей, водится. И Перри был тут же, стоял поодаль и пускал слюнки.
Сэр Забияка сообщил всем присутствующим громовым голосом:
— Я странствующий рыцарь Ланселот Копьенесущий, граф Алкуинский и барон Парсифальский, владелец Серой башни, волшебной броши, победитель рыцарского турнира в Зеро-де-ля-Зуш, а также владетельный князь Нижних Мхов и Трех Мостов. Кое-кто зовет меня также Забиякою, но я на этом не настаиваю.
— Добрый день, — ответил ему Томас.
— Хотите пудинга? — осведомился Берт.
— Присаживайтесь, — пригласил странствующего рыцаря Билл.
— Нет ли у вас драконов, которых следует извести, сокровищ, которые следует у них отобрать, красавиц, томящихся в неволе, славных бойцов, только ждущих кого-нибудь, с кем можно померяться силой?
— Дракон имеется, но он тихого нрава, и его изводить не надо, — промолвил Томас — А сокровища его вам все равно не достанутся, потому что, по правде говоря, сэр, только не обижайтесь, пожалуйста, смотритесь вы как-то хлипко, чтобы с драконами биться.
— Красавиц в наших краях не водится, мы с Томасом и Биллом вообще не видели здесь ни одной троллихи… — сообщил Берт.
— Да и бойцов, сэр, тут не густо. Разве только вы захотите скрестить ваш меч с когтем какого-нибудь бойца из Кошачьего замка, — уточнил Билл.
И тут Томас достал знаменитый Кошелек Троллей со многими отделениями, в коих тролли хранят всяческие редкие специи и магические добавки, приспособленные для кулинарных дел. Про Кошелек Троллей в Волшебной стране сложено великое множество историй. Например, история о том, как коты продали троллям дохлого дракона. Или как почтенная Любелия Сэквиль-Крендель прибрала к рукам Большой Котел, и что из этого вышло… но тсс! Историю о Большом Котле рассказывают далеко не всем, и даже если рассказывают, то только после двухсотой кружки барлиманова пива. Так вот, тролль Томас всего-навсего хотел вынуть из Кошелька щепотку чего-то очень пахуче-приятного и придать пудингу особый вкус. Но сэр Забияка, даром что владеет всяческими башнями и мостами, так и впился глазами в Кошелек.
— А еще я подозреваю, что маленькому ребенку нечего делать в компании таких чудищ, как вы…
— Кто тут ребенок? — осведомился юный Перри.
— И, если уж на то пошло, говоря о чудищах, кого вы имеете в виду? — осведомились тролли.
Сэр Забияка ничуть не смутился и продолжил свою речь:
— …и я собираюсь исполнить долг любого странствующего рыцаря, освободив этого славного мальчугана от столь зловещего плена! — С этими словами он вытащил из ножен меч и устрашающе взмахнул им раз и другой прямо перед тролльими носами.
Сей же час храбрый хоббитский сорванец дал злокозненному сэру Забияке отличного пинка, от которого странствующий рыцарь покачнулся и чуть не упал. Но как только сэр Забияка повернулся, чтобы поразить своего обидчика, ему пришлось отведать новых пинков, а надо признаться Томас, Берт и Билл бывают иногда весьма тяжелы на ногу. Сэр Забияка, отряхнув рыцарский плащ от пыли, принялся наносить бедным троллям удары, но тролли в ответ лишь похихикивали, потому что такой это крепкий народ — тролли. Что им меч? Меч им — ничего.
— А не съесть ли его? — миролюбиво предложил Томас.
— Варить не в чем… — откликнулся Берт.
— Может быть, запечь на угольях? Под яблочный эль пойдет превосходно, — заметил Билл.
Тогда сэр Забияка зловеще захохотал и вскричал:
— Так вот вы какие плуты! Ну ничего, сыщется и на вас управа.
Тут он вложил свой ужасный клинок в ножны и вытащил из-за пояса железный молоток, каким в старые времена пользовались гномьи горные мастера, а теперь никто в Волшебной стране уже не пользуется, потому что гномов разогнал то ли дракон, то ли коты, то ли кто-то еще, а эльфы никогда и ни за что не полезут в горы, хоббитам же горное дело без надобности, потому что хоббиты и так живут лучше всех в Волшебной стране, и любое благоразумное существо признает это, так зачем хоббитам шастать по горам, пещерам и прочим вертепам? Хоббитам это совершенно ни к чему.
Ну вот. Вынув свой кошмарный молоток, разъярившийся сэр Забияка принялся охаживать им тролльи бока, да так, что от несчастных Томаса, Берта и Билла отскакивали маленькие камушки, а кое-где они даже пошли трещинами. Не желая и далее претерпевать такой конфуз, тролли убежали, бросив пудинг и даже Кошелек. А Перри, так тот бежал, не останавливаясь, до самого Хоббитона, жители которого как раз и узнали из рассказа мальчугана, какая чума забралась в Волшебную страну.
Охочий до чужого добра сэр Забияка съел пудинг и заглянул в Кошелек Троллей. Не найдя там золота и серебра, отважный рыцарь вывалил содержимое Кошелька наземь и разметал его ногами. Более злобного бесчинства Волшебная страна не знала вплоть до того времени, когда появился пакостный хоббит Бом Бочко-Фингал, удумавший приправлять брусничный пирог кардамоном. Брусничный-то пирог! По сегодняшний день почтенные хоббиты гневаются, вспоминая ту премерзкую вылазку против здравого смысла.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА БЕЗОБРАЗНИЧАЛ В ЗАЧАРОВАННОМ ЛЕСУ

Обидев троллей, сэр странствующий невесть куда рыцарь перешел вброд Безымянную речку и добрался до опушки Зачарованного леса. Речку так, к слову сказать, называют в Волшебной стране по очень простой причине: она столь тиха нравом и неразговорчива, что до сих пор никому не открыла своего имени. Поговаривают, как будто один эльф целый месяц просидел на ее берегу, пытаясь познакомиться. И река, хоть и скромница, поведала ему, как ее зовут, но больше никому не разрешила рассказывать это. Так что проку из эльфова сидения на берегу не вышло, как и бывает со всеми эльфийскими штучками.
Кознестроящий сэр Забияка возжелал остановиться на ночлег и развести костер в лесу, где обитает целая клумба всяческих эльфов, которые этот самый лес берегут пуще глаза. И надо же было сэру Забияке удумать обрубать ветви у Древнего Букка! Древний Букк, конечно, дремал и во сне ничего не почуял; он, по правде сказать, вообще мало что чует и все больше дремлет. Но, проснувшись через двадцать лет, три месяца и четыре дня после того, как сэр грубиян помахал топором, Древний Букк ужасно расстроился, не обнаружив на месте собственных нижних ветвей. Чье сердце не прослезится, когда такие несчастья творятся в Волшебной стране!
Заслышав о костре сэра Забияки, Предводитель лесных эльфов послал против него эльфийскую лучницу. А Владычица леса отправила феечку, искушенную в хитромагических делах. Но лучница по дороге нашла какой-то особенный ясень, всякий ясень у них, эльфов, особенный, не пойми почему, и вот она встала под особенным ясенем и принялась разглядывать совершенно особенный лист. Все листья у них, эльфов, совершенно особенные! Так лучница наслаждалась совершенно особенным листом особенного ясеня два дня и две ночи, и об этом у эльфов даже сложена песня, в каковой песне хоббиты никак не разберут, о чем она, потому что трезвоумным хоббитам, по правде говоря, нечего делать в эльфийских песнях. Зато уж все знают: пока она, лучница то есть, разглядывала листочек, наглоподлого сэра Забияки и след простыл. Феечка же услышала, как играет на флейте эльфийский менестрель Тифанто, и не могла сдвинуться с места, пока мелодии у менестреля не иссякли, а менестрели эльфийские здоровы играть, не переставая, и даже поговаривали, что в стародавние времена тамошняя знаменитость Иварэ давал концерт в столице и пел без перерыва столько времени, сколько требуется взрослому хоббиту, чтобы съесть тридцать шесть больших пирогов. Одним словом, феечка тоже, конечно, так и не добралась до хулиганствующего сэра Забияки. Все ему сошло с рук, в чем, конечно, виноваты эльфы, и этого не может не признать ни один благоразумный житель Волшебной страны.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА ШТУРМОВАЛ КОШАЧИЙ ЗАМОК

Не будь злобный сэр Забияка таким любителем срубать и жечь деревья, может быть, ему бы и встретился в Зачарованном лесу кто-нибудь съедобный. И тогда, наверное, этот съедобный был бы убит и съеден. Но все вепри и олени разбежались с пути сэра Забияки, птицы разлетелись, а бедные несчастные напуганные зайцы попрятались по норам и прочим укромным местечкам.
Добрел сэр Забияка до Кошачьего замка и загрохотал рукояткой меча по воротам:
— Я странствующий рыцарь, а странствующим рыцарям, если вы не знали, полагается бесплатная еда, питье и крыша над головой! Так что открывайте сейчас же.
На его стук и всяческие невежливые крики откликнулся сторожевой мышь Джон. Сэр Забияка увидел перед собой открывшееся в дубовой воротине окошечко и мышью морду размером с малый пивной бочонок.
— Не знаем мы никаких странствующих рыцарей, убирайтесь-ка, сударь, подобру-поздорову. А иначе я позову кошачью гвардию с ее неустрашимым констеблем, и от вас останутся одни только клочочки да железные рукавицы, — ответила сэру Забияке мышья морда из окошечка.
— А я предупреждаю вас, что, ежели вы не откроете и не накормите скромного странствующего рыцаря, я сейчас же разнесу весь ваш замок! — все не мог утихомириться злоречивый Забияка.
— Ну, тогда вы сами выбрали свою судьбу, сэр неучтивый рыцарь. Потом не говорите, что вас не предупреждали… — С этими словами сторожевой мышь захлопнул окошечко, и за дубовой воротиной послышалось какое-то копошение.
А сэр Забияка все никак не унимался и даже повернулся спиной к Кошачьему замку, чтобы удобнее было колотить в ворота подкованными сапогами. И вот он услышал малое предупредительное завывание храброго констебля Мрау, а уж этот Мрау большой мастер завывать и наводить страх на вражью силу. Одним словом, гвардейский констебль постарался на славу.
— Кошка? — осведомился сэр Забияка у дубовой воротины, нанося тем самым страшное оскорбление достоинству констебля, потому что Мрау никогда не был кошкой. Все в Волшебной стране, от столицы и до прихода Мелкина, знают: Мрау, конечно же, кот.
В ответ на оскорбительные намеки невежливый сэр Забияка услышал за дубовой воротиной грозный мяв кошачьей гвардии. И так ужасен был этот мяв, как будто вся королевская рать спряталась за воротиной и завывает голосами зрелых и решительных котов. Громогласный сэр Забияка даже приостановил пинание ворот и задумчиво спросил, обращаясь к доброму крашеному дубу:
— Мне кажется, вы все-таки не захотели меня впустить? Возможно, вам не понравилось…
— Тук-тук! — послышалось у странствующего где ни попадя рыцаря над головой.
— …мое упорство. Что ж, я понимаю. И давайте разойдемся мирно…
— Тук-тук! — вновь послышалось откуда-то сверху.
Сэр Забияка, даром что не хоббит, догадался поднять голову и с перепугу даже сделал три шага вспять, от ворот.
Отважная кошачья гвардия пристроила через стену суковатое бревно, с которого свешивались веревки и специальные люльки. А на веревках и специальных люльках висели гроздья разъяренных котов, яростно натачивавших коготь о коготь. Шерсть дыбом, глаза искрят, и устроился на том бревне, говорят, целый кошачий эскадрон. А всем заправляет неустрашимый констебль Мрау со шлемом из кожи тигровой крысы на голове.
— Не бойсь, ребята! — подбадривал он подчиненных. — Не загрызем, так потреплем!
Сэр Забияка сделал еще шесть шагов вспять.
— Сыпься кучней! — скомандовал командир котогвардии. — Кохтем рази!
Поговаривают, что не успел первый же из котов приземлиться, а сэр Забияка уже скрылся из виду. И долго бежал он по Зачарованному лесу, лязгая всяческими металлическими штуками, поскольку опасался, что коты его догонят.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА НЕ ДАВАЛ ДРАКОНУ СПОКОЙНО СПАТЬ

Волшебная страна — это такое место, где умеют и любят хорошенько поспать. Деревья в наших местах просыпаются, может быть, раз в сорок лет или даже в пятьдесят. Кроме, конечно, самой резвой молодежи, которая оставляет дрему чуть ли не по разу в год и с перепугу покрывается не теми листьями и плодами, каковые листья и плоды ей положены по самому естеству: с берез падают желуди, на молодых осинках висят яблоки, а клены нагло и бесчинно цветут анютиными глазками. Или, скажем, Старый Ив, смолоду большой баламут, да и теперь никак не успокоится, все бродит, как какой-нибудь бродяга, и пошучивает свои жутковатые шуточки. Зато почтенный Эльфийский Дуб в самой середине Зачарованного леса не просыпался уже двести восемьдесят восемь лет и ничуть никого не беспокоит. Или тот же Древний Букк, если б его не потревожил сэр Забияка, может быть, проспал бы еще пятьдесят или сто лет, спал же он до того без перерыва целых сто семь лет! Совершенно так же, как и деревья, подолгу не оставляют свою кошачью дрему коты. Матерые волшебностранские коты спят по двадцать два часа в сутки и тем счастливы. Да и хоббиты разделяют со всей Волшебной страной эту полезную привычку. Ни один хоббит никогда не встанет с постели раньше рассвета и никогда не ляжет позже заката. Наипочтеннейший хоббит Старый Тук открывает глаза только в полдень. Самая уважаемая хоббитская деревня, та, что на Вересковом холме, вся как есть с рассветом перекатывается с одного бока на другой, но ото сна и не думает восставать, а завтрак самым естественным образом совмещает с обедом. И только в захудалой и шебутной хоббитской деревне Сбрендии кое-какие прыткие типы норовят вскочить с петухами. И за это деревню Сбрендию все серьезные и солидные хоббиты считают несерьезной и несолидной деревней; как ее уважать, когда там ни свет ни заря начинается суета?
Совершенно понятно, почему Волшебной стране и дракон достался лежебока-лежебокой. Да потому что в наших краях лежебок любят, холят и лелеют. И дракон сонного нрава очень всем понравился. Нет, поначалу, когда он только-только сюда прилетел, этот самый дракон, именем Хризофилакс, иначе Золотолюб, то частенько летал, пугая всех степенных и порядочных существ клубами дыма, наводил на коров порчу дурным глазом и повсеместно хвастался, сколь бурными были у него молодые годы в Пустынных землях и с какими ладными драконихами он водился. Вот, с гномами повздорил, но тут не его вина, а, скорее всего, гномья, потому что все знают, какие проныры эти гномы и как они любят напускать на себя воинственный вид и хвастаться невиданными подвигами. Конечно, ни один порядочный хоббит ни за что себе такого не позволит. Но потом выяснилось: годы его не те, чтобы мечтать о драконихах, и больше в Хризофилаксе задору, чем резвости. Сделал себе дракон гнездо на Одинокой горе, подгреб в него, как водится у всех благовоспитанных драконов, гномьи сокровища да и пристроился на них спать. Просыпается дракон не чаще раза в три месяца, кряхтя, поднимается в воздух и разминает крылья, никого напрасно не тревожа. Разве только один раз был у него серьезный разговор с фермером Джайлсом, но это совершенно особенная история, потому что очень непонятная.
Так вот, именно к дракону Хризофилаксу и отправился препротивный сэр Забияка, услышав от кого-то, как видно, о драконьих сокровищах. Обсудив за пивом такое его поведение, хоббиты в трактире у Барлимана пришли к выводу, что сокровища, надо полагать, каким-то неведомым образом притягивают странствующих рыцарей, и куда бы те ни странствовали, в конце концов непременно пристранствуют к сокровищам.
На злые дела готовый сэр Забияка нашел дверь в пещеру, где как раз обитал Хризофилакс и забарабанил в нее рыцарскими рукавицами. А дракон, как полагается, спал. Шум и грохот, каковые устроил странствующий рыцарь, не дали несчастному дракону досмотреть сон, где он был старым спаниелем из деревни Большой Вуттон, который дремлет и видит сон о том, что он не старый спаниель из деревни Большой Вуттон, а самый настоящий дракон из Волшебной страны.
Хризофилакс вышел в ночном колпаке, в домашних тапочках на задних лапах и со свечкой в передней лапе. Бедняга спросонья не разобрал, что там снаружи — ночь или день. Сэр Забияка и говорит грозным повелительным голосом хозяину пещеры:
— Я странствующий рыцарь. Я дал обет сражаться с драконами и отбирать у них… э?
Хризофилакс как раз в этот момент смущенно забормотал, извините, мол, гостей не ждал, минуточку… И действительно вскоре появился на пороге уже без свечки и колпака, зато в нарядной полосатой попоне и со второй парой тапочек в зубах.
— …э-э-э… отбирать у них сокровища…
— Не желаете ли зайти? — вежливо осведомился дракон, предлагая гостю тапочки.
— Благодарю покорно! Мне ли не знать всех тех ловушек, которые ожидают меня внутри!
— А вы… собственно… кто?
— Я уже говорил.
— Извините великодушно, кажется, я прослушал. Простите старика, не ждал никого, растерялся.
— Я странствующий рыцарь! Отдавай сокровища, или будем биться!
— Рыцарь? — задумчиво повторил дракон и сообщил сэру Забияке, совершенно не изменив своего спокойного и дружелюбного тона: — Еда.
— А?
— Рыцарь — это еда. Но я уже старый и не нуждаюсь в мясе. С меня вполне хватает магических эманаций, исходящих от великого гномьего клада.
— Так значит, ты признаешь, что похитил чужие сокровища?
— Может быть, вы все-таки зайдете? Попьем чайку. Вы предпочитаете с душицей или с мелиссой?
— Защищайся, мерзкое чудовище!
Дверь в пещеру захлопнулась перед самым носом отвратительного сэра Забияки. Дракон решил поразмыслить в одиночестве, что ему делать с таким шумным и невежливым гостем. Например, открыть дверь и еще раз пригласить для доброй беседы… Нет, у него там меч, и если высунуться слишком далеко, ведь не преминет поцарапать. Нет. Или, скажем, хыкнуть на буяна огнем и хорошенько поджарить? Тоже не очень хорошо: это будет уже тринадцатый странствующий рыцарь, которого Хризофилакс до смерти захыкал огнем, несчастливое выйдет число. Лучше бы остановиться на двенадцати — цифра двенадцать, говорят, приносит удачу. Может быть, дракониха прилетит?
С этой мыслью Хризофилакс принялся взбивать подушку, твердо решив оставить происшествие без последствий и посмотреть сон про молодую крыластую дракониху.
Но сэра Забияку вид закрытой двери только взбесил: он уже побывал у закрытой двери Кошачьего замка и вовсе не хотел повторять свой опыт. Хоббиты в таких случаях говорят: «Незваный гость хуже странствующего рыцаря!».
— Немедленно открой, мы будем сражаться как мужчина с… э-э-э… драконом! — завопил сэр Забияка и принялся молотить по двери носками сапог, не обращая внимания на изящный серебряный Колокольчик работы Мастера из столицы. Но дверной Колокольчик не умел молчать в таких случаях. Его жалобное звяканье помешало Хризофилаксу уснуть, и дракон все-таки подал голос:
— Уходите, сударь. Ничего я вам не дам. И драться с вами тоже не хочу, потому что, говорят вам, не нуждаюсь в мясе.
— На ремни располосую, мерзкий ты драконишка! — неучтиво отвечал ему странствующий рыцарь.
Дракон присел на краешек постели и обхватил голову передними лапами. «Ну что это! — подумывал он. — Какой невоспитанный. Может, и вправду ему дать что-нибудь? Отвяжется и даст поспать спокойно, душа алчная».
Хризофилакс больше всего любил золото и драгоценные камни. Ни за что не отдал бы он ни то, ни другое. Зато у него был еще сундук с серебряными монетами. Серебро Дракон любил намного меньше. И поэтому сундук вскоре полетел в сторону сэра Забияки из приоткрытой двери. Пересчитав беленькие кружочки, сэр Забияка вновь заскребся в дверь.
— Что вам еще, ужасный вы человек?
— Маловато будет.
Как-то в юные годы Хризофилакс прослышал от старших, что у эльфов драконы считаются чуть ли не венцом творения, и они, эти самые эльфы, не торгуясь отдадут целый лес за один драконий зуб, дабы иметь возможность созерцать его и сливаться с ним в общей гармонии. У хозяина пещеры как раз имелся такой зуб. Зубов, совершенно отдельных от пасти, вообще имелось… многовато. Они в последнее время, честно говоря, приобрели странную привычку: то качаться, то выпадать, то качаться, то выпадать… Отчего ж не поделиться таким сокровищем?
Драконий зуб, которым Хризофилакс, не глядя, запустил в сэра Забияку безо всякого злого умысла и даже с явным добрым умыслом, попал прегнусному странствующему рыцарю прямо в лоб. Рыцарь, легонечко булькнув, распластался на камушках у самого входа в пещеру.
Благодатно обманутый наступившей тишиной, дракон подумал: «Ну вот, унялось лихо. А то хуже гномья паразитного, честное слово». Хризофилакс аккуратно сложил крылья, одну переднюю лапу сунул под подушку, а другой прикрыл голову, как делают котята… это дракон подсмотрел именно у них. Такая славная дракониха прилетела к нему во сне!
Незамысловатый сэр Забияка пролежал безо всякого разумения до первых звезд, потом очнулся и скорым шагом застранствовал подальше от пещеры с сундуком в руке.
Историю о новом злодеянии ужасающего сэра Забияки дракон рассказал одной милой Звездочке, та — дверному Колокольчику, Колокольчик — котам, а коты — хоббитам. Старый Тук собрал по этому поводу хоббитскую молодежь и сообщил ей со всей значительностью и назиданием:
— Теперь вы видите, что случается с невеждами, которые не знают о предназначении дверного колокольчика?
И маленький внучок хоббита Кэбиджа ответил ему:
— В них кидают зубом, дядя Тук. Да?

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА СДЕЛАЛ ТРИ ШАГА К ПАСЕКЕ СТАРОГО БЕОРНА

От Одинокой горы беспокойный сэр Забияка отправился на полдень, но по Зачарованному лесу не пошел, потому что ничего съедобного в том лесу ему раньше не попалось, а странствующий всем на горе рыцарь был, наверное, уже очень голоден. И то сказать, все съедобное не такое уж глупое и бесхитростное, чтобы ему попадаться. Шел сэр Недаватель Спать Драконам опушкой Зачарованного леса и все ждал, что, может быть, хотя бы встретится ему на пути ягодное место или, скажем, орешник с орехами. Но ягодам он не понравился, и все ягоды разбежались кто куда, а орешники попрятались в самую чащу.
По пути сэру Забияке попался двор старого Беорна, который умеет оборачиваться зверями, разводит пчел и меняет свой мед на хоббитский сыр, каковым сыром хоббиты славятся по всей Волшебной стране и даже потихонечку торгуют им кое с кем из Большого Вуттона, потому что хоббитам нужна, например, говядина и чай, а чай в Волшебной стране не растет, и неговорящие коровы тоже не растут; с трактирщиком же Барлиманом у старого Беорна такое соглашение: бочонок меда против трех бочонков пива или против четырех бочонков яблочного эля. Старый Беорн — добрый хозяин, хотя уж больно он большой, и лучше бы он был чуточку поменьше, а то некоторым с ним страшно разговаривать, хотя хоббиты и не боятся никого на свете. Еще старый Беорн все время ссорится с миссис Дальтиндой, бывшей Оружейниковой женой, которая говорит, что у нее мед лучше, но на самом деле не лучше, уж тут не только хоббиты, а хоббиты про мед знают больше всех, но и коты, и тролли, и даже эльфы, хотя эльфы про еду вообще мало говорят, но вот на этот раз высказались, так вот буквально все признают: у старого Беорна мед в полтора раза лучше, а гречишный — в два раза, и только липовый, может быть, в ту же силу… Миссис Дальтинда что ни месяц все грозится наподдать старому Беорну метлой или кочергой, но на самом деле не наподдаст, потому что пасечник уж очень большой и сильный, а Оружейникова жена только и умеет что языком болтать, и про нее и сэра Забияку будет еще своя история.
И хотел было беззаконный сэр Забияка свернуть к Беорнову дому. Но только сделал он шаг, как вдруг услышал прямо из-за стены громкое:
— Рр-р-р-р-р-р-р-р-р!
— Странствующие рыцари ничего не боятся, — ответил странствующий рыцарь и сделал еще один шаг, но не такой широкий, как первый. То, что было за стеной, зазвучало еще неприязненнее:
— Грррррррррррррр! — И сэру Забияке, наверное, тут же представился очень большой косматый медведь. Очень-очень большой. По правде говоря, старый Беорн иногда бывал не прочь походить по округе в медвежьем виде, а уж рычать он умел получше настоящих медведей.
— Я полагаю, медведи тут не водятся… Здесь ведь дом, а значит, люди живут… — произнес сэр Забияка и сделал третий шаг, даже не шаг, а шажочек, потому что совсем маленький. Сейчас же к «гррррр» добавилось еще «дззззззз». Это самое «дззззззз» зазвенело у странствующего рыцаря над головой. Надо думать, он вспомнил Кошачий замок, где все неприятности тоже начались с «тук-тук», раздавшегося как раз над головой. Посмотрев наверх, сэр Забияка увидел пчел с пасеки. А волшебностранские пчелы, как известно, раз в десять больше не волшебностранских пчел, и лица у них почти совсем человеческие. Так вот, на лицах у тамошних пчел было написано что-то такое, от чего бесстрашный странствующий рыцарь взял все свои три шага назад да и пошел своей дорогой.
Старый Беорн потом долго рассказывал об этом славном деле. Но, конечно, действия, предпринятые хоббитами против сэра Забияки явили Волшебной стране больше величия и отваги, хотя сами хоббиты никогда не хвастаются этим и даже почти не говорят об этом вслух.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА ЛОВИЛ КОРОВУ

Ну вот. Подойдя к Безымянной реке, позорно изгнанный с пасеки сэр Забияка увидел на другом берегу корову и задумал недоброе дело.
Корову звали Галадриэль, и была она рыжепестрой, длинноресничной и хорошего удоя. А что имя у нее эльфийское, так это бывает только у коров, которые водятся с хоббитскими фермерами из деревни Сбрендии. Там такие шутки любят — от несерьезности. И коровы тамошние бродят невесть где и даже забредают в Серые горы. А потом кое-кто говорит, что хоббиты сочиняют песни и дают имена коровам, подражая эльфам из Зачарованного леса. Но это неправда. Эльфы из Зачарованного леса с коровами не водятся.
Отбилась корова Галадриэль ото всех прочих сбрендийских коров и забрела аж к самой Безымянной реке. Там она себе нашла достойную пару. В самом деле, кого еще встретить странствующей корове как не странствующего рыцаря? Нестранствующие коровы с Верескового холма или, скажем, с Кручи, почему-то на странствующих рыцарей никогда не натыкались. И только сбрендийская корова сумела отыскать приключений себе на рога.
Только-только нашла корова Галадриэль пристойный лужок и устроилась там пощипывать траву и размышлять о разных философических вещах, как водится у коровьего племени за едой, — прямо из реки объявился непристойный сэр Забияка. Он, этот сэр Забияка, видите ли, только что перешел Безымянную реку, прыгая с камня на камень геройским скоком и с сундуком в руке.
Корова, даром что сбрендийская, сразу смекнула, что сэр Забияка — настоящий смутьян и коровам не друг. Хоббитские коровы удивительно благоразумны. Благоразумнее хоббитских коров в Волшебной стране разве только сами хоббиты, да и то не всякие, а только самые почтенные. Злозадумывающий сэр Забияка попытался было успокоить корову, сделав ей комплимент:
— Какая же ты красивая… — сказал он, — и упитанная.
Корова, однако, усомнилась в добрых намерениях странствующего рыцаря и отошла подальше. Голодный сэр Забияка оставил сундук на берегу, вынул меч из ножен и попробовал подобраться к корове поближе. Но корова была настороже и отошла еще дальше. Тогда он улыбнулся корове и сделал попытку обойти ее, чтобы напасть сзади. Однако мудрая Галадриэль, глядя на Забиякин меч, повернулась к странствующему рыцарю рогами и попятилась задом, чтобы сэр Обманыватель Коров не застал ее врасплох. Недовольный ею хитрец побоялся далеко уходить от своего драгоценного сундука. Сэр Забияка вернулся к сокровищам, а потом с сундуком в руке опять принялся кружить у коровьего хвоста.
Предусмотрительная Галадриэль перешла на мелкую рысь, и беспокойный сэр Забияка припустил за ней. Корова быстрее, и он быстрее. Корова в галоп, и он в галоп. А сундук у него, как видно, тяжелый. Бегут они по полям и лугам. Бегут они по холмам и перелескам. Бегут они по оврагам и пустошам. А надо сказать, что хоббитские коровы — мастерицы убегать от неприятностей, и добрая хоббитская корова запросто обскачет лошадь, особенно если эта лошадь старая или стоит на месте. Так вот, никак не догонит стремительную Галадриэль хищный сэр Забияка. И кричит он ей:
— Стой же, мерзавка! А не то отведаешь рыцарского меча!
Корова же, благоразумно не сбавляя хода, откликнулась:
— Вы совершаете злобное бесчинство, сэр рыцарь!
Гонитель Коров ответил ей, не разобравшись:
— Коровы не умеют разговаривать!
И таким ни с чем не сообразным заявлением он до того испугал бедную Галадриэль, что она быстро оторвалась от погони и неслась до самого Барлиманова трактира, где и упала, лишившись чувств у самых дверей. На следующее утро сбрендийские хоббиты повсюду разнесли горестную весть: у Галадриэли пропало молоко.
И не было у несчастной Галадриэли молока целых восемь дней!

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК ХОББИТЫ ОБРАТИЛИСЬ ЗА ПОМОЩЬЮ К ВОЛШЕБНИКУ

И тогда хоббиты решили обратиться за помощью к Волшебнику, чтобы Волшебник напугал вредоносного сэра Забияку или даже превратил его во что-нибудь полезное, например, в корову, у которой молоко всегда есть. Но Волшебнику было ужасно плохо, ведь на днях он объелся репой и не мог думать ни о чем, кроме того, что больше никогда-никогда не будет объедаться репой. Поэтому от Волшебника не вышло никакого проку.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК ХОББИТЫ ОБРАТИЛИСЬ ЗА ПОМОЩЬЮ К ФЕРМЕРУ ДЖАЙЛСУ

А потом хоббиты решили пойти к фермеру Джайлсу, который жил в трактире Барлимана, и уговорить его сразиться с мерзопакостным сэром Забиякой, дабы избавить Волшебную страну от напасти. Фермер Джайлс был похож на странствующего рыцаря больше всех прочих жителей Волшебной страны. Что-то у него было с великанами. Кто знает, что именно, но какая-то большая неприятность, а неприятности — это именно то, чего больше всего наплодил и сэр Забияка. Кроме того, у Джайлса была огромная борода, такая, что гномы, когда увидели его в первый раз, приняли за своего собрата, то есть за уродливого гнома-переростка. У сэра Забияки тоже имелась борода. Тот и другой отличались почтенным чревом и манерой похваляться своей силой. Только фермер Джайлс никого не обижал и сидел смирно в трактире, а сэр Забияка разбойничал по полям и лесам. Старый Тук, мудрейший из хоббитов, сказал по этому поводу: «Вот видите, не стоит судить о людях по их внешности. Внешность у этих двух одна, а люди — разные».
Наконец, все в Волшебной стране знали: у фермера Джайлса есть меч, который называется Квазимордакс или вроде того. Называется он так потому, что им, по словам Джайлса, нетрудно отделить драконью морду от хвоста. Меч висел в трактире на стене будто бы в память о том, как его хозяин победил огромного дракона, отсек ему хвост длиной не то в пять, не то в десять тысяч футов — в зависимости от того, сколько кружек пива поборол фермер Джайлс на этот раз. Говорят, дракон отдал ему часть своих сокровищ и даже сам доставил их до Барлиманова трактира. Во всяком случае, Джайлс рассчитывался в трактире медными монетками, на которых красовался портрет Трора-Борода-Лопатой, старинного гномьего короля. Именно Трор владел когда-то Одинокой горой, где нынче угнездился дракон Хризофилакс. Вот, кстати, у кого была борода так борода! Нет, не у дракона, конечно.
Но о Троровой бороде особая история; ее рассказывают обыкновенно между притчей о том, как некий неспокойный хоббит Бильбо убрел неведомо куда с гномами вместе, а вернувшись, отсудил у родичей отличную нору… то есть, извините, дом, и байкой о том, почему Паука из Зачарованного леса иногда зовут Шелобаном.
Так вот, пришли мудрейшие хоббитские дядюшки и тетушки в трактир. И был тут почтеннейший Старый Тук и норовистая хоббитиха Белладонна, и ужасно спокойный хоббит Хэм, садовник, и Крендели: раздумчивый Булко, какового Булку прочат в хоббитаны, когда Старый Тук решит, что тут ему делать больше нечего, и Булкина сестрица Любелия, любопытная — страсть; пришел также Кэбидж из Сбрендии, все-таки именно у них корова молока лишилась, а Кэбидж как раз из тех хоббитов, которые везде и во всем участвовали, но никто ни за что не вспомнит, о чем они говорили и какое дело делали, зато все наверняка знают: и там этот хоббит был, и тут тоже был, а значит, — почтенный хоббит.
Заходят они в трактир, а там сидит за столом сам Джайлс, пьет яблочный эль и глядит на хоббитов настороженно. Как будто они, хоббиты, пришли отобрать его эль или даже его сокровища, хотя хоббитам нет никакого дела до его сокровищ, нет менее жадного народа во всей Волшебной стране, чем хоббиты, и если у кого-то и появляются мысли, сколько-де монеток осталось у фермера Джайлса в сундуке, то хоббиты о таких разговорах даже не слышали, потому что у них нет привычки к таким разговорам прислушиваться, если только гномы не станут им такие разговоры разговаривать в самые уши.
— Доброе утро, — поздоровался с хозяином Квазимордакса Старый Тук.
Утро и на самом деле было чудесным: на дворе сияло солнышко, зеленела травка, пиво пенилось в кружках.
— Доброе утро? И что же это означает? — осведомился фермер Джайлс. — Желаешь ли ты доброго утра мне или хочешь сказать, что вот, мол, утро доброе, только я его порчу своим здесь сидением? Или намекаешь, что у тебя все в порядке и ты не прочь поболтать? А может, у тебя ко мне дело и ты просто начинаешь издалека?
— Доброе утро, — вежливо сказала ему Любелия Сэквиль-Крендель.
— Ага! Опять «доброе утро»! — вскричал фермер Джайлс. — И какое же дело может быть ко мне у почтеннейших хоббитов? А-а! Сюда как раз недавно прибегала сбрендившая корова… виноват! сбрендийская корова. И напугало ее, говорят, какое-то странствующее чучело с мечом. Иными словами, рыцарь. Может быть, почтенные хоббиты, вы хотите мне предложить заняться этим достойным джентльменом?
— Доброе утро, — откликнулся Булко Крендель, и в голосе у него слышалась радость: дело-то пошло!
— Доброе утро? Понимаем! — продолжал фермер Джайлс. — Вы, почтенные хоббиты, надо полагать, собрались мне предложить что-нибудь стоящее, например, десять голов хоббитского сыра или пару мешков хоббитского табаку? Чтобы мне, стало быть, легче рисковалось.
— Доброе утро, — упавшим голосом произнесла тетушка Белладонна. Сыру они собрались предложить всего семь голов, а если табаком — то всего один мешок и к нему две добрых трубки из красной глины, расписанной по-эльфийски… то есть, конечно, по-хоббитьи, но случайно самую малость похоже на работу эльфов. Насчет двух мешков — надо еще подумать. Хоббитским табаком пользуются по всей Волшебной стране, и даже сам король, говорят, похваливает его. А уж раз сам король сказал, что хоббитский табак — хороший, значит, и все должны признать, что очень хорош хоббитский табак. Ишь ты! Два мешка.
— Что за прелесть это твое «доброе утро»! — подхватил фермер Джайлс. — И вы, почтенные хоббиты, надо думать, рассчитываете, что я за два-три мешка табаку и за сыр какой-то там выйду на смертный бой с ужасным и кошмарным рыцарем? И что он снесет мне голову за вашу сбрендившую корову? То есть вы, конечно, надеетесь вон на тот меч. Да, почтеннейшие хоббиты?
— Доброе утро, — мрачно сообщил Хэм, и сказал он это из одной вежливости, потому что невежливо так вот сразу заканчивать разговор, когда ясно, что собеседник не в себе. Уже три ему мешка! И сыр, значит, не сам по себе, а к табаку! Зря это хитрый фермер намекает, ничего у него не выйдет.
— И вот опять я слышу это «доброе утро»! Что за лукавая манера вести дела! — разошелся фермер Джайлс. — Ну так я вам все объясню. Когда мне мои соседи по деревне на день рождения подарили Квазимордакс и сказали, что это королевский подарок, они, конечно, не ошиблись. Дорогая вещь. Очень приличная вещь. Но она хороша, только если пойти на дракона. А у странствующих рыцарей таким мечом морды от хвоста ни за что не отделить, потому что у них, как правило, нет хвоста. Так что даже если бы вы, почтенные хоббиты, пообещали мне четыре мешка табаку и пятнадцать голов сыра… куда же вы, почтенные хоббиты? Ну, может быть, три и двенадцать?., и одиннадцать?..
— Доброе утро, — угрюмо процедил Кэбидж, решительно захлопывая дверь трактира. А выходил он последним из хоббитов.
— Доброе утро… — растерялся фермер Джайлс.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК ХОББИТЫ СОБРАЛИСЬ НА БОЛЬШОЙ ХОББИТИЙ СОВЕТ

И тогда поняли хоббиты, что придется им самим защищаться от Забиякиных бесчинств. Собрались они на Большой и Великий хоббитий совет в доме Старого Тука. Туда пришли все хоббиты, которые вели переговоры с фермером Джайлсом, а еще к ним присоединилась Рози, жена Хэма, про которую сам Хэм сказал, что надо бы ее позвать, потому что она разумная и спокойного нрава хоббитиха, может, скажет чего умного; а сама Рози, когда явилась, сказала, что пришла, потому что особых дел по хозяйству у нее сегодня нету.
Началось все вот как: Старый Тук достал трубку и долго ее набивал добрым табачком, а потом так же долго раскуривал. Так уж водится у хоббитов: закуривать неспешно, ведь когда закуриваешь, умные-то мысли в голову и приходят. Глядя на него, все прочие хоббиты тоже задымили, а хоббитихи принялись морщиться и махать руками. Толстыми серыми кольцами дым потянулся к потолку. Под потолком собралось очень много дыма, так много, что потолок совсем потерялся из виду. Как следует покурив, Старый Тук отставил трубку и высказал ту самую мысль, которая пришла ему в голову:
— Знаете ли, я уверен, что с этим… э-э-э… Забиякою надо что-то делать. Н-да.
— Да-да! — зашумели все хоббиты и хоббитихи. — Надо что-то делать.
И тут дверь открылась, и в дом вошла Эланор, родная дочь Хэма и Рози. Была когда-то эта самая Эланор маленьким и славным хоббитенком, а потом стала какой-то странной и чудной, совсем как эльф. Вот и тетушка Любелия с тетушкой Белладонной говорят, совсем, дескать, плохое у нее воспитание. Послали ее когда-то в столицу, и там она поднялась на самый верх, с самыми высшими людьми разговаривает, с советниками, с принцессой, чуть ли не с королем. Оно и понятно-, чего не достигнет настоящая сметливая хоббитиха!
Да и одевается она не как хоббитская девушка, ходит не в башмаках и не в платье с длинной юбкой, а в штанишках, сапожках и плащике. Ну совсем как эльфийка какая-нибудь!
— Здравствуйте, почтенные хоббиты.
— Здравствуй, милая Эланор.
— Как же я люблю вас, мои милые ушастики!
Тут Рози и Старый Тук отвечают ей одновременно:
— Здравствуй доченька!
— Да и сама, поди, не безухая.
А все прочие хоббиты и хоббитихи согласно загудели: правильно-де он ее отбрил.
Тогда Эланор приняла ужасно важный вид и заговорила совершенно эльфийским голосом:
— О, хоббиты! Род, записанный в книге судеб! Род мудрый и не лишенный отваги…
Присутствующие кивают. Конечно. Отваги не лишены.
— …король призывает вас встать против бесчинного злодея, угрожающего спокойствию всей Волшебной страны!
Старый Тук вставил:
— Да уж мы и сами как-то… встаем.
— …Да! Всей Волшебной страны! Вспомните о героических деяниях ваших предков! Как сшибали они мечами головы буйных гоблинов и наполняли ими кроличьи норы!
Тут Эланор увидела, что все как-то разом перестали на нее смотреть. Да, ушастенькая, дала маху. Не стоило упоминать о кроличьих норах почтенным хоббитам, потому что почтенные хоббиты никакого отношения к кроликам не имеют.
— Э… в смысле, свои норы, конечно же, а не кроличьи. Вспомните, как носили ваши отважные предки множество колец на пальцах и пугали неприятеля, щелкая ими со страшным и ужасающим грохотом. Шесть колец, то ли девять колец, то ли даже двенадцать колец! Что скажете вы, мужественные хоббиты?
В ответ Старый Тук принялся выбивать трубку. Для настоящего хоббита выбивка трубки — исключительно важное дело. Порядочная выбивка занимает полдня, особенно если ею занимается такой почтенный хоббит, как Старый Тук. Сначала надо вытряхнуть пепел, потом разобрать трубку и почистить ее разными подходящими щеточками, помыть, высушить и как следует отполировать бархатными тряпочками Но, конечно, Старый Тук порядочную выбивку затевать не стал. Он всего-навсего вытряхнул табак и почистил трубку. Это заняло не более получаса. Затем он вновь набил трубку и как следует затянулся. А затянувшись, пустил три ровных колечка. Помолчал для степенности и рассудительно ответил:
— Двенадцать колец — это вряд ли. Пальцев не хватит.
И слова его были встречены восторженными кликами хоббитов и хоббитих.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК ХОББИТЫ БИЛИСЬ С СЭРОМ ЗАБИЯКОЙ НА ТУРНИРЕ

Тем временем злопрославленный сэр Забияка перешел реку Златенику у самого Барлиманова трактира, а это совсем недалеко от коренных земель Хоббитона, где испокон веков жил народ хоббитов и паслась хоббитская скотина. Прямо на берегу, посередине Рябиновой поляны, его ожидал достойный противник, а по кустам попряталось множество зрителей.
— Эй! — окликнули сэра Забияку. — Эй! Я князь этой страны и великий хоббитан Хэманор! Либо убирайся прочь с моей земли… э-э-э… непонятный рыцарь, либо мы скрестим мечи на славном турнире!
Кстати, никто из засевших под кустами почтенных хоббитов не знал, что именно означает слово «турнир».
— А это обязательно, уважаемый Хэманор? Я два дня не обедамши и с большим удовольствием попировал бы с тобой, чем сражаться… — ответствовал сэр Забияка.
— Нет, сэр трусливый рыцарь, нам предстоит смертный бой!
Гонитель Коров остановился в некоторой растерянности.
Лезть обратно в реку ему, понятно, не хотелось. Биться, как видно, тоже. Если б вышел кто-нибудь из хоббитов, которые засели в кустах, и предложил бы ему еды и питья с тем, чтобы сэр Забияка убрался восвояси — на тот берег или вовсе из Волшебной страны, — очень может быть, он бы и убрался. И Старый Тук полез было, кряхтя, из густого малинника, дабы спасти Волшебную страну мудрым словом и хоббитским сыром. Но все дело испортила горячая голова Эланор. И впрямь, что проку в этих эльфах, которые только и могут заморочить бедной девочке голову героическими штуками, а как до дела дойдет, не отыщешь ни одной эльфийской лучницы! Они, видите ли, сидят под кленами! Или под ясенями, что совершенно одно и то же! Хоббиты не таковы.
Итак, рот Хэманора разверзся, и оттуда вылетела фраза, совершенно сгубившая благое предприятие.
— Гнусный сыр рыцарь! Я иду на тебя!
И Хэманор шагнул вперед. То есть шагнули ноги старины Хэма, на плечах которого вольготно устроилась Эланор. Эту тайну скрывала очень старая и очень длинная гоблинская кожаная куртка с нашитыми на нее железяками. Про гоблинскую куртку есть своя особенная история, такая древняя, что ее буквально все уже забыли… На голове у Эланор красовался преогромный шлем, принадлежавший в давние времена великому хоббитскому вождю Быкоеду. Или Быковалу. Во всяком случае, многие так говорят. Голос Эланор звучал из-за забрала весьма мужественно и решительно. Девочка замахала мечом, каковой меч сам пять лет назад прибежал к хоббитам от Оружейника, потому что сошел с ума. Странные мечи делает этот самый Оружейник: то они убивают, то они не убивают, то сглупу набрасываются на своих же хозяев. Сумасшедший меч закаляли в тени дятла, сидевшего на дереве и с любопытством наблюдавшего за работой Оружейника. В результате тень у дятла начисто пропала, и дятлихи теперь от него шарахаются. А меч приобрел охоту к дальним перелетам, точнее, перебегам, покуда его не изловили хоббиты, которым все в хозяйстве пригодится. Кроме того, меч с удовольствием часами подалбливал острием что-нибудь деревянное на потеху маленьким хоббитятам. Его так и зовут — Сумасшедший меч.
Сэру Забияке не оставалось ничего иного, как только вынуть свой собственный меч из ножен. Он и Эланор ударили металлом о металл, еще раз и еще. Но тут старина Хэм поскользнулся на мокрой траве и потерял равновесие. Пока они с дочкой выпутывались из гоблинской куртки, Сумасшедший меч, не заметив, что им уже никто не машет, продолжал азартно скрещиваться с Забиякиным клинком. Только когда две половинки невиданного хоббитского витязя Хэманора покинули место позорного поражения, Сумасшедший меч осознал всю свою неприкаянность и спрятался за дерево.
Невоспитанный сэр Забияка горделиво оглядел поле битвы и мерзко захохотал.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК МИССИС ДАЛЬТИНДА БИЛАСЬ С СЭРОМ ЗАБИЯКОЙ НА ТУРНИРЕ

Тут из зарослей выскочила с преужасной Кочергой наперевес миссис Дальтинда. Она завидовала славе старого Беорна, столь легко отвадившего странствующего непутем рыцаря от пасеки, а потому присоединилась в том бесславном походе к почтенным хоббитам. Безо всяких почетных рыцарских слов и предупреждений она кинулась оглаживать Кочергой сэра Забияку. Но тот обращал на нее внимания не больше, чем на злобную земляную муху. Когда миссис Дальтинда ему окончательно надоела, бедоносный сэр Забияка выхватил Кочергу и сейчас же завернул ее одними руками в замысловатый железный крендель, каковые кренделя любит печь для хоббитской осенней ярмарки достойная тетушка Белладонна, посыпая их тертым миндалем и корицею.
Миссис Дальтинда испугалась и упала в обморок, да так неудачно, что скатилась в какой-то овражек, откуда почтенные хоббиты потом доставали ее до самого заката. Кочерга же произнесла только одно:
— Предупреждали тебя, старая калоша!
Впоследствии, когда хоббит Булко Крендель распрямил ее, Кочерга не согласилась возвращаться к Дальтинде и поселилась у него дома.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЭР ЗАБИЯКА НЕ ЗАПЛАТИЛ ПО СЧЕТУ В БАРЛИМАНОВОМ ТРАКТИРЕ

Так сэр Вихрь Бедствий проник в самое сердце Волшебной страны. Ибо если головой Волшебной страны следует считать ее столицу, где живет король, его советники и принцесса, то сердцем ее всякий, кроме какого-нибудь эльфа, назовет Барлиманов трактир. Какой-нибудь эльф скажет, что это, мол, Зачарованный лес. Но тут нет, конечно, ни на понюшку табаку правды, ибо в сем достославном трактире пребывает дух Волшебной страны, не говоря уже о бесподобном пиве.
И вот к Барлиману заявился беспредельно злобный странствующий рыцарь и крикнул Сванильде, чтобы она принесла ему шесть пива и столько мяса, сколько, по ее мнению, должно бы влезть в голодную медвежью утробу. Публика, сидевшая в трактире, сейчас же разошлась кто куда. И гномы, и коты, и фермер Джайлс, и сборщик налогов из столицы, и даже Лис из Вековечного леса, хотя и хвастался всегда, что никого на свете не боится. А хоббиты даже и не заходили в трактир, потому что неприятно им, хоббитам, сидеть рядом с таким бесчинным существом. Все, кто вышел наружу, сейчас же, конечно, устроились у окон и щелок посмотреть, что будет.
А сэр Забияка опечалился отсутствию компании и принялся пить пиво в одиночестве. Выпив на скорую руку первые шесть кружек, он заказал столько же, чем вызвал у зрителей некий призрак уважения. Вот если странствующий невесть за какими пряниками рыцарь еще и вел бы себя хорошо, тогда его сочли бы почтенным существом. Но, как говорят мудрые хоббиты, на одном пиве репутации себе не сделаешь…
Вторые шесть кружек сэр Забияка пил медленно и раздумчиво, а зрители за окнами загибали пальцы: «Восьмая… девятая… Может, не так уж он и плох?».
На десятой кружке стало сэру Гонителю Коров совсем скучно, и он заговорил с самой пивной кружкой, глядя на ее опустевшее дно.
— Что за страна такая отвратительная, сударыня кружка! Все вокруг умеет разговаривать, от коровы и до кочерги, но никто доброго слова не скажет…
«Сударыня кружка» молчит.
— Вот и ты, моя милая, умела бы лопотать по-человечьи, верно, тоже сказала бы какую-нибудь гадость… Что, разве не так?
— А ты сам-то как думаешь, дурень? — отвечает ему Кружка.
У них, у кружек, нрав, как известно, дурной. Чего наслушаются, то и говорят.
Ну, сэр Забияка не стерпел такой обиды.
— Тут даже кружки хамят!
И грох госпожу Кружку об стол! Но та не раскололась, потому что крепкая и потому что Волшебник наложил на трактирные кружки Большое и Тайное Неразбивательное Заклятие из ста сорока четырех слов. Кружка, разумеется, тоже не смолчала:
— Каков молодчик! — завопила она на сэра Забияку. — А хоть одну кружку ты собственными руками сделал? Остолопам, вроде тебя, только бы железкой махать!
Пышущий гневом сэр Забияка выскочил из трактира, едва не позабыв свой драгоценный сундук. И по счету не заплатил, хотя почтенная Сванильда кричала ему вослед так громко, что некоторые медведи в Вековечном лесу на целую неделю лишились аппетита.
Много ль преступлений в Волшебной стране горше, чем не заплатить по счету в Барлимановом трактире? Совсем, по правде сказать, мало. Все платят Барлиману. Гномы — драгоценными камушками, Джайлс — медными денежками, эльфы — наливными яблочками, тролли — кулинарными штучками, хоббиты — сухими дровишками… А этот тип не заплатил! Вся Волшебная страна застыла в немом возмущении.

СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК СЛАВНЫЕ ХОББИТЫ ИЗБАВИЛИ ВОЛШЕБНУЮ СТРАНУ ОТ СЭРА ЗАБИЯКИ

Полдня отважные хоббиты совещались, но никак не могли придумать достойный способ избавления от сэра Забияки. Эланор унеслась в столицу, сказав, будто бы у нее срочные дела, а какие могут быть срочные дела, когда сэр Забияка у ворот? Сам же гоблиноподобный сэр Забияка опустошал хоббитьи сады-огороды и пугал их почтенных хозяев мечом. От такого плохого настроения даже мысль в голову не лезла мудрым хоббитским дядюшкам и тетушкам. Но вот прибыла к ним большая белая кошка из Кошачьего замка и намурлыкала хитрую кошачью уловку…
Отправились хоббитские старейшины на огород к Кэбиджу, где странствующий рыцарь дергал нежные огурчики без пупырышков, каковые огурчики водятся только в Хоббитоне, и ел эти самые огурчики прямо так, совершенно немытыми.
Почтенный хоббитан Старый Тук трижды громко откашлялся, прежде чем непочтительный сэр Забияка соизволил обернуться и обратить внимание на хоббитских послов.
— Неуважаемый сэр Грубиян! — храбро начал Старый Тук. — Вы нарушили покой Хоббитона, смертельно оскорбили корову Галадриэль, не заплатили по счету в трактире и без спросу лопаете немытые огурцы с огорода почтенного хоббита Кэбиджа…
Странствующий рыцарь к тому времени пригляделся к хоббитским старейшинам и ляпнул очередную гнусность:
— О! Гляди-ка… зайки в штанишках…
Старый Тук гневно бросил в лицо возмутительному сэру Забияке перчатку вызова. И попал в самый глаз, отчего оный Забияка принялся тереть глаз, горестно скривившись.
— Мы, славный народ хоббитов… э-э-э… не лишенный отваги… вызывает тебя… в смысле, вызываем тебя на древнее хоббитское состязание. Если победишь, будешь грабить наши огороды невозбранно, а если проиграешь, немедля уберешься из Волшебной страны восвояси!
— Грабить… как ты сказал, невысоклик? невозбранно? — я и так могу. Насчет уйти, надо еще подумать: по правде говоря, я не знаю, как отсюда уйти и все ли я здесь выгреб ценного, чтобы вот так взять и уйти… А вас, паршивцев ушастых, я в любом состязании побью, тут и меряться нечего.
— А вот и не побьешь! — вылезла тетушка Любелия. Всегда она вылезает!
— Побью!
— Ни за что не побьешь, — вылезла тетушка Белладонна. И эта не могла отстать от своей подруги Любелии!
— Не сомневайтесь, побью!
— Да где тебе побить нас! — вылезла тетушка Рози. Ох, эти женщины!
— Тут и спорить нечего, побью!
— Пойдемте, почтенные мои друзья, — обратился к соратникам Старый Тук, — ибо мы не добьемся толку от рыцаря, который столь труслив и робок. Конечно, он ни за что не решится…
— Так что там у вас за состязание, пыльные огородники?
Хоббиты выставили от себя Хэма и все состязание состоялось у него в доме. Ибо после того, как Эланор отбыла в столицу «по срочным делам», других виноватых в разгроме на Рябиновой поляне не осталось. Кроме того, Хэм — самый исполнительный и безотказный хоббит во всей стране. Кроме того, тетушка Любелия и тетушка Белладонна обвиняли его в ужасающем пьянстве, но эта история еще до конца непонятна, и говорить о ней нечего. Зато завсегдатаи Барлиманова трактира своими глазами видели, как Хэм трое суток подряд пил яблочный эль, слушал волшебные истории, сам их рассказывал и ушел на своих двоих после двести восемьдесят восьмой кружки. Разве такого хоббита можно обзывать пьяницей? Так вот, именно элестойкость почтенного Хэма и послужила главной причиной для того, чтобы именно он отстаивал дело хоббитов. Ибо традиционное хоббитское состязание состоит именно в том, кто выпьет больше кружек яблочного эля, не упав со скамьи. По правде говоря, Хэм, как полагают многие почтенные и благопристойные существа Волшебной страны, победил бы сэра Забияку безо всяких кошачьих подковырок Но с подковырками всегда вернее. Даже Волшебник говорит: «С подковырками магия выходит вдвое крепче, чем без подковырок».
Принялись они по очереди пить эль, сидя за дубовым столом, каковой дуб срублен был в окрестностях Большого Вуттона, он неговорящий, ибо за говорящий волшебностранский дуб эльфы бы запросто пошли войной на Хоббитон; хоббиты эльфов не боятся, но зачем такой шум? — короче говоря, дубовые доски хоббиты выменивали на расписные трубки и крепкий табачок. Пьют и пьют соревнующиеся стороны, еще даже настоящей крепости являть не начали… И тогда большая белая кошка скок на стол и давай тереться о сэра Забияку, да так ласково, что все, кто не знал о кошачьей подковырке, зашикали, мол, каково предательство! А сэр Забияка гладит кошку и приговаривает:
— Какая красавица! Хоть что-то у вас тут есть хорошего.
О драконьем серебре воровато странствующий по огородам рыцарь забыл. Конечно.
Большая белая кошка ласково ответствует:
— Милый мой рыцарь! Былау бы яу принцессой, тыу был бы моим возлюбленныммммррррр… — И голос у нее такой, и прищур, что любая принцесса иззавидуется.
— О! О! Какая славная кошка! Нигде я не видел такой славной, белой и пушистой кошки, — приговаривает сэр Забияка.
А большая белая кошка похаживает у него перед носом, спину выгибает, мурчит, жмурит глаза, игриво поводит хвостом, трется о Забиякины доспехи и нежно когтит стол.
— Мой рыцарь! Лучший в миреу рыцарь! Самый могу-у-у-учий, самый отвауауауажный…
Сэр Забияка хлоп кружку, хлоп другую, хлоп третью — и дынь набок. Заснул, как маленький хоббитенок после большой огородной прополки. Губами во сне причмокивает, как ребеночек… Будто бы не он гонялся за несчастной беззащитной коровой! Тут с него сняли меч с ножнами и другие опасные штуки, накрепко связали доброй хоббитской веревкой, прочней которой делали только темные маги в старину, да их и след простыл, а потом выволокли достранствовавшегося рыцаря прямо на улицу и уложили в грядках.
Подковырка же кошачья состояла как раз в том, чтобы усыпить громорыкающего сэра Забияку. Сам он опасался всяческих отравлений и усыплений, а потому хоббиты разрешили ему самому выбрать любой бочонок эля в любом доме, притом совершенно бесплатно, для состязания с Хэмом. Но лукавая кошка, пока ходила по столу и подмяукивала сэру Забияке, натрясла со своей шкуры ему прямо в кружки сонного порошка. Порошок состоял из маковой крошки и какой-то измельченной сушеной травки, ведомой только котам. Совсем чуть-чуть его понадобилось, чтобы злостномогучий сэр Забияка непробудно заснул.
Все хоббитские семьи по очереди тащили неподъемного сэра Забияку от дома почтенного Хэма до Вековечного леса, где, как известно всем жителям Волшебной страны, бродит Вековечная дыра. Старина Лис, а он знает тамошние дорожки как собственные когти, согласился проводить хоббитов с их поклажей до самой Дыры.
До места добрались уже к вечеру, потому что Хоббитон по всей Волшебной стране славится своими силачами, каковым силачам ничего не стоило быстро донести сэра Забияку. По поляне плавала большая дырища в рост какого-нибудь тролля, и в ней был виден тоже лес, но совсем другой, не волшебностранский, а вуттонский. Через эту самую Дыру хоббиты в строго обговоренные дни устраивают с фермерами из Большого Вуттона торг; тем не менее вуттонцы до сих пор, как говорят всяческие туда-путешественники, совсем не верят в Волшебную страну. Ну да. А хоббиты не верят в Большой Вуттон, хотя и любят о нем рассказывать хоббитятам в долгие зимние вечера.
Так вот, хотя никакого Большого Вуттона и нет, но предусмотрительные хоббиты все-таки решили не портить жизнь тамошним жителям. Они упросили фермера Джайлса написать на английском языке письмо для вуттонских фермеров, где говорилось вот что: «Это злодей и очень шумный тип. Если не хотите неприятностей, отнесите его, пока спит, подальше от своей деревни, так, чтобы он не нашел к вам дорогу. Ну а если он уже проснется, то что поделаешь». Письмо перевязали красивой тесемочкой для заметности и прикололи малой хоббитской булавкой прямо к камзолу на животе у сэра Забияки. Потом силачи из Хоббитона раскачали странствующего рыцаря и отпустили. Тело его шумно хряпнулось за пределами Волшебной страны. Надо думать, не проснулся.
А Вековечная дыра медленно уплыла совсем в другое место.
После этого беспримерного и достохвального подвига хоббиты устроили праздник на три дня, и Волшебник даже расщедрился на большой фейерверк прямо над Барлимановым трактиром. А король прислал письмо, написанное на пергаменте золотой краской, в котором почтенный хоббит Хэм и большая белая кошка названы «спасителями отечества». А еще там сказано обо всех хоббитах, какие они мужественные и могучие. Или что-то вроде того. Письмо хоббиты разрезали пополам. Клочок, где про Хэма, висит у него в доме, а клочок, где про всех хоббитов, висит в доме у Старого Тука. Большой белой кошке тоже хотели дать кусочек, но она поменяла эту честь на большущий шмат неговорящей не волшебностранской свинины. К корове Галадриэли вернулось молоко, а к медведям из Вековечного леса — аппетит. Многие спрашивают, куда девался сундук с драконьим серебром, но про это никому ничего не известно. Во всяком случае, вся Волшебная страна уверена, что почтенные хоббиты к его пропаже не имеют ни малейшего отношения. Ну вот. Такая была история с сэром Забиякой.
Нету сэра Забияки, и очень хорошо. Он тут никому не нужен. По правде говоря, Волшебная страна — это такое место, где ужасно не любят всяческих забияк. И когда он наконец устранствовал к Большому Вуттону, все местные жители вздохнули с облегчением. Чай, обратной дороги не найдет. Но иногда кое-кто из хоббитов начинает сомневаться: вот, мол, когда-нибудь забудут, что надо рассказывать гостям между притчей о том, как один незамысловатый художник тягал картошку, и байкой о том, как сборщик налогов никак не мог добраться до столицы, и лихо опять явится. Подобному унылому хоббиту с полным на то основанием отвечают. «Такое разве забудешь!».

2001 

Елена Хаецкая

ГУЛЯКИ СТАРЫХ ВРЕМЕН

© Е. Хаецкая, 2002  

Пьяницы старых добрых времен, 
Где вы, пьяницы старых времен? 

Краснорожие, вислобрюхие, 
Пили пиво, стучали кружками 
И икали, рыгали, хрюкали, 
И служанок звали подружками, — 

Пьяницы старых добрых времен, 
Где вы, пьяницы старых времен? 

Пухлым задом, обтянутым юбкою 
Кружевами по подолу вспененной, 
Семипудовою голубкою 
Опуститься бы на колени вам! 

Пьяницы старых добрых времен, 
Где вы, пьяницы старых времен? 

Пирожки маслянистой горкою, 
Мясо с кровью, пива бочонок… 
Что потом? Ваше пенье, нестройное, громкое 
Драки добрые, танцы с топотом… 

Пьяницы старых добрых времен, 
Где вы, пьяницы старых времен? 

Когда Дофью Грас написал это стихотворение, то многих оно повергло в самое настоящее недоумение. Среди своих товарищей (о них речь впереди) Дофью был известен как сочинитель почтенных застольных баллад — таких как «Горький пьяница рыжий Ганс», «Эй, привидение, сядем за стол» и бесконечная «Пивная кружка», которую исполняют обыкновенно под самый конец пиршества.
— Объясни, как это тебя угораздило представлять свою персону в виде «семипудовой голубки»! — сердито говорил Забияка Гиссен, самый суровый ценитель изящной словесности в округе.
Гиссен был лет восьмидесяти, тощ и чрезвычайно складчат; его нос и указательный палец, которым он тыкал в листок со стихами, скрючились, так сказать, в одной позе и выражали одинаковое неодобрение.
Дофью Грас, также очень немолодой господин, дородный, весьма румяный (при виде его на ум сама собою вскакивает яичница с ветчиной, пышная и брызжущая здоровьем, — до которой он был, кстати, большой охотник), вынул изо рта погасшую трубку, внимательно поковырял в ней мизинцем и с деланной рассеянностью принялся растолковывать:
— Поэт, минхер Гиссен, волен воображать себя кем угодно. Это называется «лирический герой».
— Но почему «голубкой»? — не унимался Гиссен.
— Мне доводилось сочинять от лица старого рыцаря ван Хорста — ничего, всем понравилось. А припев в этой песне, между прочим, поется его лошадью — об этом я никому не говорил! — и ничего, все исполняли да нахваливали.
Забияка Гиссен побледнел под загаром.
— Лошадью? — переспросил он.
Дофью расхохотался.
— А «Кружка»? — сказал он потом. — Ведь эта баллада написана от имени кружки, которая перечисляет всех славных пьяниц, когда-либо наполнявших ее добрым пивом…
«Кружка», к слову сказать, была настоящим шедевром Дофью Граса. И дело даже не в том, что полностью она состояла из восемнадцати куплетов, по восьми строчек в каждом. Каждый куплет заключал в себе сжатое описание жизни, подвигов (а иногда и смерти) знаменитейших ценителей дивного хмельного напитка. Наилучшего в «Кружке» было то, что она неизменно вызывала в исполнителях дух здоровой соревновательности. Как только что упоминалось, к этой балладе приступали только после того, как все прочие бывали спеты, а большая часть бутылей и кувшинов опустевала. Требовалось не забыть ни одного куплета (что само по себе превращалось в вид спорта). Время от времени поющие замолкали, вглядываясь друг в друга блестящими от волнения глазами, а потом кто-нибудь вспоминал очередное прославленное имя и затягивал снова; прочие с облегчением и радостью дружно подхватывали. И все равно восемнадцатый куплет часто оставался неспетым. Замечательно, что автор «Кружки» помнил ее, кажется, хуже всех. Словом, «Кружка» составляла славу Дофью Граса как стихотворца.
И раз уж речь зашла об этой балладе, стоит обратиться к Анналам Общества и извлечь оттуда подходящую к делу историю. Так всегда поступают Старые Пьяницы, и мы не видим причины, почему нам следует действовать иным образом.
На последнем заседании Общества как раз зашла речь об одном из самых знаменитых персонажей «Кружки» — рыжем Гансе, том самом, которому посвящена также отдельная большая баллада — также сочинение минхера Дофью.
Начал Густав Таверминне, весьма уважаемый член сообщества и один из самых давних.
— Знаете ли вы, господа, что баллада «Горький пьяница рыжий Ганс» основана на истинно бывшем событии? — так заговорил он, когда «Кружка» была допета до конца, но расходиться еще не хотелось.
Тут все загалдели, каждый на свой лад, поскольку любой уважающий себя выпивоха знал множество событий из жизни рыжего Ганса — и все они были совершенно истинными. Однако не так-то просто оказалось смутить устава Таверминне, недаром он держал галантерейную лавку, где желающий мог приобрести что угодно, от вышивальной иглы до портянок томского покроя.
— Да, милостивые мои государи, на истинном — да не так, как это принято думать, а с вывертом и, если можно так сказать, с подковыркою, — продолжал Таверминне. — И хоть баллада от этого не утрачивает ни малой толики своей благоуханной поэтичности, а все же не все в ней трактуется под правильным углом зрения.
И, говоря все это, он чуть склонил набок маленькую сухую старческую голову, как бы демонстрируя надлежащий угол зрения. Голова у Густава Таверминне была примечательна сплюснутостью. По правде сказать, она была почти совершенно плоской, как коробочка с липкими разноцветными леденцами, столь популярными среди детворы.

РАССКАЗ О ГОРЬКОМ ГАНСЕ

Горький Ганс — под таким именем вошел в местные предания этот знаменитый выпивоха былых времен — жил приблизительно за сто лет до описываемой достопамятной беседы. Был это тогда совсем молодой человек, мало чем примечательный — разве что волосами цвета свежеоструганной морковки; трудился он — не слишком, впрочем, усердно — на огороде своей матушки, пока та не умерла и не оставила бедного Ганса совершенно без призора.
Здесь требуется заметить, что восемнадцатилетние молодые люди, даже и с морковными волосами, недолго бывают без женского пригляда. Ганс, разумеется, не стал исключением из этого правила. Огород его очень быстро зарос замечательнейшим бурьяном — как раз кстати, чтобы целоваться с одной застенчивой девицей по имени Дагмар.
Об этой Дагмар старые люди помнили, что она была крепкая, как яблоко, и такая же румяная; косы у нее были толстые и жесткие, так и топорщились на голове, завязанные лентами с модными тогда бархатными фигурками кошек и мышек. Фигурки свисали с кос на ниточках и вели в волосах Дагмар бесконечную охоту.
Избранница Ганса совершенно ему подходила, поскольку, кроме привлекательной наружности, обладала полезной для счастливого брака особенностью: нравом она совершенно была подобна будущему супругу, то есть склонялась более всего к лени, мечтательности и тягучим беседам ни о чем — как, например, ясным летним деньком, когда чуть за полдень и по небу начинают неспешно перемещаться облачка. Тут самое время, улегшись среди распаренных бурьянов и глядя в небо, гадать, какие фигуры этими облаками представляются. И всякий раз, когда Ганс и Дагмар думали об облаках одинаково, их охватывало ни с чем не сравнимое ликование, и они тут же, не сходя с места, целовались.
Подобному времяпрепровождению мешало только одно обстоятельство — и Ганс, и Дагмар были очень бедны. Поэтому они мечтали также и о том, чтобы как-нибудь разбогатеть, только ничего у них не получалось.
В разговорах да поцелуях провели они все лето, а ближе к осени Ганса вдруг обуял хозяйственный дух, и он повадился ходить в лес — собирать на зиму грибы и ягоды. Принес он ровнехонько две корзины, где грибы и ягоды лежали вперемешку, да еще с шишками и сухой берестой. Дагмар взялась было разбирать, но ягоды как-то сами собою незаметно съелись, а грибы, высушенные на палочках, почти совсем исчезли — такие черные и сморщенные они сделались.
На третий раз Ганс решил набрать всего побольше — чтобы и Дагмар полакомилась, и на долгую зиму хватило — и для того забрел очень далеко.
Медленно надвигался вечер; вдруг поднялся из земли густой туман, и вскоре Ганс погрузился как бы в молоко; а затем к привычному лесному запаху подметалась горечь. Поначалу Ганс не вполне понимал, что это такое, но вот ноги вынесли его на обширную поляну, где хватило места, чтобы ветер разогнался и поприжимал туман к лесной стене. И вот там, на краю леса, увидел Ганс белые клочья и черные стволы, и выползающих из земли извивающихся оранжевых змей. Они обвивали стволы и уползали под корни, а потом снова приподнимались, как будто танцевали. Горечь сделалась совсем невыносимой — из глаз Ганса потекли кусачие слезы, а в горле поселился толстый колючий шар. Поглядел-поглядел Ганс на черные стволы и желтых змей, а потом вздохнул и упал на землю. Корзина укатилась куда-то, неодолимый сон сморил Ганса.
А пробудился он — ничего вокруг себя не узнал. Стоял день — парчовый осенний день. В ледяном, совершенно прозрачном воздухе так хорошо видно было каждый лист на дереве, каждого сонного жучка в траве. Повернув голову, увидел Ганс женские босые ножки. Это были очень белые, хорошенькие ножки, которые шевелили пальцами, словно бы гримасничая. Чуть выше пальцев обнаружился подол бледно-желтого платья, расшитый стеклянными бусинами. Затем что-то негромко затрещало — тр-р! тр-р! — и подол вместе с ножками медленно взмыл вверх.
Тут уж Ганс приподнялся на локте — чтобы получше рассмотреть происходящее.
— А! — закричали сверху. — Очнулся, очнулся!
И, шурша широкими бархатно-коричневыми крыльями, рядом с Гансом опустилась фея. С крыльев на Ганса строго взирали круглые желтые немигающие глаза. Ганс так и замер в холодной траве, но тут на него упала копна душистых, пахнущих листвой волос. Сверху эти волосы были покрыты сверкающими паутинками — каждая тонкая нить ловила солнце и отвечала переливами радуги или чистейшим серебром. Затем показалась рука, и из-под волос вынырнуло женское лицо, молочно-белое, с пухлыми губами. Такими губами хорошо пить березовый сок прямо из ствола или слизывать с них капельки меда. Длинные волоски бровей были украшены крошечными заколочками в форме бабочек — не менее десятка на каждой брови.
— Ох! — только и вымолвил Ганс и снова без сил повалился на траву.
Фея пощекотала ему нос длинной травинкой.
— А ну-ка, — велела она, — рассказывай мне что-нибудь интересное.
— Э-э… — замычал Ганс в некоторой тревоге. — А кто ты?
Крылья шумно развернулись. Теперь глазки смотрели еще строже. Ганс разглядел синий зрачок.
— Меня зовут Изабур, — сказала фея.
— Меня — Ганс, — представился Ганс и тотчас поспешно добавил: — А мою невесту — Дагмар.
— Как интересно, — проговорила фея, укладываясь на траву рядом с Гансом. Ее крылья, наполовину сложенные, трепетали, то открываясь пошире, то почти смыкаясь. Волосы феи рассыпались по земле. В вырезе платья, за тонкими стеклянными бусами, видна была маленькая грудь, и это сильно смущало Ганса.
— У меня была подруга по имени Дагмар, — сказала фея задумчиво.
— А что с ней стало? — испугался Ганс.
— Полюбила одного человека и улетела к нему. А ты что подумал?
— Не знаю, — пробормотал Ганс. — Я всегда пугаюсь, когда говорят: «У меня была». Вот у меня была добрая матушка — она умерла.
Фея на мгновение полностью раскрыла крылья, а потом сжала их.
— Как тебя угораздило попасть в пожар? — спросила она.
— Это был пожар? — удивился Ганс.
Фея чуть повернула голову и с любопытством посмотрела на него.
— А ты что подумал?
— Я не подумал… — Ганс покраснел. — Мне показалось, что это красиво…
— Ты чуть не сгорел, — упрекнула его Изабур.
— Ужас. — Ганс закрыл лицо руками. — Ты спасла меня!
— Да. — Изабур вытянула вперед руки, взяла в каждую горсть по пучку травы и сладко потянулась, выгнув спину.
Ганс восхищенно смотрел на нее.
— Скажи мне, Ганс, что бы ты хотел больше всего на свете? — спросила Изабур сонно.
И так как этот разговор был таким же медленным и тягучим, как все его беседы с Дагмар, и мысли точно так же с одинаковой важностью плавали вокруг самых серьезных на свете вещей и вокруг самых больших пустяков, то Ганс ощутил себя, так сказать, в знакомых водах и ответил фее Изабур так, как ответил бы своей любезной Дагмар:
— Я бы хотел жить в достатке, не работая, и чтобы со мной была моя любимая, а людям от меня была бы радость — мне же от них уважение, хотя бы маленькое.
— Это можно устроить, — сказала Изабур, поразмыслив немного над услышанным. Она подвинулась чуть ближе, и вдруг ее ослепительное лицо с диковатыми глазами и бабочками на бровях оказалось совсем близко. — Поцелуй меня, — проговорили медовые губы.

Ганс вернулся домой из леса на третий день после того, как расстался с Дагмар. Был он страшно голоден, весь в копоти, одежда оборвалась, корзина потерялась, сам еле жив. Вся деревня вышла на это поглядеть. Тут уж и Дагмар не стала больше таиться — скатилась по ступеням и бросилась ему навстречу, роняя башмаки и заранее раскидывая для объятий руки. Ганс сперва остановился, а потом качнулся, как надломленный, и тоже побежал. Так они посреди дороги и обнялись, а спустя два дня поженились и перебрались жить в маленький Гансов домик.
Поначалу они — что никого не удивляло — перебивались с хлеба на квас; но затем Ганс открыл пивную торговлю. В подробности он не входил, так что совет местных сплетников всю историю нежданного обогащения рыжего парня сочинил, можно сказать, за него: мол, помер какой-то родственник и оставил деньги… или даже целую пивоварню. Называли разные города и поселки, где эта пивоварня якобы находится. На самом деле никто ничего толком не знал.
А пиво Ганс продавал знатное. И не в том было дело, что оно густое или легкое, сладкое или с горчинкой; а в том, что оно всегда оказывалось по погоде, по времени года и даже по настроению, и уж если взял у Ганса кувшин-другой, то можно не сомневаться: этим пивом не поперхнешься, в горле оно комом не застрянет, голова от него не разболится, а настроение только улучшится.
Торговала по преимуществу Дагмар, в белом крахмальном чепце с множеством торчащих во все стороны острых углов, вся в бантах и искусственных цветах. От брака с Гансом стала Дагмар еще румяней; ее щеки блестели, словно отполированные масляной тряпочкой, и выглядели они крепче каменных шариков; глаза весело смотрели навстречу любому приходящему, а в ее косах теперь играли не самодельные кошки и мышки, но купленные в городе леопарды и зебры из самого настоящего плюша.
С тех пор, кстати, начали примечать различные странности, то и дело происходившие там, где появлялся Ганс. Так, однажды стадо коров полегло на лугу, как мертвое. Это было замечено девицей, которая отправилась на реку полоскать белье. Сперва слова девицы на веру не приняли, поскольку от нее разило пивом; что до белья в ее корзине, то оно выглядело так, словно его окунали в бочку с этим хмельным напитком. Однако насчет коров решили все-таки проверить и действительно обнаружили их лежащими. Издалека они казались большими валунами, выпавшими из великаньей корзины, — рыжими, белыми, черными и пятнистыми.
Пастуха разбудили, когда веревка была уже прилажена к прочной ветке старого дуба. Напрасно бедный парень орал и брыкался — его успокоили ударом кулака в висок, после чего отнесли на место и просунули в петлю. И тут одна из коров зашевелилась, подняла морду и испустила протяжное мычание. Пастуха из петли вынули и бросили под деревом приходить в себя, а сами побежали к стаду.
И что же? Все коровы источали пивной перегар и плохо соображали, что происходит; молоко пришлось сдоить и вылить подальше от дома, поскольку то, чем доились в тот день коровы, не пришлось бы по вкусу даже хмельной лесане, что спит под грибницей пьяных грибов.
Случай этот заставил Ганса крепко призадуматься — и с тех пор он никогда больше не купался там, куда водят на водопой местное стадо.
Избегал он и целовать Дагмар в губы, когда она носила или кормила детей, — а детей у Ганса и Дагмар родилось великое множество. Любая жидкость, к которой прикасался Ганс, превращалась в пиво — таков был подарок милой феи Изабур. Пивное это процветание длилось долго-долго, и, говорят, старший сын Горького Ганса унаследовал это чудесное свойство.

— А почему, в таком случае, Ганса называли горьким? — осведомился Забияка Гиссен. — Вас послушать, уважаемый минхер Таверминне, так все в жизни этого Ганса обстояло просто замечательно!
— Именно так, — подтвердил Густав Таверминне. — «Горький Ганс» — это сорт пива, который начал продавать его сын, тот самый — наследник. А самого Ганса его супруга Дагмар называла Сладким…
Разумеется, многие усомнились в правдивости этой истории и пожелали рассказать собственную версию; однако сейчас совершенно нет времени передавать их все.
Можно добавить также, что пиво «Горький Ганс» принадлежало к числу наиболее уважаемых нынешним Председателем Общества Старых Пьяниц напитков.
Другими его достоинствами были: умение с закрытыми глазами распознавать любой из местных сортов пива и чрезвычайно плохая память, так что одной и той же шуткой можно было смешить Дофью Граса до десятка раз — и только в одиннадцатый он принимался мелко моргать глазами, недоуменно прислушиваясь к своим ощущениям, прежде чем сказать: «Кажется, я слышал что-то такое… А она его уполовником, да?».
Занимался Дофью Грас промыслом пушного зверя, а жительствовал в трех домах от таверны «Придорожный Кит», владельцу которой приходился троюродным братом (а его дочери — крестным отцом; ведь известно, что и феи, и эльфы могут становиться крестными; отчего же не быть стихотворцу и пьянице?).
Таков был Дофью Грас — Председатель великого тайного Общества пьяниц древлего благочестия, избранный на этот пост после кончины Кристофера Гиссена. Забияке Гиссену этот Кристофер приходился дядей, и Забияка сильно надеялся на то, что уважение к покойному Председателю обратит сердца сотоварищей в сторону родственного тому кандидата; но этого не случилось. Однако же Забияка считал себя, пусть неофициально, хранителем традиций и, так сказать, их цензором и потому придирчиво исследовал всякое новшество, допускаемое беспечным Дофью.
Беседа их проходила в «Придорожном Ките» в поистине хрустальный час: было раннее утро — это что касается времени суток; что же до времени года, то осень только-только поставила на порог свою полную ножку в пестрой атласной туфельке. В далеких лесах, где никто не бывал, феи собирались стайками, готовясь к перелету в более теплые края, а из непроходимых чащоб и душегубных болот выбирались к людскому жилью странные существа, принося с собою для обмена мед, дичину, бочонки мятой гонобобели с пряностями, мешки древесной капусты и резаный кусковой кисель с Молочного ручья, где никогда не ступала нога человека.
В «Ките» было тихо и почти безлюдно. Говоря «почти» мы имеем в виду одно небольшое исключение. Оно представляло собою молодого человека — такого, по правде сказать, молодого и тощего, что его здесь, можно считать, и не было. Он самым невинным образом спал на полу возле каминной решетки, где ненастным вечером будут исходить паром многочисленные плащи и сапоги, а сегодня торчал забытый кем-то одинокий башмак, совершенно рыжий и с одного боку обгрызанный собакою. Длинное, сходное с тростью тело молодого человека было плотно обернуто плащом. С одного края этого рулета высовывались босые ступни, а с другого — преимущественно нос и клок светлых волос.
— Кто этот франт? — кивнул в его сторону Забияка Гиссен.
— В первый раз вижу, — отозвался Дофью. Он чуть пошевелил бровями, пробуя: получится ли в этот раз сдвинуть их, нахмурясь. Но этому намерению, как и всегда, помешала толстая складка на мясистом лбу. Дофью вздохнул. До пробуждения Алисы — так звали его крестницу — оставалось еще по меньшей мере полчаса, ибо эта достойная девушка поднималась вместе с солнцем, а солнце осенью встает несколько позднее, нежели делает это летом. Поэтому собеседникам предстояло томиться голодом не менее пятидесяти минут, пока наконец Алиса подаст им первую яичницу с беконом.
Разговоры, впрочем, заняли их достаточно, чтобы они почти позабыли о голоде. Речь шла о предстоящей сессии общества, к которому оба принадлежали вот уже пятнадцать лет, а может быть, и поболее.
Это общество было засекречено и окружено тайнами — и все ради того, чтобы исключить даже самую вероятность появления среди его членов всех недостойных разновидностей пьяниц. Тех, например, кто топит в вине неудачи, горе или собственную никчемность (известно, что никчемность, будучи опущена в вино, растворяется в нем, а затем, поглощенная вместе с выпивкой, принимает новые, зачастую опасные формы). Или таких, кто пьет от скуки. Злых драчунов, которые с помощью стакана желают укрепить свою злость, набраться храбрости и сокрушить пару мебелей, а то и чью-нибудь голову. Нудных резонеров, кои после второго стаканчика открывают общеобязательный университет под вывеской «Искусство жить, как я это понимаю». Нет среди таковых тонких знатоков пива и душевной, поучительной беседы, и потому следует всеми мерами таить от них место и время встречи всех истинных ревнителей доброй выпивки.
Почти семь лет таким местом служил охотничий домик барона Модеста фон Эреншельда. Барон Модест был, наверное, самым беспечным из всех людей, со времен Авессалома когда-либо обладавших охотничьими домиками. Он и понятия не имел об этих сборищах, а если б даже и имел, то не слишком бы этим озаботился, поскольку проводил беспечальные дни своей жизни в развлекательных и поучительных путешествиях. По самым точным сведениям, он пускался в дорогу не иначе как в сопровождении своры собак, большого количества лошадей, парикмахеров для всех двуногих и четвероногих, шести лекарей разнообразных профилей и квалификаций, десятка ученых мужей, занятиям которых барон покровительствовал, и самых различных прислужников, из коих наиболее оплачиваемой была должность штатного развлекателя. Немало таковых, повешенных на придорожных платанах, видели там, где пролегал путь Эреншельда. К одежде их всегда были заботливо подколоты листки с копией контракта найма на работу, где нарочно оговаривались все сопряженные с нею риски, так что никто никогда не считал барона Модеста тираном или, хуже того, преступником; напротив того, он слыл добродушным малым, меценатом и фантазером.
Однако годы шли, и в описываемую нами благословенную осеннюю пору старый Эреншельд внезапно умер, оставив после себя значительное наследство, некоторое количество безутешных преданных слуг и никем не учтенных побочных отпрысков, часть из которых получала где-то образование, а часть — влачила вполне крестьянскую жизнь и лишь в минуты особой экзальтации намекала окружающим на некую тайну своего происхождения. Тучных тельцов эта тайна, впрочем, не приносила.
Единственным наследником Эреншельда сделался его племянник, сын сестры, по слухам — чрезвычайно ухватистый и реалистический человек, который не только любил деньги, но и умел их делать.
Сейчас он надвигался из столицы со сворой своих землемеров, управляющих, учетчиков, крючкотворов и советников. Охотничьему домику, а вкупе с ним и обществу старых пьяниц, грозила, таким образом, большая опасность.
И вот эту-то опасность и обсуждали Председатель этого почтенного общества и многоумный Забияка, выискивая разные ходы и выходы из приближающейся ситуации. Они разговаривали вполголоса; но молодой человек, лежавший у очага, как оказалось, превосходно их слышал, потому что совершенно неожиданно он произнес:
— А почему бы вам не принять его в почетные члены? Аристократам льстит внимание.
Оба старика так и подскочили и в ужасе поглядели на незнакомца, столь внезапно подавшего признаки жизни.
Забияка спросил:
— Ты давно не спишь?
Молодой человек выпутался из плаща, сел и признался:
— Да уж порядком…
— Ну так иди к нам, — предложил Дофью Грас. — Ты, братец мой, вообще-то неприлично молод, чтобы давать нам советы.
Молодой человек вытащил из-за пазухи сверточек, развернул его и извлек из мягкой тряпицы трубку. Делал он это как бы между делом, мало интересуясь в этот момент окружающими; на самом же деле в этом заключался определенный умысел, поскольку мало кто из бывалых людей не узнал бы работу лучшего в здешних краях трубочника Янника Мохнатой Плеши.
Как известно, нет ничего слаще, чем вволю посплетничать; поэтому и наше повествование то и дело перебивается различными, в сущности бесполезными, сведениями. Взять, к примеру, этого самого Янника. Плешь у него действительно была мохнатой, то есть поросшей бледным зеленоватым мохом, — иные отчаянные женщины уверяли (шепотом), что на ощупь эта плешь совсем как старая плюшевая игрушка.
Янник произошел от союза болотного тролля и беспечной ягодницы Катрины. Об этом рассказывают вполне достоверно и даже показывают украдкой Катрину — почтенную, очень старую женщину, окруженную множеством вполне человечьих правнуков.
Случилось так, что болотный тролль загрустил, поскольку непременно желал завести детей. Красть в деревне не хотелось — желательно, чтобы бедокурила в доме родная плоть и кровь. И вот забрела на болота беспечная ягодница Катрина. Тут-то и похитил ее тролль.
Для начала он напугал ее так, что она потеряла сознание, а затем напоил одурманивающими травами. В полусне прожила она на болоте чуть менее года; когда же ребенок наконец родился, тролль снабдил Катрину богатым приданым и вынес на дорогу, ведущую в город, а сам преспокойно ушел.
Случившееся Катрина помнила очень плохо и никогда не горевала о тролленке, зато приданым распорядилась весьма здраво. Янник же вырос сущим уродом, как по людским меркам, так и по тролльским, и оттого предпочитал уединение.
Лишь очень немногим удавалось снискать его дружбу и доверие, а уж заполучить трубку Янниковой работы — это, господа мои, говорило о человеке очень и очень многое! Поэтому Дофью Грас, ни слова не произнеся, вынул из кармана собственную трубку — старшую сестру той, что продемонстрировал незнакомый парень, — и положил ее на стол.
Юноша не спеша достал мешочек с табачком, и Грасу предложено было угоститься.
Ах-ах, знатным оказался также и табачок, и вскоре кольца дыма, сплетаясь восьмерками и как бы кривляясь на легком сквознячке, поплыли над столом и макушкой Гиссена, исчезая в конце концов возле арочного проема, за которым располагался вход в таверну.
Дофью Грас думал о том, что незнакомый юноша отменно учтив и умеет себя держать; а также и о том, что солнечный луч уже ощупывает ставни, проникая в щели и норовя взломать преграду, а стало быть, и Алиса уже поднялась и повязывает фартук, и ветчина, извлеченная из погреба, истекает напрасными слезами.
Вскоре Алиса действительно спустилась по ступеням, приветливо махнула обоим старикам и молодому человеку и скрылась в кухне. С утра ее чепец и одна щека были несколько примяты, но когда она выступила из кухни с огнедышащей яичницей, как бы пронзенной множеством длинных тонких розовых ломтиков, то и щеки, и чепец, и фартук хозяйки чудесным образом разгладились и радовали глаз: первые — румянцем, вторые — белизной, разве чуть-чуть сдобренной веселыми золотыми брызгами масла. Словом, все вокруг в этот час сверкало, шкворчало и бурчало.
Алиса поцеловала Дофью в мясистый лоб, Гиссена в запавший висок, а незнакомого парня — прямо в губы, назвав при этом Зимородком, после чего ушла опять в кухню — варить кофе.
— Зимородок? — переспросил Гиссен, с подозрением щурясь. — Это тебя так зовут?
Молодой человек усердно покивал, не переставая поглощать свой кус яичницы.
— Хо-хо! — молвил Дофью Грас. — Знатно готовит наша Алиса.
— Смотри, чтоб она не пронюхала как-нибудь про «семипудовую голубку», — предупредил Забияка Гиссен.
Грас изумился.
— А при чем тут Алиса?
— Женщины, — жуя, ответил Гиссен, — мнительны.
— Это точно, — подтвердил и Зимородок.
Яичница закончилась, по обыкновению всех представительниц своего коварного желтого племени, очень быстро, и трое сотрапезников погрузились в волнительное ожидание вчерашнего пирога с кофе.
И вот, слово за слово, стала сплетаться у них беседа; каждый извлек из закромов то, чем был богат; и когда уж и кофе, и разогретый пирог с корочкой отошли в область преданий, готов был отменный план, как сбить молодого Эреншельда с истинного пути, чтобы никогда не найти ему охотничьего домика в своих лесных угодьях. А коли заговор вполне созрел, то и нам больше нечего делать в таверне «Придорожный Кит», поскольку ничего любопытного там больше в тот день не происходило.
А вот недели две спустя заглянуть туда не мешало. Давно уже не видели здешние края такого наплыва темного сукна, удушливых воротничков и серых физиономий с пуговичными глазами, совершенно плоскими. Такие глаза хорошо приспособлены к разглядыванию денег, счетов, лицензий, схем застройки, завещаний и иных предметов, не обладающих профилем; что до захолустных уголков, подобных тому, где царил «Кит», то там преобладали предметы округлые и выпуклые, и оттого трудно даже предположить, какими предстали в то утро молодому Эреншельду достойная хозяйка Алиса, ее пухлые пироги и пузатые пивные кружки. Во всяком случае, покинув экипаж и ступив на дорожку, ведущую к таверне, Эреншельд прищурился и молвил: «Гм».
Молодой Эреншельд был лет сорока, с острым аккуратным носиком и странно отвисшими щечками на худом лице. Они свисали с костлявой челюсти, как два пустых мешочка, жаждущих наполнения, что придавало их обладателю — невзирая на хорошо пошитую одежду из качественного сукна, с восемью жемчужными пуговицами на каждом манжете — вид если не голодный, то, во всяком случае, алчущий.
Он поднялся по трем ступенькам, сморщившись, как от кислого, когда они заскрипели, занял кресло возле камина и поднял в воздух длинный палец, призывая хозяйкино внимание. Алиса тотчас приблизилась и не без изумления получила заказ на рагу из тушеной капусты брокколи и каменной маркрови.
— Брокколи? — переспросила она, хмурясь, отчего ее милое личико, которое так славно выглядывает поверх горки румяных пирожков, сделалось старообразным. — Это такие маленькие зеленые катышки?
Эреншельд медленно и важно опустил голову, что обозначало утвердительный кивок Алиса таким образом была сразу и озадачена, и поставлена на надлежащее место.
Свита нового барона закусывала чем придется — со всеми этими землемерами хозяйка решила не церемониться и вывалила им на блюдо черствых булочек (иные оказались даже понадкусаны), холодной говядины с жилками и ноздреватым жиром и слипшейся фасоли. Все это они ковыряли ножами и вилками, тоскуя, пока Эреншельд величаво дожидался своего овощного рагу.
Из других посетителей в «Ките» имелся только Зимородок Он весело поглощал пирог с капустой, запивая его большими количествами темного осеннего пива, а до приезжих господ ему и дела не было. И до чего же бывалый вид был у Зимородка этим утром! Одни только сапоги из мягкой оленьей кожи чего стоили! Они вздымались выше колена, обладали шнуровкой — что там корсаж жеманницы Анны-Сванны из модного романа «Ухищрения Анны-Сванны»! — и страшными разбойничьими раструбами. А куртка, вышитая по подолу и вокруг ворота специальным болотным узором, где в переплетении нитей виднеются бородатые рожи с выпученными глазами и лоси, что сшиблись и перепутались рогами, и рыбы, у которых из жабер вырастают длинные ветвистые растения с шипами и кусачими листьями! А волчий клык на сыромятном ремешке, что болтается на шее вкупе с пучком переливающихся перьев и хвостиком пушного зверька! Словом, каждый квадратный дюйм Зимородка оповещал нечаянного зрителя о том, что перед ним — искуснейший следопыт, какого только возможно встретить на окраинах цивилизованного мира.
И потому нечего удивляться тому, что Эреншельд, расправившись с брокколи и каменной маркровкой, поглядел в сторону Зимородка и поднял палец. Зимородок в ответ поднял брови и приложился к своей кружке. Эреншельд продолжил безмолвный диалог и чуть согнул палец, подтверждая свое намерение видеть Зимородка подле себя. Следопыт как бы нехотя поднялся, забрав с собою пиво в кувшине, и перешел к камину.
— Приятное утро, — молвил Зимородок.
Это замечание поставило Эреншельда в тупик. Он поморгал несколько раз, а затем неподвижным взором уставился в стену — как раз туда, где копоть от факела оставила пятно, напоминающее голую женщину.
— Я к тому, что погодка дивная, — пояснил Зимородок.
— Э… — выговорил Эреншельд. — Вы, сударь мой, должно быть, из местных?
— Я-то? — переспросил Зимородок и поковырял в ухе мизинцем. — Я из разных мест. А что?
— И почем вы берете? — поинтересовался Эреншельд.
— Смотря по работе, — ответил Зимородок — Скажем, извести тролля-детоеда — одна цена, а набить мяса бегепотама — совершенно другая. Смотря по степени риска, затратам времени — понимаете?
Эреншельд поморщился, как будто все эти речи доставляли ему неудобство.
— Мне требуется консультант, — выговорил он наконец, немного неуверенно, как будто и сам не до конца понимал, что именно ему нужно.
— Ну… — протянул Зимородок — За консультации я беру по три гульдена в день.
Эреншельд так и подскочил, тряхнув щечками-мешочками.
— Что это за расценки! — вскричал он. — Да вы сами, как я погляжу, людоед!
— Объясню, — произнес Зимородок невозмутимо. — Консультация занимает у меня почти все время. Ни тебе пива попить, ни поразмыслить о важных вещах. Никакого досуга. Только консультируй да консультируй. Да и работа умственная, а за умственность цена выше.
— Справедливо, — нехотя согласился Эреншельд.
— Но уж зато я полностью ваш, — добавил Зимородок и повернулся чуть боком, чтобы Эреншельду лучше были видны волчий коготь и вышивка с рожами.
— Вы приняты, — решил Эреншельд.
Зимородок набил трубочку и склонил голову набок, показывая, что слушает. От Эреншельда он узнал, естественно, только то, что и без того было ему хорошо известно: о наследстве, необходимости учета новых богатств и дальнейшего их использования (Эреншельд предполагал построить фабрику — в зависимости от обнаруженных ресурсов). Наследник барона Модеста был неприятно удивлен тем обстоятельством, что обжитые земли заканчиваются, собственно, «Придорожным Китом» и дорога, дотоле ровная и наезженная, здесь обрывается, а далее простираются леса и болота, населенные зверьем и всякой нечистью.
Впрочем, Зимородок уверял, что при наличии толкового и опытного консультанта вполне возможно обследовать значительный участок лесного массива без всякой опасности для себя.
Договор скрепили рукопожатием, после чего Эреншельд удалился отдавать распоряжение свите и собирать дорожный несессер, куда были сложены желудочные пилюли, счетные приспособления, тетрадь учета и носовые платки. Зимородок запасся у доброй Алисы связкой вяленой говядины и фляжкой яблочного сидра. Алиса позволила поцеловать себя в румяную щеку, покрытую легоньким белым пушком, и тут появился Эреншельд, кислый, но вполне готовый к путешествию.
Выступили немедленно и почти сразу погрузились в лесную чащу.
Осень в ту пору наливалась красками. Листья как будто потяжелели, взяв на себя бремя яркого цвета, и держались на ветках уже не столь уверенно, но все же пока не поддавались. Мох под ногами пружинил, а по кочкам расстелились сети, затканные зеленобокой клюквой.
Эреншельд, надо отдать ему должное, шагал легко, не отставал и не жаловался. Время от времени промокал каплю, возникавшую на острие носа, да зорко оглядывал плоскими глазами кочки, словно подсчитывал количество имеющихся в наличии клюквин. В разговоры он пока что не вступал, и видно было, что странные красоты окружающего производят на него невеликое впечатление. Несколько раз чуть в стороне от тропинки в болоте вздувался пузырь, и в мутноватом полупрозрачном куполе показывалась недовольная физиономия тутошки — в реденькой розоватой шерсти, с выпученными белесыми глазами. Тонкие ручки липли к внутренней стороне пузыря, а когда он вертелся, то сзади хорошо были видны мокрые, смятые мушиные крылья. Эреншельд только раз глянул в ту сторону, но ни о чем не спросил.
Зимородок поводил его по лесу до вечера и устроил привал на Грибной кочке — сравнительно сухой поляне, которая несколько возвышалась над общим уровнем болота. Говорили, будто на самом деле никакая это не кочка, а спина (иные поправляли — мягкие части) старой лесани, которая в свое время так напилась пива, что упала носом в болото и в таком положении крепко заснула. Звали лесаню не то Таита, не то Саливата, а может, одновременно обоими именами; из всей ее внешности наиболее примечательным считался нос. Собственно, нос-то и подвел: пока она спала, он пророс и сделался корнем большой грибницы. Грибы Саливаты, напоенные пивными парами, служили для приготовления особого хмельного напитка. Кроме того, пьяными испарениями полны были пузыри, что вздувались в топях окрест Грибной кочки, так что тутошки вылетали из них совершенно нетрезвые и выделывали в воздухе различные фортеля, отчего нередко падали обратно в топь — и, случалось, погибали.
Обо всем этом Зимородок собрался было рассказать Эреншельду, но тот опередил следопыта. Пока Зимородок разводил костер и водружал над огнем котелок, новый барон вынул из своего несессера счетное приспособление, хитро перевязал на нем несколько узелков, отметив их белым шариком, надетым на ту же нитку; после чего молвил:
— Ну что ж, можно считать, что первый день ревизии прошел успешно. Я доволен. Богатый торф. Возможно, залежи железной руды.
Зимородок задумчиво глядел в огонь, а мысли так и скакали в его голове, иные ощутимо бились о крышку черепа. По-своему Эреншельд был достоин уважения: он явно обладал бесстрашием и в точности знал, что именно ему требуется. Сбить такого человека с пути будет труднее, чем представлялось вначале.
Перед тем как улечься спать на лапнике, который настелил заботливый Зимородок, барон объявил, что решительно всем доволен, и выдал своему консультанту три гульдена.
Ночью было холодно; продрог даже Зимородок, хоть и просидел у костра в тяжких раздумьях. Что до Эреншельда, то утром он имел измятый вид и, едва открыл глаза, как принялся отчаянно чихать и кашлять.
— Да вы простужены, барон! — воскликнул Зимородок. По правде сказать, следопыта глодала совесть: вчера Эреншельд так уважительно отнесся к познаниям специалиста в области, неведомой ему самому, что заслуживал лучшего, нежели хождение кругами по одному и тому же болоту в поисках какой-нибудь нечисти, способной запугать горожанина.
— Пустяки, — сипло объявил барон. — Я готов выступить немедленно.
— Ни в коем случае, — сказал Зимородок. — Как ваш консультант я настаиваю на возвращении в «Кит». Вы нуждаетесь в хорошем уходе.
Слабенький ход — но сделать его стоило.
— А я как ваш наниматель приказываю продолжать, — возразил Эреншельд свистящим шепотом и сорвался в кашель. Он поспешно рванул к себе несессер и выхватил оттуда целую пачку платков.
— По крайней мере, позвольте напоить вас горячим перед тем, как мы пустимся в путь, — сдался Зимородок.
Эреншельд кивнул, уткнув лицо в платки.
Зимородок собирал ветки, чтобы согреть воды, и тут ему повезло, на склоне кочки он обнаружил гриб. То был последний отпрыск некогда славного и многочисленного рода хмельных грибов нынешнего года. Как и полагается младшим сыновьям разорившихся фамилий, он нес на себе все признаки вырождения, но отличался стойкостью и гордым нравом. Ножка его была длинна и тонка, шляпку объели улитки, да и выросла она кривой с одного бока. Иней, покрывший его ночью, растаял, и по грибу стекала кристальная вода. Зимородок лизнул — сладкий винный вкус мгновенно согрел язык и нёбо. Гриб был сорван и подложен в чай.
Барон проглотил питье, заметив при этом, что совершенно согрелся и взбодрился и готов идти дальше. Глаза у него заблестели и сделались даже как будто менее плоскими. Теперь он замечал вокруг разные разности, а не только акры пригодного для разработки торфа. Он даже остановился, когда мимо по воздуху медленно проплыла паутина с сидящей в центре эльсеаллой. Обернутое сверкающей нитью тельце красиво изгибалось, на маленьком личике играла веселая улыбка. Десятки белых косичек, уложенных на голове самыми причудливыми петлями, переливались на солнце. Эльсеалла ловко управляла полетом, вытягивая то одну, то другую нить, и, озорничая, сделала круг над головой барона, после чего улетела, подхваченная попутным ветром.
— Кто это? — спросил Эреншельд.
Зимородок сделал удивленное лицо.
— О ком вы, барон? Здесь никого нет, кроме нас с вами.
— Странно, — пробурчал Эреншельд, с подозрением поглядывая на Зимородка.
К вечеру, едва только между кочками начали появляться подушечки тумана, барону сделалось худо. Стал он совершенно белый, и теперь уже лицо его стало плоским, а глаза — выпуклыми и даже выпученными. Барон, казалось, не вполне понимал, что это с ним такое происходит. От жара, волнами ходившего в теле, окружающий мир воспринимался им совершенно в новом свете. По деревьям пробегали разноцветные блики, время от времени в поле зрения попадал какой-нибудь яркий лист с резными краями. Он производил на барона особенно сильное впечатление и долго потом не покидал его мыслей. Лес был полон красок и звуков. Красота внезапно напала на Эреншельда со всех сторон, изумила его и окончательно лишила сил.
Зимородок водил его по болоту, стараясь не забредать в чащобу, где жесткие ветки сгрызли бы барона до костей, а сам все думал: где бы им остановиться на ночлег. Безумием было спать под открытым небом сейчас, осенью. Эреншельд поражал следопыта все больше и больше: не жаловался, ни в чем не обвинял, не давал советов. В конце дня опять вручил три гульдена.
— Скажите, — обратился барон к Зимородку, пока тот укладывал деньги в кошель, — много ли в здешних лесах браконьеров и опасны ли они?
— Как и везде, — уклончиво отозвался тот.
— Я к тому, что вон там, кажется, какие-то огни, — пояснил барон.
Зимородок вскинул голову, охваченный сильным мгновенным предчувствием. Впереди действительно горел огонек. Но это было не пламя костра — горело слишком ровно.
— Окно, — пробормотал Зимородок. — Там какой-то дом.
Он стоял, расставив длинные ноги в замшевых сапогах со шнуровкой, — лихой следопыт, знаток непроходимых болот, — и недоуменно оглядывался по сторонам. Нет, не мог он сбиться с дороги настолько, чтобы вывести нового барона к потаенному охотничьему домику — логову Старых Пьяниц. Это, братцы мои, совсем в другой стороне.
И однако же домик между деревьями стоял, окошко в нем светилось — и вдобавок ветер донес ни с чем не сравнимый дух печного дыма.
— Иллюзии так не пахнут, — сказал Зимородок сам себе.
Барон был болен и даже не догадывался, насколько серьезно.
Даже если в избушке засели злые браконьеры, лучше уж сдаться на их милость, чем провести вторую ночь на холодной земле. И Зимородок, приняв такое решение, зашагал прямо на огонек.
Избушка словно обрадовалась приближению неожиданных гостей и почти сразу проступила между стволами. Можно было подумать, что она двинулась навстречу путникам, желая поскорее распахнуть перед ними двери.
Зимородок остановился. Домик был теперь очень хорошо виден. Отродясь не имелось в здешних краях такого домика. И тем не менее он стоял — и именно тут — и, более того, выглядел очень старым, на треть вросшим в землю. Большие бревна, из которых он был сложен, почернели; крупные щели между ними недавно заткнуты белыми космами свежего мха. Мох свисал повсюду длинными прядями; иные были заплетены в косицы и украшены бантом из травы, другие разлохмачены, а по одной важно разгуливала маленькая длинноклювая птичка.
Из окошка изливался гостеприимный желтый свет, а за низенькой дверью угадывались тепло и запах печи и овчины. Устоять перед таким искушением Зимородок, естественно, не смог. Он постучал и вошел, а барон Эреншельд, не раздумывая, вошел вслед за ним — и оба замерли на границе темных длинных сеней и большой комнаты, перегороженной в двух местах низкими черными балками.
В комнате жарко пылала печь, возле которой имелась целая поленница дров, предназначенных на убой. Смолистые поленья точили липкие слезы, а огонь клацал с веселой кровожадностью и все шире разевал свою оранжевую пасть. На большом столе стоял огромный, чуть меньше бочонка, чайник, покрытый толстым жирным слоем копоти. Его носик горделиво изгибался, как лебединая шея с разинутым клювом, а ручка была для удобства обмотана лоскутом ткани, тоже в пятнах сажи.
За столом среди чашек, огрызков печенья, рыбных костей, хлебных корок, сморщенных моченых яблок и щепоток сфагнума в кисло-сладком рассоле сидели трое троллей и играли в карты.
Зимородок сразу понял, что это тролли, потому что водил знакомство с Мохнатой Плешью и знавал даже его отца; что до барона, то он поначалу ничего не понял, потом удивился, но после краткого раздумья принял благоразумное решение ничему не удивляться — и тотчас последовал ему.
Тролли были очень носаты, обладали значительным количеством бородавок (что у некоторых племен считается признаком красоты) и огромными заостренными ушами. Их одежда, расшитая бусинами и косточками различных животных, отороченная мехом и бахромой, источала острый хорьковый дух. Вообще же все трое пребывали в очень хорошем настроении, несмотря на то, что у одного имелся под глазом свежий фонарь, а у второго левое ухо совсем недавно сделалось ощутимо крупнее правого и тихо мерцало трагическим багрянцем; но все это лишь потому, что они плохо мухлевали в карты.
Тут задергал носом один из них и сказал:
— Люди!
Все трое побросали карты и развернулись носами к Зимородку и его подопечному Зимородок вежливо поклонился и молвил так:
— Мир этому месту и благоволение болота его обитателям. Да пребудет с вами благорастворение его пузырей!
Носы одобрительно покачались в воздухе, потом старший из троих ответил:
— Порог ногам, балка макушке, котелок для пасти, скамья — для задницы. Входи, брат! Кто это при тебе?
— Мягкого тебе сфагнума, — еще вежливее отозвался Зимородок, — а братьям твоим сладкой гонобобели! Это барон Эреншельд, новый владелец здешнего торфа.
— Хо! Хо! — взревел другой тролль. Его темно-рыжие волосы топорщились из-под платка, повязанного узлом назад, а на шее висела связка куничьих хвостов и лапок. — Слыхали! Слышь, брат Сниккен, барон пожаловал!
— Добрый вечер, — невнятно выговорил барон.
— Бокам лежанка, брюху буханка, спине — овчинка, балде — мякинка! — закричал тролль, которого называли брат Сниккен. — Барон, да ты весь горишь! Лечь тебе надо, лечь!
— Это правда, — сказал Зимородок, делая шаг вперед. — Как бы не уморить нам барона до смерти, господа мои и братья, ведь он нешуточно простудился минувшей ночью.
— Я совершенно здоров! — неожиданно твердым голосом проговорил Эреншельд и склонил голову в четком поклоне. Перед глазами у него то плыло, то вдруг замирало. Разум время от времени вообще переставал воспринимать происходящее, оставляя своего обладателя наедине со странными образами.
— Оно и видно! — завопил брат Сниккен, подпрыгивая на лавке. — А иди-ка сюда, барон, откушай малость да полезай на печку!
— Меня тошнит, господа! — еще более твердым голосом произнес барон.
— Видали? — развел руками Зимородок.
И вот уже барона поят крепким чаем с дымком и запахом шишек, а после препровождают на лежанку и закутывают в лохматое, заплатанное одеяло, которое время от времени оживает и принимается углом, как лапой, чесать одну из заплат. Тем временем Зимородок (теперь уже брат Зимородок) сидит с троллями за столом, проигрывает им в карты баронские гульдены и ведет поучительные беседы.
— А скажи вот, брат Хильян, — спросил он у того, что был с подбитым глазом, — как это вышло, что ваш распрекрасный дом оказался в наших краях? Отродясь я не видывал такого превосходнейшего дома!
Брат Хильян снисходительно рассмеялся. Глядя на него, и остальные засмеялись тоже.
— Ты, брат Зимородок, многого еще на болотах не видел. Это Гулячая Избушка. Слыхал про такую?
— Гулящая? — переспросил Зимородок.
Брат Хильян оскорбился.
— Это сестра твоя — гулящая, — сказал он, — а наша избушка — Гулячая. Потому что гуляет, где ей вздумается. Ее называли еще Бродящая, но нам не нравится. Гулячая — как-то нежно. Как «гули-гули».
И Зимородок узнал, как в начале времен та самая Мировая Курица, что снесла первое в мире Яйцо, была поймана и разрублена на части Грунтором-Мясожором, Отцом всех Великанов, и этот Грунтор извлек из ее утробы множество маленьких недоразвитых яичек.
— И знаешь, что он с ними сделал? — спросил брат Сниккен.
Зимородок не знал.
Грунтор-Мясожор отнес их в Первозданный Лес и оставил там на Солнечном Пригорке. И когда Первородное Солнце озарило их лучами, то они быстренько покрылись скорлупой, и оттуда по прошествии времени вылупились…
— Цыплята? — сказал Зимородок.
На него замахали руками, а брат Хильян презрительно высморкался.
Потому что вылупились вот такие гулячие избушки. Их было около десятка, но несколько сожрал Грунтор, еще три разбрелись по свету, а одну сумел заарканить храбрец-удалец Грантэр-Косто-лом, Отец всех Троллей, и она стала троллиным наследством.
— Переходит из поколения в поколение, понял, брат Зимородок?
Брат Зимородок сдал карты и увидел, что дело его совсем плохо — обчистят его тролли, как бы без сапог не остаться.
Брат Сниккен взял щипцами из очага пару красных угольков и бросил их в чайник, а после налил себе и остальным освеженного таким образом чая. Разговор за игрой (шлеп, шлеп) перешел на нового владельца здешних акров торфа.
— Стало быть, старый Модест помер, — сказал брат Сниккен задумчиво.
— Сменил болото, — кивнул брат Хильян.
— Перекинулся в пузырь, — вздохнул брат Уве по прозвищу Молчун.
— Именно, — подтвердил Зимородок.
— А новый из себя каков? — поинтересовался Сниккен.
— Говорят, он городской, — вставил брат Хильян.
— Деньги любит, — добавил брат Уве.
— Жадный, — сказал брат Сниккен.
— Ни таракана в нашей жизни не смыслит, — объявил брат Сниккен.
— Дурак дураком, — сказал брат Хильян.
— Да вон он, на печке лежит, — показал Зимородок.
Все посмотрели на печку. Одеяло тотчас перестало чесаться, встряхнулось и свернулось у барона на ногах. Барон не то спал, не то грезил; глаза его под полузакрытыми веками двигались.
— Этот? — протянул брат Сниккен. — А говорили, будто он хочет все тут переворотить.
— Это правда, — признал Зимородок, — хочет.
— Ты для чего в болота его завел? — напрямую спросил брат Хильян. — Не для того разве, чтобы утопить?
Зимородок отвел глаза.
— А, угадал, угадал! — завопил брат Хильян и в восторге затопал под столом ногами.
— Штрассе, — молвил Молчун и посмотрел на Зимородка.
Сниккен стремительно протянул через стол длинную руку и начал быстро шарить у Молчуна за пазухой и под мышками, но ничего не нашел.
— Нет, это честная штрассе, — сказал Молчун.
Брат Сниккен плюнул и полез за деньгами.
— Топить барона не будем, — твердо произнес Зимородок.
— Тебе что, его жалко? — удивился брат Сниккен. — Странный ты какой-то, брат Зимородок, вот что я тебе скажу!
— Утопим — земли отойдут городскому магистрату Кухенбруннера, — объяснил Зимородок. — Я уже интересовался. Вам что, нужны тут все эти бюргеры?
Тролли дружно посерели.
— А мы их тоже уто… — начал было брат Хильян, но остальные уставились на него, и он замолчал.
— Барон не так плох, как показался поначалу, — заговорил Зимородок.
Изба чуть накренилась. Брат Сниккен хватил кулаком по стене:
— Цыц! Стоять!
Изба замерла. Две чашки — те, что не успели прилипнуть к столу, — съехали и приникли к чайнику.
Молчун сказал:
— Подумать надо бы.
Они стали думать и перебрали множество вариантов.
Барон Эреншельд пробудился в странном месте от странного ощущения: впервые за долгие годы у него нигде ничего не болело Не свербило, не ныло, не мозжило От стояния за конторскими столами у него развились разные болезни костей. Он уже свыкся с ними и даже привык считать себя стоиком во всех смыслах этого слова — и вот, удивительное дело, в поясницу больше не вступает, колено больше не выворачивает и так далее. Барону сделалось легко.
Удивляясь этому ощущению, он передвинулся на лежанке и высунул лицо наружу. Одеяло, гревшее его, потянулось и перевернулось поперек. Барон машинально поскреб ногтем красную заплатку на шкуре, потом еще пестренькую.
В комнату просачивался серенький утренний свет. Четыре фигуры за столом дули чай и негромко беседовали. На фоне оконного переплета выделялся носатый профиль брата Сниккена. Уве Молчун, чьи огненные кудри подернуло золой предрассветной мглы, задумчиво трогал маленькую арфу.
— Тихо!!! — гаркнул вдруг брат Сниккен так оглушительно, что остатки сна панически покинули барона. — Молчун будет петь!
— Это еще необязательно, — возразил брат Хильян.
— Обязательно! — отрезал брат Сниккен.
Молчун еще немного побулькал арфой, а потом затянул воинственно и вместе с тем уныло:

Мальчик-поэт на войну пошел ,
Взял арфу и меч с собою, 
Оставил свой дом и лохматого пса, 
И девушку с русой косою. 

В атаку ходил он и кровь проливал, 
И видал короля он однажды, 
Он ранен был, он арфу сломал 
И раз чуть не умер от жажды. 

Один его друг от стрелы погиб, 
А другой без вести пропал, 
А третьего он после битвы сам 
В чужой земле закопал. 

Мальчик-поэт вернулся домой, 
Он долго был болен войною, 
Но подруга осталась ему верна 
И стала его женою. 

Мальчик-поэт ей песни пел 
Про звезды, закат и луну ;
Про собак, про ветер — про все что угодно, 
Но только не пел про войну 

Никогда не пел про войну! 

Арфа брякнула еще несколько раз и затихла. Уве Молчун намотал на палец рыжую прядь и задумчиво выглянул в окно. Капельки, покрывшие маленькие стекла, вдруг вспыхнули разноцветными огоньками.
— Они прекрасны, как бородавки, — заметил брат Уве, отрешенно созерцая их.
— Проклятье! — взревел брат Сниккен. — Я всегда плачу, когда он это поет! Всегда плачу, как проклятая жаба-ревун!
Четверо сидевших за столом были так увлечены чаепитием и песней, что даже не заметили, как барон пробудился ото сна. Смысл и содержание их застольной беседы настолько поучительны, что имеет смысл передать их здесь, хотя бы вкратце.
Вот о чем они говорили.

РАССКАЗ О КОЧУЮЩЕМ КЛАДЕ

Во времена короля Брунехильда Толстопузого жил-был один злодей, именем Госелин ван Мандер. Говорили, что в молодости он был солдатом и выгодно сумел устроить свою жизнь, обыграв в карты одного долговязого, носатого, в полосатых красно-белых штанах. Другие считали, что он нажил свое богатство, занимаясь грабежами и даже обирая тела своих погибших товарищей.
Но какой бы ни была молодость Госелина ван Мандера, с годами он превратился в гаденького старикашку, сварливого и неряшливого, который жил в страшной нищете и проводил дни, таскаясь по тавернам. Когда ни зайдешь, бывало, в «Кита» — выпить сидра и поболтать с соседями, — а Госелин уже сидит там, брызжет слюной да рассказывает, какой он был удалец-молодец, скольким за жизнь вспорол брюхо и выпустил кишки — можно подумать, что это великое достижение! А под конец он непременно затягивал эту самую песню — «Мальчик-поэт на войну пошел»…
Уверял, будто это его сочинение; только пел он ее так фальшиво, что никто в такое не поверил бы, даже если бы захотел. И хоть ни один человек не мог знать наверняка, как получилось, что Госелин ван Мандер поет эту песню, но само собою сделалось известно, как украл он ее у погибшего солдата вместе с тощим его кошельком, локоном любимой в золотом медальоне и узелком свежих сухариков.
Но больше всего любил Госелин — уже перед самым своим уходом — намекнуть окружающим на несметные сокровища, которые сумел скопить неправедными трудами. И хранятся, мол, эти сокровища так, что ни одна каналья не сумеет до них добраться, ни при жизни Госелина, ни после его смерти. Потому как клад этот, будучи кладом наемника, не знавшего родины, также не признает оседлого образа бытия и кочует, где ему вздумается, так что и сам Госелин подчас понятия не имеет о местонахождении своего сокровища.
Таким вот образом Госелин куролесил по всем окрестным тавернам, а потом однажды его нашли у перекрестка трех дорог, припорошенного снегом и окоченевшего, как коряга, — с растопыренными руками и сильно торчащим твердым носом.
С той поры никогда не переводились охотники отыскать кочующий клад Госелина ван Мандера. И многие сгинули на этом пути; однако нашлись и такие, которые преуспели, в том числе — профессор Вашен-Вашенского университета Ульрих фон Какой-То-Там, написавший несколько научных работ на эту тему, например: «Архетип кладоискателя в свете мифопоэтики Кочующих Кладов», «Нематериальные сокровища, их преемственность и недостижимость», «Заклички, заклинания и ловля клада за хвост как образ жизни» — и многие другие.
Одна отчаянная девчонка, трактирная служанка (уже на памяти Зимородка) по имени Мэгг Морриган выследила клад ван Мандера, проведя на болотах не менее месяца. Неизвестно, уж что она хотела оттуда забрать, только в последний момент клад обернулся полосатым камышовым котом с медными усами. Мэгг повисла у него на хвосте, и почти целую ночь, до самого рассвета, камышовый кот таскал ее по болотам, а с рассветом хвост оторвался и рассыпался жемчугом, который весь потонул в трясине. Мэгг Морриган после этого случая долго ходила молчаливая и только спустя год снова начала разговаривать как все люди.
Братья-тролли — те устроили на клад настоящую облаву, окружили его кострами синего пламени и в конце концов поймали, бьющимся и мокрым, под поверхностью болота, на глубине двух саженей. Клад метался, рычал даже и бил всеми шестью когтистыми лапами, а когда вытащили его и пригвоздили особым оленьим рогом, обточенным нарочно для этого случая, вдруг обернулся той самой песней, которую украл когда-то ван Мандер.
Рассказывали еще об одном удачливом портняжке, который женился на девушке с рыбьей кровью. Кровь нашептала жене, а жена сказала мужу — и вот уже они вдвоем идут на болота, а там, дожидаясь их, цветет трава папур, яснее ясного показывая, где сидит клад старого Госелина. Они, не будь дураки, набросали вокруг рыбьей чешуи от шести разных пород рыб и начали копать. Поднялся тут страшный вой и выскочила наружу перемазанная тиной девчонка, голая и скользкая. Попробовала выскочить и удрать, но наколола о чешую босые ноги, а тут-то ее и сцапали за зеленые косы. Девчонка присмирела и обернулась сундучком с хорошими золотыми дукатами.
На эти дукаты портняжка построил дом, накупил тканей, ниток и иголок и нанял пятерых толковых работников, из которых трое умели шить, а остальные два тоже приносили пользу.
Но такое везение бывало редко; а сколько людей погибло навек, только тем и занимаясь, что гоняясь за Кочующим Кладом! Иному, например, во сне видятся монеты либо красавица, с ног до головы осыпанная самоцветами, а то и библиотека драгоценных книг и нот… все, пропал человек!

И вот, пока велись все эти беседы, в голове барона Эреншельда сама собою начала складываться вот какая картинка:
Возьмут они с Зимородком хлеба и насыплют на болоте крошек повсюду, а потом сядут в засаду и будут ждать, терпеливо и очень тихо. И придет олень или какое-нибудь другое сказочное животное и начнет эти крошки мягкими губами подбирать. Тут-то надо выскочить и оленя напугать. Олени, если их застать за едой с человеческого стола, превращаются в деревья.
Это оленье дерево и будет кладом ван Мандера.
Так думал бедный Эреншельд и ведать не ведал, что клад проклятого Госелина кочует не только по болотам, но и по рас-судкам самых разных людей, непрерывно изменяясь и перемещаясь. По правде сказать, ведь и сам Госелин впал под старость в такое ничтожество из-за этого самого клада, потому что в один прекрасный день клад ухитрился удрать от собственного владельца.

Ах, давно-давно ускакали, мелькая белыми панталонами и сапогами с нечистым, рваным голенищем, те годы-денечки, когда по всему миру вольготно разгуливали войны, а Госелин ван Мандер был молод, пригож и нужен повсюду. Даже и не верится в такое, и тем не менее это правда, как правда и то, что в те годы носили дурацкие полосатые штаны и рукава с десятком буфов, а уж бантики пришивали повсюду, куда только простиралось воображение портного.
Госелин ван Мандер, золотоволосый удалец, таскал, положив на шею, длинный меч в ножнах и повсюду, куда ни приходил, нанимался за хорошую плату служить то одному, то другому графу, и, таким образом, везде успел оставить по себе злую беду. Ибо если все эти графы дрались между собою как любители, то Госелин ван Мандер был настоящим профессионалом. Это делало его одиноким.
И не то чтобы Госелину ван Мандеру так уж требовались друзья или там родственные души, но иной раз не с кем было даже в карты сыграть.
И вот как-то раз шел себе Госелин из одного графства в другое — и споткнулся о чьи-то непомерно длинные ноги, протянутые поперек дороги. Что за леший! Только что никаких ног тут и в помине не было — и вот нате: как шлагбаум, полосатые и тощие, и такие же твердые. Госелин растянулся в пыли, чуть сам себе голову не отрубил, а незнакомец громко расхохотался, подскакивая на месте и стукаясь костлявым задом о камень, на котором сидел.
Так вот и подружились. Звали долговязого Дитер Пфеффернусс — рот до ушей, нос — впору грибы нанизывать и над огнем сушить, волосы белые, и весь он ломается и кривляется, что бы ни делал.
Вместе прошли по всем окрестным графствам, и всюду, куда бы они ни приходили, тотчас начиналась война и требовался ван Мандер; а ван Мандер — вот он, готов служить, и кошель его жадно разинутым хлебалом глотает деньги совершенно без всяких ограничений и различий. А Дитер Пфеффернусс, неизменно находясь рядом, довольствуется тем, что обирает мертвых.
В конце концов Госелину это надоело, и он так и сказал:
— Вечно ты таскаешься за мной, Дитер Пфеффернусс, и воруешь у меня самым беспардонным образом! Ведь это я лишаю жизни всех этих людей! А если уж мне удалось отнять у них самое драгоценное их достояние, то будет только справедливо, если я заберу и все остальное — их кольца, ожерелья, денежки из кошелька, одежду и сапоги, съестные припасы и все, чем они дорожили!
— Это ты ловко рассудил! — согласился Дитер Пфеффернусс. — Однако, боюсь, все равно ты никогда не сумеешь ограбить мертвеца так ловко, как это делаю я. Ведь я забираю себе не только их деньги и одежду — эдак всякий дурак сможет! — но и то, чего не видно глазом: стихи, музыку, забавные истории из детства, замыслы технических диковин, даже воспоминания о любви. А это, согласись, наивысший класс для мародера, и тебе при всех твоих умениях, никогда не достичь такого.
Тут ван Мандер, понятное дело, раззавидовался, надулся, целый день ходил хмурый — придумывал, как бы ему приятеля обойти, и в конце концов вечером обыграл того в карты. Дитер Пфеффернусс поглядел-поглядел на четыре туза, которые выложил перед ним ван Мандер, и решил не показывать свои (разумеется, плутовали оба одинаково хорошо; однако Дитер Пфеффернусс умел просчитывать не только карты, но и кое-что еще).
Дитер Пфеффернусс сказал так:
— Клянусь перченым орешком, из которого появился я на свет! Вот не повезло так не повезло. Хорошо, Госелин ван Мандер, твоя взяла — отныне ты самый лучший в мире мародер. Нет такого сокровища, видимого или невидимого, которым ты не сможешь завладеть после смерти истинного его обладателя. Складывай все награбленное в ларец, — тут в длинных пальцах Дитера Пфеффернусса сам собою появился большой, окованный железом ларец, — и храни под замком, да не на лавке, а в той самой земле, на которой живешь сейчас. Настанет тебе пора перебираться на другое место — тотчас выкапывай ларец и перевози с собою, а там, смотри, опять тотчас же зарывай его — да поглубже.
— А вдруг его украдут? — засомневался Госелин ван Мандер.
Дитер на это только расхохотался, дергаясь всем телом, и помотал головой. Госелин ему сразу поверил и спросил еще о другом:
— А ну как все богатства в этом ларце не поместятся?
— Поместятся! — сказал Дитер и снова затрясся от смеха.
Острый кончик его носа, прыгая, зачертил в воздухе огненные линии, но Госелин ван Мандер, охваченный алчностью, этого не заметил.
— Ты будешь очень богат, Госелин ван Мандер, неописуемо богат! — выкрикивал Дитер Пфеффернусс. — Только запомни вот что: в тот день, когда ты украдешь сам у себя, твой клад сбежит от тебя, и остаток дней ты проведешь, гоняясь за ним.
— Украду сам у себя? — Тут и Госелин ван Мандер принялся смеяться, да так сильно, что слезы сами собою потекли из его глаз, и он протер их кулаками, а когда отнял от лица руки, то увидел, что Дитер Пфеффернусс исчез и только на столе лежат его карты — четыре туза и король. У Госелина пятой картой была дама, чему он ни тогда, ни впоследствии не придал значения.
— И что же, обокрал он сам себя? — спросил Зимородок у брата Сниккена, который рассказывал всю эту историю под дружные кивки двух других троллей.
Брат Сниккен выдул из уголка рта большой зеленый пузырь. Пузырь оторвался от губ тролля, пролетел на середину комнаты и там лопнул, наполнив воздух тучей пушистых бледно-зеленых пылинок. Солнечный луч вошел в самую их гущу, и они запрыгали вокруг него, то и дело ныряя в золотое сияние.
— Обокрал ли ван Мандер самого себя? — важно переспросил брат Сниккен. — Еще как! Злейший враг не смог бы обчистить его ловчее. Все дело было в девушке.
В красивой девушке, которая стояла на стене осажденного замка и смотрела, как среди рваных палаток и осадных орудий расхаживает ладный красавец Госелин ван Мандер — меч в полтора Госелина длиною, штаны — в шесть Госелинов шириною, волосы цвета октябрьской липовой листвы, очень грязные и длинные.
— Влюбилась! — ахнул брат Уве Молчун.
— Именно, — кивнул брат Сниккен и насторожился. — Ты-то чего ахаешь? Слыхал эту историю раз уж двести! Эка новость — влюбилась!
Брат Уве смутился.
— Всякий раз хочется, чтоб повернулось иначе, — пояснил он.
— Иначе не бывает, — отрезал брат Сниккен. — Она уже случилась, эта история, и тут уж ничего не изменишь.
Девушка влюбилась. А Госелин, когда захватил замок, украл то, что и без всякой кражи принадлежало ему…
После, разграбив замок до основания, направился он прямиком в рощу, где зарыл свой ларец, и…
— Пусто! — выкрикнул брат Хильян и захохотал. — Пусто!
Сперва Госелин ван Мандер не поверил собственным глазам.
Дважды перекопал землю, перетряс все палатки, зарубил своим геройским мечом какого-то пса, который не вовремя пробегал мимо с плутоватой мордой, — все напрасно. Ларца как не бывало.
Пал Госелин носом в разрытую землю и зарыдал крупными ядовитыми слезами. Слезы эти проросли, и спустя несколько месяцев из них вылупились гаденькие махонькие швайгеры, те самые, которые мнят себя непревзойденными ландскнехтами и бродят из дома в дом пьяными ордами, рубя кротам лапки, мышам — хвостики, котам (только спящим) — уши, кроша сыр в кладовых, протыкая на грядках сладкие ягоды, чтоб гнили, словом, чиня всяческие непотребства, как и подобает вольным мечам столь крошечного роста.

Слушает все это, лежа на печке, новый барон Эреншельд, а у самого в голове вырисовывается, как бы совершенно без участия разума: положим, удастся выгнать из земли клад и остановить его, превратив в дерево, — не то ли это будет дерево, на котором растут говорящие веточки?
— То, то самое, — нашептывало в уши Эреншельду, — именно что то самое…
А что делать с этими веточками — это барон превосходно знал, потому что лучшая в мире коллекция говорящих веточек (знатоки называют их «жезлами») находится совсем неподалеку отсюда, в городе Гольденкрак, у известного золотопромышленника ван Пупса. Обложенные тончайшим узорным листовым золотом — на каждом сообразный рисунок, — они хранятся в шкафу, за цветным стеклом, и разговаривают между собою на самые разные, в том числе и ученые, темы. Минхер ван Пупс — обладатель веточек, говорящих на самых разных языках и наречиях; однако та, которую непременно добудет Эреншельд, окажется из всех редчайшей.
Эреншельд на лежанке под одеялом задумался: каким же языком будет владеть эта веточка? Возможно, троллиным. Только не лингва-трольсден, а каким-нибудь малораспространенным диалектом. Ван Пупс отвалит за такую вещь целую гору золота. Даже голова кружится. Несметные сокровища в двух шагах, и достать их — легче легкого, а он до сих пор еще не в пути!
Рыжий Уве глянул мельком в сторону печи, на барона, и молвил между делом:
— По-моему, он готов. Хоть сейчас — под чесночный соус и на стол.
— В таком случае, братья, — сказал Зимородок, — вынужден попросить о завтраке, а после и о прощании.
Брат Сниккен свистнул. Одеяло спрыгнуло с Эреншельда и полезло куда-то в щель между печкой и бочкой с квашеными листьями. Хильян поднял руку, сунул ее под балку, нащупал там веревку и потянул. С другого конца комнаты важно приплыла большая корзина. Там оказались черствые булочки, которые вместе с остатками вчерашней тушеной медвежатины составили довольно сытный и уж точно вкусный завтрак.
Барон кушал рассеянно; ни компании троллей, ни странному месту больше не удивлялся — крепко засел в его мыслях Кочующий Клад. Зимородку страсть как хотелось узнать, в какой облик отлилось сокровище ван Мандера, когда оказалось в баронской голове; но спрашивать напрямик он не решился — велика была опасность спугнуть барона.
Простились тепло. Братья-тролли даже обняли своих гостей и снабдили их мешочком лекарственной пакости — чтобы лечить господина Эреншельда.
Не успели путники сделать и десяти шагов, как Гулячая Избушка скрылась между деревьями. И то диво, что целую ночь на месте простояла, подумал Зимородок.
Шли по болотам, по мху, по толстому лиственному ковру, иной раз выбираясь на более сухое место, к осинам, — а те почти перестали кричать на ветру, стояли голые и трясли тонкими безмолвными веточками; но чаще ничего вокруг двух путешественников теперь не было, кроме редких, погубленных болотом деревец. То гать под ногами — черная, скользкая; то бледный мох.
Барон после ночлега у троллей переменился совершенно. Хворь телесная из него ушла и заместилась странным душевным недугом, более всего приметным по блеску в глазах и лихорадочной поспешности движений. Сам себе он казался теперь человеком, который определенно знает, чего хочет; Зимородок же видел, что Кочующий Клад перекочевал в бедную баронскую голову и лязгает там крышкой сундука. А ему, Зимородку, только одно и остается: за свои три гульдена в день научить господина барона разводить огонь на болоте, на снегу и в любой сырости; устраиваться на ночлег таким образом, чтобы к утру проснуться и к тому же не умирающим; различать звериные следы и отыскивать себе пропитание, когда закончатся сухари. Самое позднее в начале зимы Эреншельд возомнит себя настоящим следопытом, истинным лесовиком, и барона можно будет предоставить самому себе и при том не считаться убийцей. Кочующий Клад довершит дело; одичавший Эреншельд долго будет еще бродить по здешней глухомани, ведомый призраком. А тем временем Общество Старых Пьяниц будет без помех собираться в охотничьем домике, отдавая дань сидру и пиву и приправляя братские трапезы поучительной беседой и нестройным хоровым пением.
Так что Зимородок шагал весело и на все вопросы Эреншельда отвечал весьма охотно. Рассказывал ему о всякой тропке — куда ведет и откуда выводит; о любой встреченной мелкой лесной твари и о разных опасностях, которые могут таиться на пути.
Эреншельд моргал, кивал, двигал бровями. Зимородок ожидал, что после первой же недели бродяжной жизни господин барон начнет опускаться, станет неряшливым, небрежным, перестанет беречь одежду и мыться, полагая, как и большинство мягкотелых горожан, что в этом-то и состоит признак опытного в лесной жизни человека. Однако ничуть не бывало! Эреншельд продолжал оставаться опрятным, исправно умывался по меньшей мере два раза в день и до сих пор не потерял ни одной пуговицы. Это наводило Зимородка на определенные размышления, от которых сомнения то и дело тихонечко царапали его сердце — так, самую малость, не сильнее едва прозревшего котенка.
Во-первых, если барон крепче, чем представлялся поначалу, не значит ли это, что он может не одичать и даже одолеть очарование Кочующего Клада? Когда их совместное путешествие подобралось ко второй неделе, Зимородок не был уже ни в чем уверен.
Во-вторых, если барон — достойный человек, следует ли вообще губить его жизнь, отдав ее во власть морока?
Однако «в-третьих» освобождало от первых двух, поскольку оставляло уверенность, по крайней мере, в том, что Эреншельд при любых обстоятельствах не пропадет. Успокоенный этим третьим доводом, Зимородок засыпал у костра.
А Эреншельд таинственными лесными вечерами подолгу размышлял над услышанным и увиденным за день. Жизнь, которая открывалась ему — день за днем, час за часом, — поражала его и захватывала. Напрасно Зимородок говорил — кстати, довольно вяло — о монотонности лесных будней. Кого он хотел запугать однообразием — человека, проводившего доселе время за конторской стойкой?
На исходе дня — это было в середине третьей недели их бесконечного путешествия по кругу — Эреншельд отсчитал Зимородку очередных три гульдена и улегся возле огня, радуясь теплу, горячему питью из коры и остатков чайного запаса, шепоту капель, которые где-то далеко, в глубине леса, падали на лиственный покров.
— В этом году ранний листопад, — сказал Зимородок лениво. Из чащи на следопыта посматривали, наверное, звери, но он давно привык к этому.
Эреншельд вдруг заговорил. Рассказал об олене, который превратится — непременно превратится, если застать его врасплох! — в дерево с говорящими веточками. О коллекционере, золотопромышленнике ван Пупсе, который отвалит за эти веточки целое состояние. Нужно только отыскать то самое место… Эреншельд говорил и говорил, а Зимородок старался не слушать, но все-таки перед его глазами нарисовалась эта картина: шевелится, вспучиваясь, земля, разрастается с глухим гулом большой горб, листья и хвоя осыпаются с него, обнажая голую землю, — и вдруг этот горб лопается, как пузырь, взрывается, разбрасывая во все стороны комья земли, и из разоренной сердцевины поднимается олень, гладкий, словно бы облитый серебром…
О нет! Зимородок затряс головой. А барон, словно не замечая, говорил и шептал, бормотал и даже напевал, а потом вдруг всхлипнул и принялся быстро хлебать из своей кружки. Зимородок смотрел на него — как думалось самому следопыту, холодно и оценивающе, а в действительности с сочувствием и даже испугом. Котенок в его душе, как выяснилось, за эту неделю подрос и цапнул довольно сильно… Тогда Зимородок стал думать о брать-ях-троллях и их Гулячей Избушке. Как бредут они сквозь холодную ночь, в темноте, по хрусткой чащобе — неведомо куда тащит их взбалмошное жилище; а там, внутри, в полумраке, гудит и пылает печь, и эльсеаллы построили себе гнезда, наподобие ласточкиных, под их потолком, чтобы в тепле пересидеть неласковую зиму…
…Серебристый олень, качнув тяжелой от рогов головой, взметнулся вверх и застыл прямо в прыжке, как будто воздух вдруг затвердел и охватил со всех сторон сильное звериное тело, а затем, медленно вытягиваясь, превратился в дерево, и только оленья морда с дико блестящими темными глазами угадывается среди густых ветвей…
«Это все будет моим, — подумал Зимородок, вздрагивая от восторга. — Скоро я на самом деле увижу все это, это станет моим воспоминанием — навсегда…»
Он сделал еще одну попытку избавиться от наваждения. Начал — не без усилий — вспоминать «Придорожного Кита» и Алису — милую хозяйскую дочь, и Дофью Граса — такого чудного старика, стихотворца, который курит трубку работы самого Янника Мохнатой Плеши… Но тут мысли скакнули от трактира к трактирной служанке по имени Мэгг Морриган — а ведь ей удалось схватить Кочующий Клад, пусть даже за кончик хвоста! — и тотчас вернулось видение стройного дерева, ветви которого негромко переговаривались между собою на красивом непонятном языке, где было много придыханий.
— Только одну веточку, — бормотал Эреншельд, круглые слезы катились по его щекам, подпрыгивая, словно бы в нетерпении, и падали в чай и барону на колени. — Одну-единственную… А потом все исчезнет…
Лопнет с тихим звоном, наполнив напоследок воздух сиянием… множеством мерцающих бабочек… листьев… может быть, паутинок? капель?..
— Брыз-ги пи-ва! — строго промолвил в голове Зимородка голос Дофью Граса. — О чем ты только думаешь?
И Зимородок проснулся. Было уже утро. Он так и не понял, когда заснул и что из случившегося вечером возле костра ему попросту пригрезилось. Но после этого случая Зимородок начал остерегаться таких разговоров и беседовал с бароном только о самом простом и необходимом.
В начале четвертой недели их путешествия неожиданно к полудню выпал первый снег. Он лежал, вроде бы не вполне уверенный в том, что имеет право здесь находиться, — однако с неба валились все новые и новые хлопья взамен тех, что имели глупость растаять, и в лесу сделалось сыро. От тяжести налипшего снега обрывались листья и ломались тонкие веточки. Между мокрыми стволами летели, в обнимку и порознь, белые, желтые, красные комья. Ярко-зеленая трава на болоте сделалась ломкой.
Барон сказал Зимородку:
— У меня закончились деньги. Я хотел попросить вас — как своего консультанта — поверить мне в долг, пока мы не вернемся в город. Там я полностью с вами рассчитаюсь.
— Хорошо, — ляпнул Зимородок, не подумав. Он хотел даже добавить, что теперь все это неважно, но спохватился и промолчал. Снег все падал и падал. Глядя на это бесконечное падение, Зимородок лихорадочно пытался сообразить, что же ему делать дальше. Заманить барона в город, чтобы переждать зиму там? Сослаться на деньги — мол, нет платы, нет и консультаций… а там отказаться выходить в лес до весны. Но Зимородок уже брякнул, что согласен работать в долг… Кроме того, с барона станется — кладоискатель вполне может остаться на зимних болотах один. Вполне в его духе.
Нет уж.
Теперь другой вопрос. Где бы сегодня заночевать? Зимородок быстро прикинул в уме. Поблизости — в дне ходьбы — только два дома. Один, чуть поближе, — на западе; обиталище Янника Мохнатой Плеши. Другой, подальше, — на северо-западе. И как раз туда идти не следует ни при каких обстоятельствах, потому что этот второй дом — охотничий домик старого Модеста, штаб-квартира Общества Старых Пьяниц.
Мохнатая Плешь, вероятно, взбесится, если Зимородок явится к нему без дела да еще притащит с собой незнакомого человека. «Поглазеть?! — разорется Янник, не стесняясь присутствием гостя. — Вам тут не балаган! Глазеть — это на голых баб, пожалуйста!» Зимородку даже страшно было вообразить, что еще может наговорить в припадке ярости полутролль Янник. В гневе отпрыск беспечной ягодницы Катрины безобразен и жалок, и Зимородок заранее ненавидел себя за то, что собирается подвергнуть Мохнатую Плешь такому испытанию. Но он потом все ему объяснит. Он потом ему даже отдаст все баронские деньги. Искупит, загладит. Все что угодно. Мохнатая Плешь поорет-поорет, но поймет. Возможно.
Приняв наконец решение, Зимородок, втайне млея от ужаса, бодренько захрустел по снегу. Барон пошел следом, шаг в шаг, как уже привык. От хлопьев и листьев в глазах то и дело начинало мельтешить. Безопасную тропинку, ведущую через болото к дому Янника, занесло, но из-под снега торчали знакомые Зимородку приметные вешки: надломленный ствол осинки, перевязанный в косу орешник и так далее.
Спустя два часа даже Зимородковы сапоги промокли, и следопыт еще более утвердился в намерении заночевать у Мохнатой Плеши. Хоть в сарае!
Он обернулся к барону. Тот имел вид мечтательный и вместе с тем унылый. Над головой и плечами Эреншельда жиденько клубился парок, хлопья дерзко лежали на его одежде и волосах. Эреншельд, как и следовало ожидать, промок насквозь. «Только не останавливаться, — подумал Зимородок. — Пока идем — не замерзнем». Понадеявшись на долгую осень, следопыт не взял зимних плащей — чем опытнее лесной странник, тем меньше барахла он тащит с собой — и теперь в полной мере пожинал плоды собственной бывалости.
— Нам идти до сумерек, — сообщил он барону.
Барон молча кивнул.
Зимородок отвернулся и зашагал снова.
У Мохнатой Плеши странный характер. Иногда он радуется неожиданному гостю, тащит его поскорее в дом, топит в глубоком мягком кресле, поит чем-нибудь вкусным собственного изготовления — особенным пьяным киселем, например, или сладкой и густой гонобобелевой компотокашей. И при этом болтает, болтает без умолку. Призывает благословение на головы болотного духа, который пожалел бедного полутролля и прислал ему доброго собеседника. В такие дни Мохнатую Плешь распирают идеи, одна интереснее другой; он охотно делится соображениями по самым неожиданным вопросам и любит рассказывать забавные истории о своем детстве.
Но случается — и это бывает, надо признать, куда чаще, — что полутролль впадает в угрюмство. Тогда он расставляет вокруг своего жилища капканы, а на тропинку, ведущую к двери, приманивает какую-нибудь плотоядную пакость, раздразнив ее запахом тухлой рыбы или еще чем-нибудь, что возбуждает ее аппетит. Никому не известно, чем занимается в такие дни Мохнатая Плешь. Может, трудится над своими знаменитыми трубками, способными угадывать настроение своего владельца. Или пишет втайне от всех поэму «Тролль-Изгнанник, или Три косматых души» (ходили такие слухи). Или готовит пивную окрошку — свое любимое блюдо, которым никогда никого не угощает.
Неизвестно.
И никогда заранее не угадаешь, какая сейчас полоса настала в жизни Янника Мохнатой Плеши.
…Крр-р-рак!..
Под сапогом Зимородка что-то с хрустом раздавилось и лопнуло. Он остановился на мгновение, а затем шарахнулся назад, сбив Эреншельда с ног. Барон ухнул в рыхлый сугроб, под которым сразу обнаружилась лужа, и оттуда с запозданием глухо крякнул.
Прямо перед Зимородком из растоптанного белого пузыря вылетели мириады крошечных пылинок, часть которых тотчас осела на его одежде, лице и руках, а часть сгинула в снегу. Зимородок тихо застонал сквозь зубы. Барон барахтался среди развороченного сугроба, путаясь в листьях и прутьях. Зимородок отбежал в сторону, зачерпнул снега и принялся яростно тереть лицо. Но он знал, что это уже бесполезно. И еще он знал, какое сегодня настроение у Янника Мохнатой Плеши.
Отвратительное.

Далеко от этого места, в «Придорожном Ките», смотрела на ранний снегопад славная Алиса, и мятежно было у нее на душе. Что-то поделывают сейчас Зимородок с баронским наследником? Ушли налегке — и до сих пор ни слуху от них ни духу. Алиса готовила пудинг из молока и хлебных корок и попутно раздумывала, сладким его сделать или соленым. А еще в ее мыслях то и дело всплывал дядюшка Дофью Грас, и совсем уж краешком мелькал там некий пригожий молодец по имени Витеус, у которого на левой щеке ямочка, а на правой таинственным образом ничего подобного нет. Тепло в трактире, а за окнами сыро и снежно, и по стеклу ползет сквозь пар капля, оставляя улиточный след.
Ах, Алиса… Рыдает, не стыдясь, Зимородок, воет в голос — хорошо, что ты этого не слышишь.
Барон — весь в налипших листьях — метнулся было подбежать, но Зимородок, растягивая рот плаксивым уродливым овалом, заорал:
— Стой! Нет!
И Эреншельд замер где стоял.
Зимородок заговорил с ним, торопясь. У него уже распухал язык, начинали неметь губы, и каждое следующее слово выходило менее внятным, чем предыдущее.
— Тебя как звать, барон? — первое, что спросил он.
Барон подумал немного и ответил:
— Мориц-Мария.
Зимородок быстро закивал.
— Ладно. Слушай, Мориц-Мария, эта дрянь, которую я раздавил, — это людожорка, гриб, понимаешь? — Он криво помахал в воздухе кистью левой руки, правой держась за щеку. — Споры, понимаешь? Вылетают споры. Они везде. Маленькие такие. Прорастают на человеке, на звере любом, на птицах. Им лучше, если кожа гладкая. Я сдохну, понимаешь?
Эреншельд смятенно проговорил:
— Понимаю.
— Не подходи, — хрипел Зимородок. — Зацепишь… и все. Мориц! Мария! Там — Янник, на болотах. Скажешь — мой друг. Ему скажи, что друг. Понимаешь? Мой. Этот Янник… он не виноват. Он тролль. Наполовину. Ты понимаешь меня? Понимаешь? Я сдохну!
— Хорошо, Зимородок, — с поразительным и даже, как показалось Зимородку, гнусным спокойствием отозвался Эреншельд. — Я тебя понимаю. Янник — тролль.
Захлебываясь слюной, Зимородок опять заворочал во рту непослушным поленом, которое прежде было его языком.
— Он вылечит… Янник… или подохну.
— Заладил! — вдруг рассердился Эреншельд. — Жди здесь. Только никуда не уходи. Я вернусь. Ты меня слышишь?
— Ма… рия… — попытался сказать Зимородок и улыбнулся. Отнял руку от щеки — там уже появилось безобразное бурое пятно. Оно чуть выдавалось над поверхностью кожи, и, если присмотреться, видно было, как оно шевелится.
Барон чуть раздул ноздри, поджал губы и отвернулся. Браво зашагал по тропинке, размахивая руками и то и дело проваливаясь в ямы под сугробами. Зимородок смотрел ему в спину, чувствуя, как прыгает у него угол рта. В голове воспаленно бродило: «Презирает… конечно… противно ему…».
Следопыт обнаружил поблизости бревно, сел, свесил между колен руки. Жар ходил по телу, но не согревал; ноги по-прежнему мерзли в мокрых сапогах. Зимородку казалось, что он ощущает, как его едят заживо. Неисчислимое множество крошечных челюстей отгрызает от него каждое мгновение по малюсенькому кусочку. Плохо, очень плохо, что этих мгновений так много.
Снова повалил снег. Иногда пушистые хлопья попадали на больную щеку и приятно студили ее, но она скоро утратила чувствительность. Зимородок мычал — разговаривал с белыми хлопьями, но потом у него заболело горло, и он замолчал. Сидел, водя головой из стороны в сторону; а после начал раскачиваться всем телом, пока не повалился набок в снег.
Одним глазом он увидел, как из сугроба поблизости выбирается, отряхиваясь и гневно фыркая, олень, весь в инее. Запах звериной крови накатил и опьянил, у Зимородка защипало в глазах. Ему казалось теперь, что голова у него опухла, стала бесформенным комом, но ощупать ее и определить, так ли это на самом деле, сил не было. А может быть, это и вовсе не приходило Зимородку на ум. Бессильно наблюдал он, как олень водит мордой по снегу, что-то разрывает и шумно вынюхивает — а потом вдруг поворачивается и, подбросив зад, одним прыжком исчезает в пустоте.
Воздух вокруг заволокло розоватой мутью Она подрагивала от жара и попахивала тухлым. Зимородок думал о том, что в действительности он сам превращается в эту муть, посреди которой еще плавает, мигая, его сознание. Ему показалось правильным найти в студенистом море хотя бы один твердый островок и высадить туда свое сознание, которое без этого захлебнется и утонет. Огромным усилием воли он отыскал в памяти образ Алисы — есть ли что-нибудь более незыблемое, чем трактирная хозяйка! — когда она, такая милая, домашняя, утром, в «Ките», спускается по лестнице на кухню… И тут к нему пришло Великое Знание — на самом деле он — протухший пудинг.
— Нет, — захрипел Зимородок. — Не тухлый… свежий…
Муть внезапно разорвалась и разошлась, как занавеска, и очень далеко, словно бы в освещенном окне, он увидел кухню и там девушку в фартуке с горошками; у нее были сильные, быстрые руки с ямочками, руки, от которых пахло ванилью. Она взбивала молоко и рассеянно улыбалась. Зимородок забарахтался в луже — снег под ним растаял, — но встать не смог. И тут сверху на него упала тяжесть, источающая сладковатую вонь — гнилые грибы? — и Зимородок под нею исчез.

А тем временем в охотничьем домике уже вовсю разливали по кружкам пиво, и Дофью Грас, отрадно-красномордый, провозглашал первый тост. Каменную кладку стен пиршественного зала украшали оленьи рога, оскаленные медвежьи головы, лапы дракоморда, срубленные по локтевой сустав, скрещенное оружие, портреты Эреншельдов в охотничьих костюмах и картины со сценами былых пиров. Подумать страшно, сколько яств ушло в небытие из стен этого скромного на вид зданьица! Произведения живописные — так сказать, полновесные, в красках, — слегка разжижались скромными гравюрами, изображавшими некоторые выдающиеся события из жизни Старых Пьяниц, а также два памятных портрета: основателя общества, Кристофера Гиссена, — в сбитой на ухо шляпе, с цветком в углу рта и выпученными водянистыми глазами, и одной замечательной рыженькой собачки по имени Аста, большой подруги Дофью Граса.
Почтенный Председатель предложил первую здравицу в честь юного Зимородка, который сейчас на холодных, бесприютных болотах морочит голову наследнику старого Модеста.
— Благодаря этому превосходному юноше мы с вами, господа, смогли по традиции собраться в нашем излюбленном пристанище, — разливался Грас, а сам уже прикидывал, в какое время ловчее будет огласить перед достойными сотоварищами свое новое стихотворение, то самое, что вызвало столько возражений со стороны Забияки Гиссена.
Пока что все складывалось наилучшим образом. Первый бочонок исчез так быстро, что никто толком не успел заметить, как же это случилось. Принесли жареную оленину с мочеными яблоками, клюквой и чесночным соусом в огромной серебряной супнице. Стало еще веселее. С загроможденного стола по давней традиции ничего не убирали, чтобы всякий мог кусочничать, когда захочет. Правилами общества дозволялось даже посещать соусницу своей ложкой или ломтем хлеба и даже хлебать его через край, как кисель.
После третьего бочонка некоторые закурили трубки, и тогда-то и потекла более связная беседа, нежели в первые часы, когда томимые голодом и жаждой Старые Пьяницы изъяснялись весьма отрывисто.
Начал Гиссен. Отмахиваясь клетчатым красно-синим платком от колец дыма, пускаемых Дофью нарочно в его сторону, он принялся сетовать на теперешнее грустное положение дел. «Не доверяю я этому Зимородку, что бы там ни говорил о нем Грас, — заявил Гиссен и потряс перед носом маленьким жилистым кулачком. — И надеяться нечего. Нагрянут клерки — и все, прощай охотничий домик… Нынешние — они ни на что не способны. Вот мое мнение, если оно кого-нибудь интересует».
Разумеется, немедленно нашлись желающие возразить — и так, слово за слово, разговор перешел на проблемы благородных и отважных поступков (известно — и из легенд, и опытным путем, — что благородные поступки порождают проблемы, иной раз даже немалые). Столь важная тема требовала серьезного подтверждения, и один из Старых Пьяниц в конце концов взял на себя труд сообщить собравшимся одну захватывающую и поучительную историю, добавив между прочим (не без намека), что она вполне годится для того, чтобы какой-нибудь стихоплет претворил ее в длинную, исторгающую слезы балладу.
Звали повествователя Сметсе Ночной Колпак, а история, рассказанная им, была занесена в Анналы Общества, и оттого мы приводим ее здесь — более или менее в том виде, в котором она прозвучала впервые.

РАССКАЗ О КОНТРАБАНДИСТЕ И СИРЕНАХ

Черепушка — так назывался остров, на котором размещалась тюрьма. Остров был идеально кругл и лыс, желтовато-белого цвета и, казалось, покачивался в черных волнах, как самый настоящий череп, притопленный по надбровные дуги.
На самую макушку острова арестантской четырехугольной шапочкой было нахлобучено здание тюрьмы — слегка набекрень, крыша и северная стена примяты.
Авантюрист Пер Ковпак успел отсидеть три года. Начальник тюрьмы, Цезарь Мрожка, человек с желтым лицом и болью в печени, подошел к нему и сказал:
— Ну-с, если до сих пор к нам не пришел казенный пакет с веревкой для вашей виселицы, стало быть, вас помилуют. Вопрос только когда. — И добавил: — Вам хорошо. Вас вешают или милуют, а я здесь уже двадцать лет.
Начальник ушел, пошатываясь. Ковпак, трудившийся над барельефом, изображающим голую красавицу, уронил черенок ложки — свое орудие, упал на топчан и закрыл лицо руками.
Тюрьма на Черепушке была наихудшим местом на свете. Арестантов там редко скапливалось более десятка. Поэтому еда была сносной и обильной — тюрьму по старой памяти снабжали на «двадцать рыл». Единственный надсмотрщик, хромой идиот Мавпа, боялся своих подопечных и заискивал перед ними. Повар, он же врач, он же палач, сам был из каторжных и регулярно «входил в положение» по части выпивки. И все же тюрьма на Черепушке медленно убивала Пера. Его сводил с ума ветер. Весной и летом он звенел в ушах высоко и тонко, почти пищал. Осенью и зимой ветер ревел — гулко, хрипло, сердито. Полгода он дул в одну сторону, полгода — в другую.
— От этого ветра в голове заводятся черви, — сообщил повар, когда Пер чистил батат на кухне.
— Правда? — спросил Пер Ковпак.
— Погляди на Мавпу, — ответил повар и хрюкнул в передник рваным носом.
— А почему у Мрожки не завелись?
— Мрожка ходит заспиртованный, — сказал повар. — Для того и пьет.
— А у тебя?
— А я слово волшебное знаю.
— Что за слово?
Повар скосил глаза и расцвел гнилой улыбкой. Глядя на его пухлые руки, покрытые ямочками и мерзкой говяжьей кровью, Ковпак крепче стиснул кухонный нож.
На четвертый год, весною, когда Ковпак закончил барельеф и отучался разговаривать сам с собою, Цезарь Мрожка позвал его к себе в кабинет, угостил хлебной водкой и сказал:
— Через три дня наш карбас приведут в порядок. Нужно сходить на континент и обратно, забрать провизию. Я болен, целую неделю меня рвет желчью. Даже мысль о качке выбивает пол у меня из-под ног. Мавпа один не справится. Я знаю, вы когда-то занимались контрабандой и пиратством. Пообещайте, что не удерете, — и я отпущу вас вместе с Мавпой. Впрочем, попав в Совиную гавань, вы расхотите бежать…
Пер Ковпак, оглушенный и раздавленный, на следующий день уже руководил покраской и конопаченьем косопузой посудины. Всю зиму она валялась на берегу килем вверх — пять месяцев в году море в этих широтах непригодно для плаванья. В октябре карбас делает восемь рейдов туда и обратно — привозит зимние припасы. После чего в апреле его снова ставят на воду.
«Мавпу — за борт, — соображал Пер Ковпак. — На обратном пути, чтобы с припасами… Пройти вдоль берега до Смертельной Расчески, забрать к северу… что же дальше?»
Дальше он не помнил. Ему не приходилось бедокурить в этих краях. Прежде он предпочитал теплые страны, чтобы море было зеленым, а не черным, чтобы небо отливало яркой синевой…
Арестанты конопатили лодку так же скучно и неумело, как делали любую другую работу. Особенно неприятно копошился опустившийся тихий старик, у которого борода и шевелюра соединялись в один свалявшийся комковатый шар сизого цвета. Старика все называли Вонючий Дед. Теперь он перемазался смолой и все ронял на песок клочья пеньки. Пер не выдержал и отвесил Вонючему Деду пинка.
В день отплытия звук ветра усилился. Это было особенно заметно на пристани. В монотонном завывании Пер различил отдельные голоса — они заползали в уши, подобно щупальцам, и щекотали мозг. Ковпак вспомнил, как первые месяцы заключения это сводило его с ума — он колотил себя по голове кулаками и рычал. Есть он тогда не мог. Вонючий Дед подбирался бочком к его миске и запускал в нее пальцы, хныча и обжигаясь.
Убрали сходни. Мавпа, приседая, сворачивал швартовые концы. Волна шваркнула лодкой о причал, следующая подхватила кораблик. Карбас зачерпнул кливером воздушную струю. Цезарь Мрожка, скрючившийся на пристани, сделался меньше ростом. Грот, твердый от стирки в соленой воде, размотался, как свиток коры.
— Шевелись, макака! — кричал Пер Ковпак. Мавпа, волнуясь, колдовал над рифовым узлом.
От киля до клотика разболтанный кораблик скрипел, вихлялся и подрагивал. Румпель, закрепленный в нужном положении, вдруг сорвался и ударил Пера в поясницу. Мавпа заметил это и побелел — забоялся, что ему влетит. Но Пер Ковпак только сплюнул за борт. Он боролся с приступами дурноты.
Мавпа, облокотившийся о борт, вынул из-за пазухи ноздреватый зеленеющий сухарь и принялся, чавкая и пуская слюни, точить его деснами. Отламывая большие куски, он сплевывал их в тяжелые волны и приговаривал при этом: «Гули-гули-гули!».
— Что ты делаешь? — удивился Пер. Мавпа с ужасом глянул на него, съежился и пробормотал: «Ничего».
— Врешь. Ты подкармливаешь рыб?
— Сухарик больно черств, — ответил Мавпа и жалко улыбнулся.
«Чего я, в самом деле, привязался к идиоту?» — подумал Ковпак про себя. А потом вспомнил, что этого идиота ему, Перу, придется вываливать в черную холодную воду и слушать его крики. Ковпаку стало мерзко.
— Говори, что ты делаешь, иначе я покрошу рыбам тебя! — крикнул он и надвинулся на надзирателя.
— Я кормлю сирен. Сирен. Ничего плохого… — запричитал Мавпа, закрываясь руками.
— Сирен? — Ковпак рассмеялся. — Что ты мелешь?
— Тут, в волнах… — Мавпа понял, что бить его не будут, ожил и завертелся, тыча пальцем в воду. — Они живут. И поют. Всегда поют. Никто не слышит, только я и еще трое. Один, правда, умер. Не выдержал. Кровь пошла у него из ушей и вся вышла. И остальные тоже умрут. Все, кто слышит, умрут. Только я не умру, нет, нет…
Пер тряхнул Мавпу за ворот, потому что глаза у Мавпы закатились, ноги связались узлом, а подбородок его задергался из стороны в сторону. Встряхиванье не сильно помогло, и тогда Пер со стоном брезгливости ударил Мавпу по колючему мокрому лицу. Надсмотрщик ожил, заулыбался и продолжил:
— Да, сегодня особенно громко. Голова раскалывается. Сначала. От этого умирают медленно. Года четыре… Последний год это слышно все громче и чешутся глаза, а во рту — вкус моря. Кровь начинает сочиться из носа и ушей. А потом — хлынет, и конец. Крышка. Вся до капельки. Я знаю.
Ковпак отпустил Мавпу, и тот аккуратно упал на почерневшие палубные доски.
Через шесть часов показались рыжие холмы, меж которыми пряталась Совиная гавань. «Тоска», — сказал Пер, завидев убогие строения и обглоданные временем скелетики рыбачьих лодок на отмелях. От занозистого причала пахло древесной гнилью. Поселок был тих. Даже собаки за дырявыми заборами перелаивались шепотом. Ветер волочил по земле чью-то рванину и соленые ледяные крупинки. Сточная канава ничем не воняла, потому что желтый лед на ней еще не растаял. Никого кругом не было. До почты встретился им только мальчик лет четырнадцати с землистым лицом. Он курил, сидя на пустой бочке, и методически бросал камнями в стену сарая. На здании почты было написано «Почта». На доме шерифа — «Шериф». На почте пахло мышами и сургучом. Мавпа старательно поморгал в сумерки за конторкой, но ничего из этого не вышло. В тишине было слышно, как хлопает дверью сквозняк. Мавпа молчаливо довершил бессмысленный ритуал и вышел. Пер Ковпак двинулся за ним.
У причала уже стояла фура, и двое личностей, белоглазых и беловолосых, сносили в карбас ящики, коробки и тюки. В них была мука, вяленое мясо, крупа и табак, крепкий и вонючий, как ругательство. В одном бочонке плескало — он подтекал можжевеловым самогоном.
— Идем, — сказал Мавпа, возбужденно подрагивая ноздрями. — Здесь таверна. Я угощаю.
Ковпак так удивился, что и сам не заметил, как они вошли в закопченое зальце. Надсмотрщик долго трезвонил в колокольчик, подвешенный у стойки. Наконец в волнах чада заколыхался хозяин, белоглазый и серолицый, с нехорошей улыбкой. Он смерил глазами Пера и, не отрывая от него взгляда, нацедил два стакана маслянистой мути. Мавпа лизал пойло языком, цокал и заводил глаза. Ковпак выпил свой стакан одним глотком. Ему по-прежнему слышались сирены.
Он поверил надсмотрщику.
Люди, способные слышать сирен, рождаются теперь редко. Еще реже, чем сирены, которые, как известно, выводятся из яиц, отложенных на каменистых и сумрачных берегах острова Ту-Тао, раз в сто лет поднимающегося из черных волн Полуночного моря. Пер Ковпак ведать не ведал, что он — один из таких людей.
«Непременно надо бежать», — подвел Пер итоги своим размышлениям. Хотя бежать ему теперь действительно не очень хотелось, как и предсказывал Цезарь Мрожка. Окружающий мир, свободный и тихий, представлялся Перу холодным, полным белоглазых грязных людей, и люди эти клейко улыбались, липко поглядывали и хмыкали, словно собирались затеять ссору. У каждого за пазухой угадывался кривой рыбацкий нож, воняющий чешуей. Такие ножи удобнее всего втыкать в спину.
Тошнота, вызванная пойлом, улеглась, и в эту же минуту дверь с улицы распахнулась, неохотно впуская свежий холодный воздух. На пороге оказалась молодая, довольно привлекательная особа с усталым обветренным лицом, но не с землистым, не с серым, а вполне людским. От таких лиц отвык Пер Ковпак.
Женщина вошла в гнездилище вони совершенно бесстрашно. Хозяин нагло и изумленно уставился на нее, заклокотав горлом. Женщина устремилась к Ковпаку, поклонилась ему сдержанно и, глядя жестко и прямо, спросила:
— Вы офицер тюремной охраны?
Хозяин таверны закашлялся смехом и стукнул вялой ладонью по стойке. Мавпа втиснулся между Пером и незнакомкой, по-птичьи задвигал головой и пробормотал:
— Это я, госпожа, я старший надзиратель… это я.
Не обращая на него внимания, женщина оглядела Пера внимательно и, как ему показалось, презрительно.
— На острове отбывает срок заключенный Ангел Ракоша. Я его дочь. Ему вышла амнистия… Курьер с комиссией приедет только через месяц, и я сама…
— С заключенным не можно разговаривать, — сказал Мавпа.
— Вы давно ждете нас здесь? — спросил Ковпак.
— День и одну ночь. — Женщина потупилась.
— В этой таверне?
— Нет, в рыбацком сарае. Трактирщик требует особой уплаты с постоялиц. Денег ему не надо, однако он украл мой багаж.
Хозяин таверны снова прыснул. Пер поглядел на него пристально. Трактирщик подмигнул ему и повел локтем. Дескать, смотри, какая фифа, из городских. Ковпак перевел взгляд на женщину. Руки она держала сложенными на груди. Руки были в нитяных перчатках-митенках. Голые пальцы посинели от холода.
— Вы передадите пакет начальнику тюрьмы? — спросила дочь заключенного.
— Я передам… я надзиратель, я передам. — Мавпа все кивал и кивал головой.
Пер наклонился над стойкой в раздумье. Трактирщик сказал ему:
— Действуй, парень. Мне не обломилось, а ты можешь уговорить эту цацу. Не упускай случая. Я вам комнатку дам на полчаса. Чур, расскажешь потом, с подробностями…
Пер неожиданно ухватил трактирщика за загривок и крепко стукнул его лбом о стойку. Тот повалился и около минуты копошился где-то внизу, приглушенно рыдая.
— Дашь ей комнату, почище. Вещи вернешь. Понял меня?
— У, каторжный! — рыдал хозяин. — Развелось вас… я жаловаться буду!
— А я сожгу твой притон, — спокойно заявил Ковпак. — Скажи ему, Мавпа, я ведь могу.
— Могёт, могёт, — подтвердил Мавпа. — Он могёт, а я надзиратель при нем… Давайте ваш пакет, госпожа. Он могёт…
— Я привезу ее отца через неделю, — сказал Ковпак. — Если у госпожи Ракоша будет хоть одна жалоба, я истреблю всю вашу деревню. Это здорово очистит воздух на побережье.
Женщина наблюдала за происходящим без особого ужаса и брезгливости, вполне терпеливо. Когда Пер произнес свою тираду, она передала Мавпе конверт с гербовой печатью.
— Что ж, неделю я подожду.
— За неделю с вас двадцать гульденов, — крикнул из-под стойки хозяин. — Деньги вперед.
Ковпак вышел прочь.
На карбасе среди пения сирен и бесчеловечного холодного ветра Пер Ковпак предпринял последнюю попытку к бегству. От ящика с луком отскочила тяжелая медная скоба. Эту скобу Пер взвешивал на ладони — она идеально ложилась в руку. Один загнутый конец был слегка приплюснут и заострен. Ковпак подошел к Мавпе и примерился для удара. Одного-единственного в висок было бы достаточно. Но, как нарочно, Мавпа повернулся и заморгал гноящимися глазками.
— Не бойся меня, — сказал Ковпак и выбросил скобу в море. — Скажи лучше, кто такой этот Ангел Ракоша?
Мавпа неловко попытался скрыть улыбку и ответил смущенно:
— Ты знаешь его. Это Вонючий Дед.
Известие об амнистии слегка оживило тюремную холодную духоту. Вонючего Деда загнали в подвал, где умельцы сымпровизировали по такому случаю внеочередную баню. В три дня на Деде свели насекомых. На четвертый день мытья от него уже не воняло. Повар, зажав голову Деда между коленей, остриг сизый войлок и даже подравнял бороду. Старик орал, из глаз его, воспаленных от мыльной воды, текли черные слезы.
— Я отвезу его один, — сказал Ковпак Мрожке.
— Нет, — ответил начальник тюрьмы.
— Я справлюсь.
— О да. В этом я уверен.
— Вы не доверяете мне?
— Нет.
Потом Мрожка скрючился, обмок холодным потом и добавил:
— Если вас увидят без конвоя, меня отдадут под суд.
Ковпак оставил его в покое. Сирены пели прямо у него в голове.
В воскресный день карбас швыряло волнами. Мавпа плевал в буруны жеваным сухарем. Преображенный Дед в чистой одежде — ни дать ни взять отец семейства — держался за борт и скулил.
Ковпак довольно ловко галсировал. У входа в бухту ветер боролся с течением, но карбас удачно повернул и шел ровно, хоть и медленно.
На причале стояла дочь арестанта. Пер издали заметил ее. Деда он пустил по сходням впереди себя. Ракоша смотрел не в лицо дочери, а себе под ноги. Иногда он с тоской оборачивался в сторону залива, пытаясь углядеть Черепушку.
Ковпак и Мавпа оставили их вдвоем. Скоропортящийся груз — подтухающие яйца и мороженое мясо — требовал забот.
Поселок был охвачен оттепелью, что не шибко его украсило. Прямо за досками пристаней темнела обширная лужа. В ней плавали удивленные рыбьи головы и луковая шелуха.
Не хватало двух бочек солонины.
— Ничего не знаю, — сплевывал на доски грязнолицый бригадир грузчиков. — Груза не частные, груза казенные. Подписуй. — И тыкал испуганному Мавпе в лицо захватанным свитком.
Ковпак взял парнягу за ворот и макнул в лужу. Грузчики тупо и равнодушно глядели на него.
Госпожа Ракоша подошла к Перу. Выглядела она очень устало.
— Я должна вас поблагодарить, — сказала она. — Хотите денег?
Ковпак покачал головой.
— Может, передать кому письмо?
— Здесь есть почта, — ответил Пер.
— Экой вы… — Женщина поглядела исподлобья.
Мавпа на корме карбаса потрясал тесаком в сторону грузчиков.
— Пора, — сказал Ковпак. — Еще выйдет буза из-за солонины.
— Прощайте, — сказала женщина.
Ковпак отцепил швартов и перемахнул на зыбкую палубу. Карбас отваливал боком, пока поднятый парус не захлопал в воздухе. Мавпа переложил руль. Ковпак стоял и смотрел, как госпожа Ракоша провожала его взглядом. Серый ее дорожный плащ развевался. Женщина приложила ладонь козырьком ко лбу. Вонючий Дед Ангел Ракоша в чистенькой одежде бессмысленно топтался сзади нее.
— Хороший ветер, — сказал Мавпа, когда Совиная гавань утонула в дымке.
— Пошел ты! — крикнул Ковпак, привалился к борту и зарыдал. Невидимые сирены торжествовали.
Три дня он провалялся в беспамятстве. Повар осмотрел его и сказал: «Это горячка».
— Тиф? — спросил Мрожка.
— Просто горячка.
Перу пустили кровь, приложили уксус к вискам, а после напоили хинной настойкой.
Он выжил, но долго был слаб.
— Вы саботажник, — сказал ему Цезарь Мрожка. Теперь начальник сам вынужден был ходить на карбасе и с отвычки едва не утопил посудину, заблудившись в тумане. Мавпа ухитрился разглядеть в опасной близи зубья Смертельной Расчески, спас карбас и ходил гоголем по этому случаю. Однажды повар напоил его до бесчувствия. Мавпа выполз из здания тюрьмы, подошел к краю берега, оскользнулся и погиб в черных волнах. Арестанты шептались, что он увидел поющую сирену прямо у берега и решил посчитаться с нею. Повар говорил, что черви в голове у Мавпы взбунтовались супротив пьяных паров и Мавпа кончил с собой, спасаясь от страшной боли.
Мрожка до осени героически ходил на карбасе один. За сутки он начинал пить для куража, пьянел мертвенно, а после как бы приходил в себя, существуя в тумане. Взгляд его горел очень нехорошо, а лицо, обыкновенно желтое, бледнело и опухало.
— Скапучусь в море, а вы тут подыхайте с голоду, — кричал он арестантам, стоящим на берегу — Еще сами друг дружку лопать будете, черти!
При этом Мрожка зычно смеялся.
Но ничего, не скапутился.
Пер проболел всю осень. Сирены пели.
«Это конец», — решил он, когда кровь капнула у него из носа во время умывания. Но ничего не произошло.
Навигация приближалась к концу Мрожка перевез много припасов. Рапорт о смерти Мавпы он написал, а потом сжег в печке, чтобы не сократилось довольствие. Потом он сказал: «Какая разница!» — и напился. В полночь ему стало дурно. Мрожка изошел желчью. Утром было ясно, что выйти в море он не сможет.
— Кто пойдет? — спросил он слабо.
Староста арестантов вышел вперед и сказал, что добровольно никто не хочет идти. Море злое.
— Угля не подвезли раньше, — сказал Мрожка. — Баржа с углем ждет в Совиной. Без угля нам карачун. До весны не доживем.
— Доживем, — сказал староста. — Будем топить шкафчиками.
— Без угля я не смогу готовить еду, — заявил повар. — Вы будете жрать сырые клубни и мерзлые коровьи сердца. У нас не будет хлеба. Вы налопаетесь муки и подохнете, когда у вас склеются кишки.
— Ты начальник, я дурак, — отвечал староста. — Но добровольно никто не пойдет.
— Я пойду, — сказал Пер. — Только, боюсь, вас отдадут под суд. У меня не будет конвоира.
Мрожка рассмеялся и харкнул чем-то черным.
— Оденете перевязь Мавпы и его кожаную шапку Будете сами себе конвоир.
Ковпак вышел в море через час. Северо-западный ветер обдирал лицо.
«Обратно выйдет хуже, — прикидывал Ковпак, изучая капризы течения. — А ведь придется волочить за собою плоскодонную баржу».
Между волн уже скакали льдины. Редкие солнечные лучи, продравшиеся сквозь низкое, вязкое небо, поблескивали на ледяных корочках.
Пер старался не думать о сиренах. Черная глубина уже не страшила — манила. И это было плохо. Но на счастье сорвался шкот, и обледеневшая веревка рассекла лицо Ковпаку. Холод обжег рану, крови почти не было. Ковпак отвлекся. Рыча от боли и плюясь проклятиями, он добрался в Совиную. Там было спокойнее. Вода вяло шевелилась, словно покрытая пленкой прогорклого масла.
В трактире он влил в себя два стакана джина, пахнущего дымом. Третий стакан плеснул себе в лицо. Рана оттаяла, и кровь потекла.
— Обождите шквал, — сказал ему рыбак, карауливший баржу.
Пер махнул рукой и спросил еще стаканчик. Пока он пил его, раскрылась входная дверь, и в чаду стало темнее. В смерче холодного пара укутанная и мокрая фигура оглядывала комнату.
— Вы узнаете меня? — спросила госпожа Ракоша. Она сняла капюшон. Ковпак не ответил. — Помните, я сказала, что хочу вас отблагодарить?
Она улыбалась.
— Вот ваша свобода. Я знаю ваше имя и кто вы. Вас помиловали, давным-давно. Больше года. Но бумаги ваши затерялись.
Она из-за пазухи извлекла конверт со знакомой уже печатью.
— Это удача, что вы здесь. Мне сказали, что за углем придут из тюрьмы обязательно. Но теперь вам можно не возвращаться.
— Нельзя, — подал голос Пер.
— Вот как?
— Я один вышел в море.
— Ох! — сказала женщина.
Помолчали немного.
— Хорошо! — Она тряхнула головой. — Я подожду вас до завтра. Вы вернетесь, вас перевезут.
— Не перевезут, — сказал Ковпак. — Некому.
— Глупости, — встрял старый рыбак. — Начинается тура, ветер-убийца. Всякий, кто попадет в волны, погибнет.
Госпожа Ракоша топнула ногой.
— Это какая-то недобрая выдумка, — заявила она.
— Послушайте, уезжайте отсюда, — сказал Ковпак. — Вам нечего делать здесь. Спасибо за помилование, извините, что придется ему подождать полгодика.
Женщина разозлилась.
— Да кто вы такой, чтобы мне указывать? Я найду чем себя занять. Сколько вас не будет? Два месяца? Три?
— Пять, — сказал рыбак. — Пять месяцев.
— Я подожду.
Она присела на скамью и положила руки в митенках на колени, словно так и собиралась ждать все пять месяцев.
Пер Ковпак рассмеялся.
— Зачем вам это все? — спросил он.
— Незачем. — Госпожа Ракоша пожала плечами. — Я одна. Отец умер… — Она снова рассердилась. — У вас сегодня скверное настроение?
Пер коснулся кровоточащей щеки и кивнул.
В трактир впал высокий костистый парень, совершенно ошалевший и пьяный.
— О, каторга! — закричал он. — Ты тут? Эт-то напрасно. Шторм. Тура идет! Ветер усиливается. Катись поздорову, а то через час совсем не выйдешь. Потопнешь еще в бухте. Уматывай! Если останешься, тебя забьют деревенские.
Сказав, парень притопнул весело и убрался наверх, гремя заиндевевшей одеждой.
— До весны, — молвил Пер.
Женщина смолчала. В ее глазах отражались огоньки свечей.
Когда карбас соскакивал с волны и летел вниз, хуже всего было, что баржа, влекомая буксирным тросом, падала следом и почти сокрушала корму. Ветер орал. Кожаная шапка улетела за борт.
— Тура! — кричал Ковпак. — По мою душу? Кто меня слопает раньше, ты или сирены?
Сирены пели испуганно и злобно. Пер боролся с рулем. Плоскодонную баржу бросало волной то влево, то вправо. Буксир натягивался и гудел, карбас разворачивало, и он получал другой волной, как кулаком по скуле.
«Меня снесло с курса, — отметил Пер. — Теперь надо держать право, на юго-запад».
Он пил прямо из горла и не пьянел, только злился.
— Ну, гадина, — орал он на волну, — только тронь меня! А-ах!
И карбас снова получал по скуле.
Румпель неистово дергало. Только Пер ложился на него, чтобы не пустить в одну сторону, как он летел в другую, и Ковпак падал на соленые мокрые доски.
Черепушка маячила уже близко. Ее сигнальные огни выскакивали то слева, то сзади, то справа, но почти не отдалялись. Это радовало.
— Ну и крутит, ну и вертит! — пел Ковпак.
И тут сзади, над кормой, возникла змеистая волна и замерла. Ковпак побледнел и обхватил руками голову.
Сирена лежала на самом гребне. Зеленовато-черная, в пятнах, нагая женская фигура, отлитая из переливчатого металла, венчалась страшной и бессмысленной харей глубинной рыбы. Во рту, распахнутом хищно, торчали спицеобразные зубы. Выпученные глаза, красные, неживые, остановились на Ковпаке. Сирена исторгла пронзительную ноту и провалилась в воду, когда Ковпак бросил в нее бутылку. Пошатываясь, Пер переложил парус, уперся о румпель спиной и обвязал себя веревкой. Второй конец он примотал к трюмовой решетке. Он терял силы и боялся, что ветер утащит его за борт.
— Это глупо, — сказал он себе. — Согласиться на пять месяцев ада… Как глупо…
Он принялся думать о госпоже Ракоша.
— Чудачка! Приехала… такая чудачка… Неужели дождется? Кого? Меня?
Ему стало смешно.
Он не заметил, как сирена выбралась на борт карбаса. Из холодной тьмы выпрыгнула рыбья пасть. Пера обдало вонью. Ему были видны глаза ее и ниточки слизи, висящие на зубах.
Сирена передвигалась по палубе, как гусеница. Сдвоенный черный хвост был ободран и сочился белым. Вероятно, ураган настиг ее неожиданно и унес из гнезда, и теперь она пыталась спастись. Инстинкт загнал ее на этот странный плавучий остров, инстинкт велел ей теперь избавиться от человека.
Чешуя на ее загривке приподнялась и зашуршала. Пер закричал на нее и топнул ногой.
Она ударила его головой в грудь, и Пер вылетел за борт. От холодной воды он оцепенел, но, ухватившись за веревку, стал выползать, прилипая к мокрому борту.
Сирена почуяла его и кинулась сразу, едва он перевалился внутрь. Длинный зуб пропорол ему левую руку. Помимо пения сирена издавала еще и шипение, от которого все чесалось внутри.
«Все, — решил Ковпак. — Судьба».
Когда сирена бросилась опять, Пер схватил баковый фонарь и ударил ее по морде. Ворвань с шипением растеклась по мокрому телу чудовища. Огонек погас. Теперь только два глаза горели во тьме. Пер шагнул назад, запутался в собственной веревке и упал на спину, ударившись затылком о борт. Сирена шипела где-то рядом. Потом карбас подбросило на волне. Ковпак увидел сзади и сбоку баржу, которая обрушивалась на карбас. Он закрыл глаза.
Послышался треск. Что-то ударилось о палубу, громко и тяжко. Пер приподнялся, но ничего не смог разобрать.
Их несло прямо на Черепушку, мимо отмелей. Ковпак отчетливо слышал звяканье тусклых колоколов на бакенах.
— Эй! Эй! — кричали с Черепушки.
— Я здесь! — закричал Пер в ответ.
На четвереньках он пополз к румпелю.
Встав у руля, он понял наконец, что случилось. Упала мачта и размозжила сирене голову. Она трепыхалась еще и шипела, но пение прекратилось. Вообще. Перу даже показалось, что он оглох.
— Она была здесь одна, — сказал Пер. — Только одна. Собратья ее ушли в другие места или издохли, а эта упрямо жила именно здесь и сводила меня с ума… Она одна пела здесь на разные голоса, одна в черной воде между белых камней. Слушала собственное эхо… Она пела, чтобы родственная душа услышала ее наконец и пришла к ней. Она пела и пела…
Карбас взломал пристань, но его пришвартовали намертво, подтянули баржу и сразу же принялись сгружать уголь.
— Унесет еще, — бормотал Мрожка. — Ну и дела.
— Я свободен, — сказал Ковпак. — И в апреле уйду.
— Да, — ответил начальник тюрьмы. — Что делать с сиреной?
— Она моя, — сказал Ковпак, потирая разбитый затылок.
— Что ты будешь с ней делать?
— Выброшу ее в море. В море…

— Да, — промолвил Дофью Грас, незаметно вытирая вместе с пивной пеной тайно пущенную слезу, — это стоило услышать, Сметсе! Благодарим тебя от всего сердца — и пьем за твое здоровье!
— Здоровье Сметсе! Здоровье Ночного Колпака! — грянул недружный, но воодушевленный хор, и оглушительно застучали кружки.
— Превосходно; только какое отношение имеет ко всему вышеуслышанному этот ваш Зимородок? — осведомился Забияка Гиссен, демонстративно вздыхая и отставляя пустую кружку — Ох, Дофью, Дофью Грас! Ох, старина Дофью! Кому только ты вверил нашу судьбу?
— Я в него верю, — объявил Дофью Грас и с вызовом прикусил зубами трубку. — А если он достойно справится, я лично предложу принять его в наше сообщество.
— Ты еще женщин начни принимать, — не без яда заметил минхер Гиссен, сам не ведая, на какой опасной близости к истине он находится.

Причина, по которой Мохнатая Плешь заминировал подступы к своему жилищу, заключалась в том, что он принимал у себя гостя и не хотел, чтобы им помешали. Гостем этим была та самая Мэгг Морриган, о которой уже упоминалось раз или два в связи с Кочующим Кладом. После того случая она бросила прежнюю работу трактирной служанки и сделалась лесной маркитанткой.
Имелся, видать, у нее особый талант, у этой Мэгг Морриган, потому что не нашлось бы такого заказа, за который она бы не взялась и не выполнила. Зная об этом, Янник Мохнатая Плешь зазвал как-то раз ее к себе, угостил особым суфле собственного изобретения (ингредиенты сохранялись им в строгой тайне), был страшно, почти неестественно любезен — и таким образом вошел к ней в полное доверие.
Зачем-то (этого он и сам не понимал) Янник очень старался понравиться ей. Расстались они в наилучших отношениях, сговорившись напоследок видеться как можно чаще. Янник так ей и сказал при прощании: «Заходите ко мне, милая Мэггенн, как можно чаще». Наутро он вспомнил об этом и помертвел от ужаса. Как представил себе, что она и впрямь к нему зачастит… Бегал по комнатам, стеная, выскакивал из дома — катался по хвое, занозил палец на левой руке… Проклинал себя полутролль страшным проклятием: кто за язык тянул? зачем только поддался минутному порыву? суфле это дурацкое…
К счастью, Мэгг Морриган оказалась умнее, приглашение Мохнатой Плеши всерьез не приняла и в следующий раз явилась только через полгода, когда шок от приступа внезапного гостеприимства у Янника уже прошел.
С этого и началась их настоящая дружба. Мэггенн, натура одинокая и мечтательная, хорошо понимала полутролля. Приходила к нему нечасто и всегда по делу — с каким-нибудь товаром или известием. Это Янник чрезвычайно ценил.
В те скорбные часы, когда Зимородок погибал на болотах, Мохнатая Плешь и лесная маркитантка распивали медовый чай с хрусткими жабьими пряниками и вели неторопливую беседу Мэгг Морриган доставила в этот раз очень редкую вещь — щепоть пыльцы с крыла молодой бабочковой феи. Такие феи в здешние края, как правило, не заглядывают; большинство из тех, что прилетают, принадлежит к стрекозиному роду. Но Мэггенн недаром обладала даром отыскивать что угодно. Нынешним летом она ушла в верховья Черной реки — как чуяла! — и провела там почти месяц в становище мушиных фей. Дни те ушли, мушиные феи давно снялись с лесной поляны и перебрались в теплые страны, едва лишь потянуло первыми холодами, а Мэгг, взвалив за спину корзину с товаром, направилась в деревню — и вот теперь гостит у Янника.
Ну и сами посудите — хотелось ли Мохнатой Плеши, чтобы кто-нибудь из шастающих по лесу бездельников, да хоть бы тот же Зимородок, притащился сейчас и превратил серьезный, неторопливый, содержательный разговор двух старых приятелей в беспредметную болтовню ни о чем, которая у болванов призвана служить «поддержанию отношений»!
Мэгг Морриган солидно отхлебывала чай, училась курить трубку, нахваливала пряники и особенно их начинку — нарезанное до тонкости бумаги и прожаренное в масле с сахаром мяско молодой жабы; а между делом рассказывала.
Табор мушиных фей прилетел в эти края впервые. Обычно они бродят южнее, но тут их согнали с прежних мест куробычки, вот они и перебрались к Черной реке. Другие феи не слишком-то жалуют мушиных — те, всегда чумазые, смешливые, в каждое мгновение готовые оскорбиться и наговорить гадостей, летают с громким жужжанием и горланят песни на своем гортанном наречии. Кто понимает, те переводить отказываются.
Мушиные феи боятся кукушку, знают прошлое любой вещи и неохотно вступают в общение с чужими — разве что щипнут исподтишка.
А Мэгг Морриган спала на поляне и вдруг проснулась от жужжания мушиных крыльев и приглушенного хрипловатого смеха. Увидела рядом с собой загорелые почти до черноты лица, глазищи в полтора раза больше человеческих, острые длинные носы и маленькие губки, вытянутые трубочкой, как для поцелуя. В зеленовато-черных волосах было понатыкано цветов — частью уже увядших. Феи разглядывали спящую девушку и пересмеивались.
— Мы-то сперва решили, ты из наших, — объяснила одна из них лесной маркитантке. — Люди, бывало, ловили нас и отрывали нам крылья, за это мы страсть не любим людей…
— Да нет, у меня никогда не было крыльев, — призналась Мэгг Морриган.
— Все равно, ты на нас похожа! — закричали мушиные феи и запрыгали рядом, тряся многослойными, лохматыми своими одеждами.
Мэгг села, похлопала по своей корзине.
— Здесь у меня много доброго товара! — сказала она. — Ленты, платки, зеркальца… Вам понравится.
— У, у! — загалдели мушиные феи и потащили ее в становище.
Целый месяц Мэгг Морриган сладко бездельничала там — кормилась за разноцветные ленточки, а пыльцовым вином ее поили за просто так Слушала песни, сама научилась одной или двум.
Там-то и встретила она бабочковую феечку — совсем юную. Крылья у нее как у простой капустницы, беленькие с черной сеткой. И лицо милое. Влюбилась в смуглого глазастого красавца и с ним сбежала, бросив родных, — пошла за любовью, как поступают все феи. Она была всегда немного грустная. Мэгг Морриган подружилась с нею, насколько обыкновенная женщина вообще может дружить с феей.
Янник слушал с неослабным вниманием. Сердечные тайны фей его, правда, занимали мало, зато все остальное… Правда ли, что мушиные умеют отводить человеку глаза? Правда ли, что они всегда видят, едва взглянут, каким будет человек или вещь перед смертью, и оттого никогда ничего не рисуют и себя рисовать не позволяют? Правда ли, что они отрезают своим деткам, едва те родятся, мизинчик на левой ноге, потому что верят, будто этим мизинчиком живое существо уже стоит на краю могилы? Кстати, действительно ли мушиные живут благодаря этой операции вечно? И если да, то нельзя ли отрезать мизинец уже в зрелом возрасте — или придется жертвовать целой ногой?
Уже и последний пряник был съеден, и пыльца пересыпана в особый сосудик, и лучина запылала в клюве у медного горбатого журавля, стоящего на одной ноге в тазу с водой, и по этой воде заходили красные круги от огня — а беседа друзей все тянулась, такая неторопливая, такая подробная, сущее наслаждение.
За окнами таинственно синел снег, и чуть шевелилась тяжелая еловая лапа. На ней выделялись шишки, похожие на огурцы, — как будто их нарочно там повесили.
В самый спокойный час, когда день уже отдал все свои долги и в тишине доживал отпущенные ему минуты, за этим волшебным окном вдруг раздался отчаянный воющий крик. Мэгг Морриган заметно вздрогнула. Янник пожал плечами.
— Наверное, какой-нибудь болван на арбалетную стрелу нарвался, — заметил он неохотно. — Сиди спокойно, Мэгг. К утру околеет — сходим, посмотрим.
Мэгг Морриган решительно накрыла его ладонь своей.
— Нет, Янник, друг мой, так не годится, — сказала она, стараясь говорить спокойно и ласково — Что ты, в самом деле. Ведь это живое существо. Оно страдает.
— Невелика потеря, кто бы ни был, — заворчал Янник и с досадой стукнул по столу ладонью. — Эх, вот гады! Передавил бы всех!.. Вечно им надо припереться и все испортить.
— Да ладно тебе, — примирительно улыбнулась Мэгг Морриган. — Пойдем лучше глянем, кто это попался. Вдруг что-нибудь интересное.
Едва только она это сказала, как — словно бы в подтверждение ее слов — к окну из темноты приклеилась растопыренная пятерня, а затем, снизу, поднялось белое лицо с выпученными глазами.
— Впустим? — просительным тоном произнесла Мэгг Морриган.
— Я был о тебе лучшего мнения, — хмуро сказал Янник и отвернулся.
Мэгг Морриган поднялась со своего места и скользнула к двери мимо насупившегося хозяина. «Припадочная», — проговорил он сквозь зубы.
Мэггенн приоткрыла дверь, и сразу в дом ворвались, разрушая теплое очарование очага, чайного запаха, беседы, морозный воздух и звериный дух чужого страдания. Лесная маркитантка едва не упала, когда человек с тонким древком в плече повалился прямо на нее. Он разевал рот неестественно широко и как-то криво и тоненько завывал.
Янник вскочил и забегал по комнате, колотя себя кулаками по плеши.
— Жаба! Пузырь! Бегепотам! — восклицал он.
Не обращая на это внимания, Мэгг Морриган втащила в дом незнакомца, ногой прихлопнула дверь, а после припечатала крепкую длань к его щеке и таким образом разом привела его в чувство. Он поморгал и взглянул осмысленно.
— Янник? — спросил он у Мэгг Морриган.
— Почему? — удивилась Мэгг Морриган.
Едва не своротив журавля, к ним подскочил полутролль и завопил.
— Я, я — Янник! Не видишь, что ли? Глазеть явился? Глазеть? Глазей!
— Я сяду, — молвил Эреншельд и тихо опустился на стул.
Янник опять начал метаться из угла в угол. Некоторое время все трое молчали: Мэгг Морриган — разглядывая пришельца, Янник — избывая тоску от вторжения, а Эреншельд — превозмогая боль и острую обиду.
Затем Эреншельд сказал:
— Я лучше лягу.
Одним прыжком Мохнатая Плешь оказался подле него, нагнулся над гостем и заорал.
— Нет!
— Ну хватит, — оборвала Мэгг Морриган. — Приготовь ему лежанку Сам виноват. Наставил кругом арбалетов.
— Лучше б ему в лоб попало, — сказал Янник. — Мы бы и не узнали. Спокойно допили бы себе чай и легли спать. И нечего вокруг моего дома шастать.
— Зимородок, — сказал Эреншельд. — Друг Янника.
— Ты убил его? — осведомился Янник и поджал губы.
— Наступил на гриб… — продолжал Эреншельд. — Он послал меня сюда. Он сказал, что Янник — его друг.
— Зимородок наступил на гриб? — переспросил Мохнатая Плешь, явно не веря собственным ушам. — И все? И ради этого ты притащился сюда? Сообщить мне о том, что Зимородок наступил на гриб? — Затем он на мгновение замер, и тут на его физиономии начал проступать ужас. — Зимородок… наступил на гриб? — повторил он в третий раз совершенно другим тоном.
Мэгг Морриган тем временем рылась в своей корзине. Там, на дне, приглушенно и зловеще звякали завернутые в тряпицу инструменты — щипцы, тонкий нож. Эреншельд следил за ней, кося глазами.
— Брось его! — заорал неожиданно Янник. — Подождет! Подай мне это, дай мне то, сними с полки, вынеси из подпола!
Он размахивал руками, указывая сразу в десятках направлений, так что казалось, будто число конечностей у полутролля увеличилось в несколько раз; а основной парой рук он перетирал в яшмовой ступке подаваемые ему ингредиенты. Пестик стучал и бился о стенки сосуда, а иногда, при особенно тщательном нажиме, вдруг производил скрежет, и тогда на губах Янника вырастала зверская ухмылка.
— Эх, была не была! — ухарски крикнул Янник и отправил в зелье драгоценную щепотку пыльцы, привезенную лесной маркитанткой. — Для друга ничего не жаль!
Мэгг Морриган села, сложив на коленях руки. Склонила голову набок. Янник уже умчался в сени и там грохотал лыжами.
— Пересыпь в мешочек! — вопил он ей из темноты. — И принеси мне сюда лампу!
— Где у тебя лампа? — спросила Мэгг Морриган.
Из сеней на мгновение высунулся Янник. Короткие волоски на его плеши стояли дыбом, глаза вращались, из широко раздутых ноздрей заметно шел пар.
— Дура! — проскрежетал он и скрылся.
— Ты же сам посадил там гриб! — сказала Мэгг Морриган.
— Но я ведь не знал, что это будет Зимородок! — ревел полутролль, сражаясь с лыжами и санями, которые норовили упасть ему на голову с полки в темных сенях. Снова послышался грохот. — Кроме того, я посадил его летом! С тех пор я о нем и думать забыл!
— Это все из-за раннего снегопада, — вдруг проговорил Эреншельд. — Никто ведь не знал, что выпадет снег.
Мэгг Морриган подошла к окну и выглянула. В ярком лунном свете на тропинке перед домом стоял Янник — на лыжах, мрачный. Мэгг Морриган постучала пальцем по стеклу. Полутролль обернулся. Лесная маркитантка выбежала из дома и вручила ему мешочек с порошком.
— Отменная, кстати, штуковина, — заметил Янник, препровождая мешочек себе за пазуху. — Убивает все живое, если оно гриб.
— Он, наверное, там замерз, — сказала Мэгг Морриган.
— Не учи ученого! — огрызнулся Янник, и тут оказалось, что фляги со спиртным он действительно с собою не взял. Мэгг Морриган еще раз сбегала в дом и принесла мушиного самогона из своих припасов.
Янник быстро заскользил прочь и скоро скрылся из виду.

Рассказ о том, как полутролль Янник, лесная маркитантка и барон Мориц-Мария Эреншельд спасали незадачливого следопыта, впоследствии вошел в Анналы Общества Старых Пьяниц; одновременно с этой историей всегда рассказывалась и другая, где также участвуют лыжи, фляга со спиртным, стрелы для арбалета и лука, полуопытный юнец и чудесное животное.

РАССКАЗ О ЛОВЛЕ ЗОЛОТОГО ЗВЕРЯ

— Все пьют кофе с перцем или не все? — переспросил Жан Морщина. Как и в прошлый раз, ему не ответили. Морщина пожал плечами и вытряхнул в котелок остатки черного горошка из мешка.
Не застегивая дохи, Гисс вышел из сруба, утопая ногами в тяжелом мокром снегу.
Заснеженный лес, раскинувшийся на многие переходы вокруг, дышал тяжело и сердито. Снегопад почти прекратился, и далеко на востоке небо очистилось от туч. Звезды блистали ослепительно. Утром ударит мороз.
Гисс вернулся в избушку, где тишина сменилась громким разговором. Трубки, тихо посапывавшие несколько минут назад, теперь трещали прогорающим табаком.
Говорил Прак:
— Я не понимаю, для чего нужно было собираться. Мужское соглашение, твердите вы. Соглашение в чем? Кто первый добудет зверя, тот и прав, и дело с концом.
Морщина ухмыльнулся и ударил себя кулаком по колену. Ванява, угрюмый бородач, стукнул кружкой о столешницу и крякнул.
— Не разорять чужих ловушек. Не подъедать чужих припасов. Не стрелять друг другу в спину — вот о чем испокон веку было наше мужское соглашение. Закон лесных джентльменов. Он был нерушим, пока в наши края не наползло всякой сволочи с востока.
Прак пошел пятнами.
— Что касается сволочи…  Ты что, намекаешь, будто я собираю по чужим силкам?
— В прошлом году кто-то убил Скотта и унес всю его добычу. У меня нет доказательств, но сдается мне, что в Троллиной пади, кроме него, охотился еще и ты, — сказал Ванява.
— Брось. Любой мог это сделать, — заявил Гисс. Он подумал, что Прак кинется на Ваняву, и тогда Ванява его убьет.
— Я не мог! — сказал Морщина. — Я лежал у себя со сломанной ногой.
— Ну разве что. — Гисс спокойно снял запотевшие очки и вытер их углом байкового шейного платка.
— Мне плевать, что обо мне думает Ванява, да и все вы заодно. Я такой же охотник, как и большинство из вас, — произнес Прак. — Я белый мужчина, живу здесь пятнадцать лет и добываю мех и золото. Никто из вас не ловил меня за руку. Теперь меня заманивают сюда, я трачу время и — мало того! — должен ночевать под одной крышей с синемордым ублюдком. Эй, тунгулук! Не смей здесь сидеть! Пошел в предбанник!
Все обернулись на угол за печкой, где на корточках сидел тунгулук Хуба-Мозес. Хуба остался неподвижным и с окаменевшим лицом смотрел поверх голов.
— Не ори на него. И вообще не ори. Катись к себе на восток и там ори, — сказал Мак Спешный. Он перематывал узким кожаным ремешком рукоять огромного ножа.
— Любитель тунгулуков, да? Поцелуй его в синюю задницу!
— Дед Хубы был рабом моего деда, — рассудительно проговорил Мак. — Его отец сеял кукурузу для моего отца. Я это к тому, что нам хотя бы известно его происхождение. Чего нельзя сказать о твоей родословной. Мать Хубы плела циновки, корзины и толкла камнерепу. А чем занималась твоя? Неизвестно.
Ирак выхватил из рукава метательный нож и замахнулся, но ловкий Морщина плеснул ему в лицо кофейной гущей. Нож с дребезгом вошел в притолоку высоко над головой Спешного. Все засмеялись. Ирак шипел и тер глаза.
— Кофе-то с перцем, — сказал Жан Морщина.
Опять посмеялись.
— Будет, — молвил Ванява, огладив бороду. — К делу.
Ванява умел говорить весомо и значительно. Окружающие боялись в нем неторопливой и прочной уверенности. Глядючи на этот могучий остов, подпертый короткими мощными ногами, снабженный руками невероятной силы, многим думалось: опасно с ним ссориться.
— Завтра в рассвет начинаем, — продолжал Ванява. — Расходимся в разные стороны, но леса промеж собою не делим. Лес общий.
— Понятно, что каждый пойдет к своим ловушкам, — вставил Спешный, ухмыляясь.
— Если бы зверя можно было добыть ловушкой, я давно бы его добыл, — добавил Морщина. — Но ведь это напрасный труд. Зверь хитер и силен.
— Зря мы стараемся в одиночку, — сказал Гисс. — Зверь еще и опасен. Вышли бы парами. Награда за него велика, можно и поделиться с компаньоном.
— Я ни с кем не собираюсь делиться, — снова завелся присмиревший было Прак. Он с яростью поглядывал на Мака и бросал злые взоры на насупившегося Ваняву. — Ни с кем из здесь присутствующих.
Спешный осклабился, показал Гиссу на Прака большим пальцем и кивнул головой.
Ванява засопел и наморщил приплюснутый нос.
— После случившегося со Скоттом я также не доверяю никому. Извини, Гисс. Извините и вы, джентльмены. Зверь — вопрос мастерства. Златошерстный приз. Добыча его — чрезвычайно опасное мероприятие. Именно поэтому мы должны действовать в одиночку.
Он встал, подбоченился и заговорил уже во весь свой страшный голос:
— Прежде считалось, что лес обдирает с человека все дрянное, что лес воспитывает мужчину — смельчака, товарища, воина. Когда-то так и было. Но среди нас завелась гниль. Не дергайся, Ирак, я говорю даже не о тебе. Гниль в воздухе, в воде, она оседает в наших печенках Пора встряхнуться, джентльмены. Лес — лучший судия. Зверь — воплощение судьбы. Если такая вонючка, как Прак, сумеет добыть зверя или, тем паче, отбить его у меня — значит, так тому и быть. Но мне лучше не видеть этого, мне лучше околеть в лесу.
— Согласен, — сказал Прак, сверкая глазом.
— Согласен, — сказал Мак Спешный и вонзил свой нож в доску стола перед собой.
— Согласен, — сказал Морщина.
— Согласен, — эхом отозвался Гисс.
— Ху-ху! — выдохнул Хуба-Мозес, не изменив выражения лица.
После этого выпили спирту и улеглись, забравшись в мохнатые спальные мешки. В печке прогорали поленья.
Утром Гисс проснулся от густого запаха, распространяемого Хубой-Мозесом. Гисс никогда не испытывал к тунгулукам брезгливого отвращения, но к их запаху тяжело было привыкнуть. Хуба заметил сморщенный нос Гисса, сказал: «Двойные Глаза, доброе солнце» — и открыл крошечное окошко. Тяжелый, сухой, морозный воздух обжег лицо. Гисс поднялся, нащупал очки и принялся завязывать ремешки меховых сапог. Больше никого в срубе не было.
— Что же ты, Мозес, не ушел? — спросил Гисс.
— Хуба знает, когда ему выходить, — отвечал тунгулук. Он стоял прямо перед окошком и дышал морозом, как рыба — свежей водой. Изо рта его не выходил пар.
Гисс выскочил за надобностью, обежал после два раза кругом избушки, у порога зачерпнул рассыпчатого, чистого снега и обтер лицо, спрятав очки в карман. Хуба тем временем разогрел чифирь и настрогал мороженой рыбы.
Подкрепившись, Гисс проверил арбалет, убедился, что хороших, «дельных» стрел, которые сгодились бы на зверя, у него всего три. Он не верил, что добудет или хотя бы увидит зверя, но в лесу и кроме него встречаются опасные твари. Шатун-буркатун, огнегривая росомаха, мечеклык. Свой брат, лесной джентльмен, проплутавший пять дней в лесу, трясущийся, пустоглазый, способный убить из-за пачки чайных листьев и недокуренной трубки… «Ванява говорит, что раньше такого не было», — подумал Гисс и усмехнулся.
Гисс приехал в эти края пять лет назад. Стрелял он неплохо, из-за чего местные довольно скоро перестали насмехаться над его очками. Иные считали даже, что «окуляры» суть волшебное приспособление, прибавляющее меткости владельцу. В остальном Гисс был неумеха и белоручка, хотя и брался за любую работу. Он гонял плоты на реке Потёме, мыл золото с полукаторжными субъектами, собирал для чародеев гриб-девятисон, рыбачил и охотился. Вернуться домой он уже не мог. А приехал он, надо сказать, с тем, чтобы наняться в учители в какую-нибудь богатую семью.
За пять лет он не прочел ни одной книги. Рука его не коснулась пера или грифеля.
Лабазник Дмитро, тороватый и злой, из пьяного куражу выписал столичные клавикорды для своей рябой дочери Барбы. Всем поселком ходили потешаться над «вздорным струментом». Среди прочих зашел и Гисс. Он открыл под общий смех лакированную крышку, зажмурился и, надавив пальцами, исторг из «струмента» нескладный, глупый аккорд. Сам усмехнулся, отошел прочь и более не пытался никогда.
За пять лет Гисс стал крепче, шире в плечах, избавился от привычки сутулиться. Но среди коренных жителей по-прежнему смотрелся плюгавцем. Даже борода росла у него несолидная, драненькая. Он сбривал ее, чтобы не срамиться перед обладателями густых, окладистых, черных бород, курчавых и твердых. За бритье его иногда дразнили «белым тунгулуком» — у тунгулуков, как известно, борода не растет.
В настоящую минуту Гисс перекладывает свой наплечный мешок, проверяет состояние ножа и густо мажет широкие лыжи вонючим жиром ледовой саламандры. Сейчас конец декабря — пушные звери в самом меху. Пусть остальные гоняются за златошерстным призом. Он, Гисс, просто обойдет свои ловушки и соберет добычу. Он нашел хорошие места. Даже в случае сугубого невезения ему достанется десяток «алмазных» соболей и штук тридцать белок. Вырученных денег хватит до весны. А весной он подработает на плотине и купит себе подержаную лодку, на которой уйдет далеко вниз по Потеме, до самого озера Андалай. Каждая третья песчинка на берегу этого озера — золотая, а на дне, говорят, лежат тяжелые самородки, круглые, как голыши. Ходит в прозрачных водах радужный омуль, рыба-чечун с длинным, жирным хвостом, хрюкающий угорь и рыба-солнце с красной короной на голове. А в лесах вокруг — ягоды, земляника с кулак, голубика, грибы по полпуда весом. Нагулявшийся кабан полощет рыло в опавших желудях. Глухарь и тетерев спорят — кто вкуснее. А по вечерам, разгоняя крыльями теплый туманец, ступает босыми ножками по колкой хвое черноглазая, черноволосая фея озера Андалай. Ищет себе полюбовника среди рыбаков и охотников. Кого выберет — оглянет царским взором, величаво руку подаст и уведет прямо в туман. После отпустит и одарит золотом сообразно мужской стати и камнями громовыми, черными — без счета. Камни эти у городских колдунов в страшной цене. Черны они, как глаза самой Андалай. Если камни эти между собой потереть, отскакивает от них кусачая молния и раздается гром — от того и название. Вот такие чудеса, и совсем рядом. Нужно только достать лодку.
Гисс не понимал лесных джентльменов, порешивших добыть зверя во что бы то ни стало. Он подумал с минуту и вспомнил его научное название — куница кистеухая исполинская. Синелицые, холодные тунгулуки, исконные обитатели этих мест, называют его «аблай». А пришлые белые зовут его просто «зверь». Называть его как-нибудь еще — скверная примета.
Зверь велик — побольше годовалого теляти, и ловок, и бесстрашен. Его боятся и снежные львы, и огнеклык, и росомаха. Глупые волки, нападая на его след, бегают от дерева к дереву, а он, где по ветвям, где по низу, косой пробежкой уводит их в непролазную чащу. Падает тенью сверху, без звука, без запаха — и скрадывает по одиночке всю стаю. Если он спешит, движения его неуловимы людскому глазу — вроде золотистой ряби проплывет в воздухе, и все. Иногда он режет скот, особенно погибелен для овец. Опьянившись кровью и покорностью стада, зверь уничтожает всех, от старого барана до ягненка.
Зверь редок и дорог. За одну лишь шкуру его (в хорошем состоянии) дают теплый большой дом, огород под камнерепу, впридачу — лабаз, три пары лыж, полтыщи хороших стрел, муки, табаку, выделанной замши, ткацкий станок, спирт и, если повезет, хорошего злого щенка. Но есть еще и струя из желез. Она меряется на золотники и лечит от жидкокровия, слепоты и страшной болезни, при которой человек лишается волос, зубов, ногтей и умирает от зуда. Есть еще когти зверя — любая тунгулукская колдовка отдаст белому в наложницы свою дочь за связку когтей с одной только лапы. Есть еще зубы зверя. За один только клык целый род синелицых уйдет в рабство. Есть сердце зверя — врачует от ста недуг. Есть печень зверя, в которой желчь, заживляющая раны.
Лыжи у Гисса, благополучно пережившие уже трех владельцев, обладали нравом строптивым. Они убегали от нынешнего хозяина — скользили прочь даже на ровной поверхности, причем в разные стороны. И теперь Гисс покорил их не с первой попытки. К тому же крепление на левой лыже сломалось. Следовало вернуться в сруб, отыскать на полу достаточно длинный кусок упругой толстой проволоки, особым образом согнуть его и произвести еще целый ряд неприятных манипуляций, располагая из инструментов лишь тупой стороной ножа и оселком. Но Гиссу хотелось скорее уйти подальше отдуха суровых мужских разговоров — ими пропитался сруб и поляна вокруг него. Хотелось на волю, где спокойно можно говорить с самим собой и беззвучно посмеиваться Да еще Хуба-Мозес, скрестив руки на безволосой груди, глядел ему в спину. Хуба знал, что белые не выносят его взгляда, особенно в спину. Гисс вздрагивал всем телом.
Запасная лямка от мешка — вот что поможет ему. Он не будет чинить крепление, ставить новую скобу — просто примотает стопу к планке. Ненадежно и небезопасно. Если он упадет, то может подвернуть ногу. А то и сломать. Зато быстро. Раз-два и готово.
Хуба неодобрительно покачал головой, но осуждающе поцокать языком не снизошел.
Гисс не выдержал.
— Знаешь, Мозес, почему тунгулуки чулков не носят? — спросил он.
Хуба отрицательно нахмурился.
— Потому что чулки на лыжи не налезают.
И, дивясь собственной глупости, Гисс поднял капюшон и двинулся прочь.
Утренний мороз зол, но весел. Он кусает и бодрит, делает нервы чуткими, нос — восприимчивым. Воздух прозрачен. Розоватый снег пушист, скрипуч. Совсем нестрашно утром в лесу, даже новичку. Ели и сосны — как в детской книжке с картинками. Иная ветка, оттянутая снегом до земли, вдруг разогнется, взмахнет в воздухе — и из бело-розовой сделается зеленой, а на солнце мерцает, колеблется алмазная, серебристая, изумрудная снежная пыль. Береза, отлитая из инея, вздрогнет всем своим телом, хрустнет и снова заснет.
Днем розоватое превращается в белое и голубое. Тени отчетливее, солнце слепит, запахи шалят, обманывают чутье. Белки и соболя теряют осторожность. Тут не зевай. Смотри по верхам, поглядывай и вниз. А мороз уже не весел. Рука без рукавицы за несколько минут костенеет, и перестают слушаться пальцы.
Гисс до темноты обошел свои ловушки. Результат был более чем удовлетворительный. Но предчувствие неприятного свойства мешало обрадоваться по-настоящему. Тяжесть перекатывалась в груди. К тому же краешком левого глаза Гисс иногда видел кое-что. И не на долю мгновения, а на несколько мгновений видение задерживалось перед ним, когда он оборачивался. Так, показался ему стоящий на снегу черный, закопченый котел, булькающий зеленым зельем. А спустя час он увидел нагую рослую женщину с грустным лицом, заросшим сплошь длинным мягким пухом. Пух шевелился, как на ветру, хотя никакого ветра не было и в помине. Женщина зашла за дерево и исчезла.
Гисс с чувством отхлебнул из фляги. В тавернах любят повествовать о таких наваждениях. Обычно одинокие бывалые охотники сталкиваются с лесными миражами за несколько часов до гибели. Гисс потешался над этими россказнями. Если погибший был один и найден уже мертвым, кто мог рассказать о том, что он видел? Тунгулукский шаман?
Гисс твердо решил держать себя в руках и выпил еще. Тепло разбежалось по всему телу, и противная дрожь унялась. Гисс привесил к мешку мертвых зверьков, чьи тельца были странно-тверды под мехом.
Верхушки елей уже окунуло в кобальт, тени стали густыми. Скоро выйдет мертвенная луна. Холодный пронзительный свет проникнет в потаенные уголки зимнего леса, достигнет глубин непролазной чащи — куда солнечный луч не заглядывает никогда; потревожит норы, щели в древесной коре. Оживит существа, большие и малые, о которых человек, конечно, догадывается, но никогда не знает наверняка.
Гисс незаметно для себя перешел на очень скорый шаг и быстро оказался на знакомой тропе. Вдоль нее две лыжные колеи убегали в синий сумрак. Мак Спешный прошел здесь несколько часов назад. Гисс узнал его манеру слегка подворачивать правую ногу. Спешный двигался торопливыми длинными шагами, почти бежал.
На тропе Гисс посмелел. Ему стало любопытно. Что, в самом деле, старина Мак тут забыл? Его любимые места начинались по другую сторону болота. Гисс направился по следу.
Сквозь обширный перелесок след вывел на опушку. Ее поперек перечеркивал другой след, отчетливый в синем снегу, — узкие беговые лыжи Прака.
Спешный вышел ему наперерез, но опоздал и бросился догонять.
«Он убьет его, — подумал Гисс. — Он не простил метательного ножа. Уже, наверное, убил. Зачем я иду туда?»
Вопрос остался без ответа, но Гисс все равно шел по следам, охваченный любопытством.
Лыжные полосы разбежались за болотом. Оба — Прак и Спешный — отчаянно петляли между сугробами, словно в прятки играли. За искривленной елкой Мак Спешный стоял довольно долго — ушел в снег по пояс. Что он там сторожил? Осматривая взрыхленный снег, Гисс внезапно ощутил дурноту и тяжелый мутный страх.
Он обернулся и успел увидеть золотистую рябь, мелькнувшую в синем столбе лунного света. На этот раз — не мираж. Осторожно Гисс проделал несколько шагов. Так и есть — следы. Совсем непохожие на следы куницы. Крупные, но неглубокие, словно животное невесомо. Гисс коснулся следа рукавицей и понюхал ее. Сладковатый, терпкий запах.
Это он.
Дурнота то усиливалась, то вдруг отпускала. Особенно неприятным было покалывание в шее сзади, там, куда зверь запустит при случае острый длинный клык.
Гисс снял капюшон. Жалко уши, но ничего не поделаешь — ему нужен обзор. Медленно взвел он арбалет и положил «дельную» стрелу. Если попасть правильно… если б попасть!
Дурнота отступила совсем. Сразу заболели уши.
Зверь по-прежнему недалеко. Просто человек надоел ему, и он ушел глубже в лес. Гисс понял, зачем сюда стремился Спешный. Он следил за Праком, чтобы тот вывел его к зверю. Зверь по нескольку дней кружит в одном месте, таковы его повадки.
Странный получался поединок. Двое охотников и зверь. Все против всех. Тут Гиссу пришло на ум, что и он теперь участвует в этом поединке. И Прак, и Спешный, увидев его, захотят убрать ненужного конкурента. Прак пустит стрелу холодно, Спешный — вздохнет, но все равно ведь выстрелит. Оба давно не промахивались.
— А ну вас, ребята, в бучило, — сказал Гисс. — Буду-ка я выбираться от греха.
В двух часах пути скорым шагом находился его лабазик, где — печка, спиртовая лампа, пушистое одеяло, чайник… До утра славно там можно отдохнуть. Нужно только, высматривая в лунных лучах, найти свои метки. Здесь можно срезать — по дну оврага и сразу на полночь, миновать прошлогоднее пожарище, и все, рукой подать.
Гисс снова ощутил волну страха, но волна эта не задержалась, прокатилась и миновала. Он сказал: «Уф!» — и тут дыхание его перехватило. Давешняя женщина с пуховым лицом смотрела на него из-за ствола сосны. Ее тело отливало холодной синевой. Гисс снял очки и через секунду снова надел. Женщины не было.
— Скорей, скорей, скорей… — шептал Гисс. — Бегом, бегом, бегом…
Снег скрипел под лыжами. Вот уже и овраг.
— Скорей, скорей, скорей…
Когда его лыжи уперлись на ходу во что-то твердое, Гисс досадливо и испуганно вскрикнул.
Поперек оврага лежал Спешный — лицом вниз, раскинув руки. Капюшон его дохи был пригвожден к затылку стрелой.
— Какого лешего? — удивился Гисс. Стрела принадлежала не Праку. Это вообще была не арбалетная стрела. Такими стреляют из луков. Из больших костяных луков с варварской резьбой, с пучками засаленных ленточек.
— «Его дед был рабом моего деда», — вспомнил Гисс. — Ай да Хуба-Мозес, ай да ловкач!
Спешный был холоден и тверд. Час он тут лежит? Три часа? Наверняка только его убийца мог это знать. А с ним совершенно не хотелось встречаться Гиссу.
Он обошел тело и тронулся дальше. Снег все так же поскрипывал и похрустывал. Гисс замер, задержав дыхание. Невдалеке под чьими-то лыжами взвизгнуло и хрустнуло дважды. Кто-то сделал два шага и остановился.
— Эй! — крикнул Гисс. — Это я, Гисс! Я ухожу. Пропадите вы с вашим зверем! Мне он не нужен. Дайте мне уйти.
В это мгновение снег перед кончиками его лыж взорвался, взметнулся вверх. Что-то темное, большое, суматошно хлопая крыльями, повисло в воздухе. Гисс дернул руками и подался назад.
Стрела ударила в цель, как в плотную сырую подушку, и отбросила ее назад, далеко. Гисс даже успел увидеть кружащее перо. Но он не сохранил равновесия и упал в сугроб.
От боли в ноге у него остановилось дыхание. Он копошился в снежном мешке и выл. Снег набился в уши. Очки сгинули в сугробе. Левая нога у щиколотки сгибалась вбок, словно обрела новый сустав. Слезы заледенели на щеках Гисса и кололи уголки глаз. Он продолжал завывать, стиснув зубы. Попытался ослабить петлю, которой сам привязал ногу к лыжной планке. Тут же боль усилилась. Но от лыжи нужно было избавиться. Плача и ругаясь, Гисс ножом перепилил затвердевшую лямку. Опустил искалеченную ногу на снег, выронил нож.
— Очки, — пробормотал он, всхлипнув, и принялся шарить вокруг себя. Сквозь рукавицы ничего не почувствовав, он сбросил их и зарылся пальцами поглубже. Пушистый сверху, внутри снег оказался жестким, царапал обмерзшую кожу. Попадались какие-то веточки, черенки от листьев, почерневшая хвоя… Наконец дужка зацепилась за пальцы.
Увы — барахтаясь в сугробе, Гисс сам раздавил свои очки. С проклятием он отбросил бессмысленную оправу.
— Запасные в мешке, — сказал он сам себе. Подышал на пальцы. Снял со спины мешок, зубами развязал шнур и запустил внутрь обе руки. Потом, выругавшись, расширил горловину и вывалил содержимое перед собой.
Очков запасных не было. Гисс по одному перебирал предметы и метал их далеко, через спину — не то! Улетели и трубка, и мешочек с чаем, и брикет вяленого мяса, за ними — трутница, складная бритва, оселок, осколок зеркальца, кисет…
— А без очков-то каюк, — сказал Гисс.
Свернутая — или сломанная — нога горела от стопы до колена, но при этом была как чужая, ватная и тяжелая. От долгого сидения в снегу онемело седалище. Опираясь на лыжу, как на костыль, Гисс попробовал подняться. Он не будет собирать пожитки, шарить близорукими обмерзшими ладонями в скрипучем снегу. Он попробует добраться к себе.
Но идти невыносимо тяжело. Снег глубок. Здоровая нога вязнет, больная упирается коленом, волочится. Гисс пополз на четвереньках. Ему показалось, что так проще.
В пяти саженях убитый глухарь уже застыл. Пр-роклятая птица! Глупая птица… Издохла непонятно про что. И Спешный… Посмейся теперь, пошути, охотничек. Объест тебя огнегривая росомаха. Вороны выдолбят мозг. Узнают тебя весной по бисерному амулету — если найдут.
— Ползу-ползу-ползу, — шепчет Гисс. Он слишком часто падает лицом в снег. Лицо щиплет, кончик носа раньше болел, а теперь уже не болит. Гисс трет нос колючей от снега рукавицей, плачет и ползет, ползет…
С четверенек все выглядит по-другому. Вот кончился овраг, вот метка — зарубка. Все то, да не то. Деревья-то какие высокие, мамочка… Запрокидывай сколь угодно голову — не видно верхушек, залитых лунным мерцанием. Верхушки расплываются в черноте. А голова кружится от боли, от страха, от холода — и пляшут бесконечные стволы, маячат тени на снегу. Вот тень страшная, как снежный лев, вставший на дыбы. Елка. Тьфу! Ползу-ползу-ползу… Вперед-вперед-вперед…
Хорошо, что такая светлая луна. Очень хорошо. Гисс переворачивается на спину, чтобы передохнуть. Выдыхает струи пара, глядит на звезды. Без очков — расплывающиеся горящие пятнышки на мутном фоне. Луна — пятно сильно побольше, поярче. Если ее закроет туча, Гисс ослепнет вообще.
Он вытягивается, замирает, услышав визжание снега, мерное, приближающееся.
— Эй! Помоги! — кричит Гисс. — Я здесь!
Шум утих на мгновение, голос невнятно выбранился, и чьи-то лыжи заторопились, чиркая по снегу.
— Сюда! — кричит Гисс.
Жан Морщина склоняется над ним.
— Угораздило, братец, — произносит он с сожалением.
— Да уж! — отвечает Гисс. — Перелом, кажется.
— Не повезло, — вздыхает Морщина и добавляет с деловитым любопытством: — Ты встречал кого-нибудь?
— Старину Мака встретил, — говорит Гисс.
— Там, в овраге?
— В овраге…
— Плохо, братец. Такое время, смотреть надо в оба.
— Послушай, — не выдерживает Гисс, — старина Мак сидел с нами вчера… и мертвый лежит в овраге. Со стрелой в башке! Пил с нами вчера — и со стрелой в башке…
— Ну и делов. — Морщина сопит и хмурится.
— Поверить не могу!
— Э! Да что там… Тебе, братец, хуже. Больно?
— Уже нет.
— Это хорошо.
Неприятное предчувствие укалывает Гисса под сердце. Он не может осознать до конца, что происходит — и произойдет прямо сейчас.
— Ну, — тянет он, — помоги же мне. Доведи хоть до лабаза. Здесь недалеко…
Словно не услышав его, Жан Морщина произносит задумчиво:
— Зверь-то поблизости, знаешь?
— Да, я видел его.
— Видел?
— Он смотрел на меня.
— Да, братец, — опять говорит Морщина. Ему очень неловко.
— Помоги же мне! — Гисс теряет терпение.
— Выпить хочешь? — Морщина откупоривает флягу. — Не хочешь? Зря. — Он делает глоток и шумно дышит несколько секунд. — Понимаешь… — бормочет он изменившимся голосом. — Я хочу уехать отсюда. В город. В Кандай или Пнинск. Хочу жить в каменном доме, чтобы внизу была лавка, в которой все есть — и свечи, и мыло, и хлеб… Там ведь есть такие лавки. И улицы мостят. Такое дело, братец, — всю жизнь коплю, а не накапливаю. Карманы худые. А тут — зверь. Я, братец, в сторонку отойду и влезу на дерево. Зверь-то к тебе подойдет… Как он твоей крови напьется, так задуреет. А я его возьму.
— Чепуха, — шепчет Гисс. — Жан, Жан, что ты говоришь? Помоги мне, Жан… У меня не много денег, но я продам кое-что… Жан!
— Не унижайся, Гисс, — говорит Морщина. — Жизнь, какую мы ведем в этих проклятых местах, не стоит унижений.
— Идиот! Я ведь околею скоро! Зверь падали не ест.
— Часа два-три протянешь, — спокойно отвечает Жан Морщина.
Гисс щурится из последних сил — ему кажется, что Морщина опирается на странный изогнутый предмет. Но что это, он разглядеть не может.
— Я удивился, что ты не знаешь простого фокуса — как передвигаться со сломанной ногой. Я прошлой зимой сломал правую, но ничего, добрался, — повествует Морщина и пьет из фляги. — На коленях. Встаешь коленями на лыжи и привязываешь двумя ремнями каждую ногу. Один — под коленом, другой — под икрой. И руками знай толкайся. Я много тогда прошел таким образом. Так и не рассказал никому — а знаешь, хотелось… похвастаться. Я ведь хитрый.
— Ты Скотта убил? — понял Гисс. — Быть не может!
— Почему, братец? Может.
— Там у тебя что? Не лук? — Гисс закашлялся, догадываясь обо всем.
— Лук. Хороший, тунгулукский. Замечательная вещь, дорогая, но этот себя уже окупил…
— А остальные?
— Что — остальные? Ванява в болоте завяз, в полынье, я его вешки еще третьего дня переставил. Прак заколот собственным метательным ножом. Последние версты я шел на его лыжах. Старина Мак клюнул и попал в ловушку. Такие времена, братец…
— Ты гад, Морщина…
— Ну уж и гад! Скажешь иногда… Думаешь, я хищник? А ты, братец, какого лешего сюда поперся? Ягоды собирать вроде не сезон. Я тебе лыжу испортил, чтобы ты, дурья башка, провозился, ее починяя. Я тебя, щенка, пожалел. Ан нет, гляжу — тащится. Ну, соображаю, судьба. Понимаешь, братец, судьба. Не поборешься с ней.
— Я буду дальше ползти, — хрипел Гисс. — Слышишь, сволочь? Буду ползти!
— А я тебя свяжу.
Жан Морщина незаметным единым движением освободился от лыж и вдруг прыгнул, наваливаясь на Гисса. Он ловко наступил на искалеченную Гиссову ногу. В ноге что-то громко хрустнуло, и от боли Гисс вскрикнул почти по-женски. Тут же Морщина ударил его в подбородок. Гисс выдохнул и обмяк.
Морщина приподнял его за плечи, зашел за спину и принялся спутывать отведенные назад руки Гисса кожаным ремешком. Гисс бессознательно мотал головой, но в последний миг страх и ярость распрямили его, как пружину. Он откинул голову назад, и глаза противника, удивленные, желтые от ужаса, оказались прямо перед его глазами. И никакой преграды, ни малейшей — стекол очков не было.
Гисс зарычал и вцепился зубами в холодный хрящеватый нос Морщины. Кровь обожгла небо. Морщина боялся дергать — он орал и бил Гисса по голове Гисс захлебнулся кровью, закашлялся и разжал зубы. Жан Морщина немедленно схватил его за горло. Гисс механически сделал то же самое. Вкус крови удесятерил его силы. Искаженное лицо врага расплывалось перед Гиссом. «Как долго человек может обходиться без дыхания», — подумал он, не особенно удивляясь. Его пальцы стали уставать. Морщина почувствовал это и с отвратительным хрипением подался вперед. Правая рука Гисса разжалась и тут же нащупала за плечом Морщины бороздки оперения. Морщина носил стрелы в колчанчике на спине. Пальцы Гисса обхватили стрелу сами, без участия воли.
«Не успею», — подумалось Гиссу. Жан Морщина, видимо, решил, что уже победил. Он ослабил хватку и встряхнул Гисса. Гисс, булькая горлом, вздохнул. А потом выдернул стрелу из колчанчика, стремительно размахнулся и вонзил ее глубоко, прямо в вытаращенный желтый глаз.
Подождав, когда Морщина перестанет сучить ногами по вспаханному, заляпанному снегу, Гисс поднимается на четвереньки.
— Становишься коленями на лыжи и привязываешь каждую лыжину… под коленом… и под икрой…
У него есть теперь лыжи, нож Морщины, длинный кожаный ремень. А вот фляга Морщины. Один глоток — смыть вкус крови. Хорошо! Очень хорошо. Хорошо также, что край неба розовеет и лес словно вздыхает — это приближается утро. Морозно, очень морозно. Но фляга еще полна…
Ворона, вещая птица, приплясывает на ветке и хрипло смеется, глядя на чудного короткого человека, который скользит на лыжах, отталкиваясь не по росту длинными руками. Ворона знает, что другой, оставшийся лежать, никуда не денется.
Через несколько часов, когда Гисс уже сидит у печки, приматывая обломок лыжи к ноге, в лесу теплеет. Небо мгновенно заволокло розовой пеленой, и густой-густой снег валит безудержно и щедро. Все погибшие этой ночью обзавелись могилами до весны, белыми, очень нарядными… Гисс оставляет заслонки открытыми, чтобы не угореть, допивает содержимое фляги, валится на пол и засыпает. Во сне он видит, как зверь — златошерстный приз — танцует под снегопадом. Розовые отсветы утра переливаются на его спине, он прыгает и кувыркается в воздухе, катится по снегу золотой рябью, скачет бочком, выгнувшись, как кошка.
Зверь танцует, а женщина с лицом, поросшим пухом, нагая, поет, стоя под заснеженной сосной. Песня ее без слов, без мыслей, и Гиссу одновременно и страшно и очень хорошо слышать эту песню. Он вглядывается в карие, звериные глаза женщины, видит, как пух на ее лице, весь в снежинках, шевелится от ветра Гисс бормочет во сне, всхлипывает и замолкает. Зверь танцует, женщина поет..

Каждый, слышавший этот рассказ, без сомнения, согласится, что нет ничего лучше, чем жить в местах, где случаются такие вещи. Или, во всяком случае, гостевать там — иногда. У добрых знакомых. Или — что, возможно, еще лучше — слышать о них рассказы со всеми возможными подробностями. Для того, кстати, и существуют Анналы.
Зимородка, еле живого, густо облепленного целебным порошком, разведенным на слюне полутролля (троллиная слюна, как доказано многолетними исследованиями Вашен-Вашенского университета, обладает бактерицидным действием), доставили под утро. Укрытый семью одеялами из шерсти семи разных животных, очень тощий и твердый, с белым носом, он то бормотал, то всхлипывал, а то вдруг принимался грозно храпеть.
— Мария… — молвила Мэгг Морриган, прислушавшись к его бреду. — Зовет какую-то Марию… — Она подняла бровь. — Хотела бы я знать, кто это.
— Это я, — подал голос Эреншельд и густо покраснел.
Несколько секунд Мэгг Морриган рассматривала его в упор.
Даже самое пылкое воображение не позволяло заподозрить в бароне переодетую женщину.
— Мориц-Мария Эреншельд — так меня зовут, — пояснил барон.
Мэгг Морриган захохотала, а барон обиженно отвернулся к стене.
Янника в доме не было — отлучился по делам сразу после того, как водворил на печи Зимородка. Ожидая вскорости хозяина домой, Мэгг Морриган поставила согреваться воду и развела муку, чтобы испечь лепешки.
Мохнатая Плешь действительно вернулся довольно быстро — но не один; с ним пришли все члены сообщества Старых Пьяниц, точь-в-точь такие, какими воспел их Дофью Грас с красными щеками, блестящими глазками, распространяющие в морозном воздухе густой пивной запах.
— Барон! Эй, барон! — загалдели веселые голоса.
Эреншельд, которому Мэгг Морриган помогла добраться до окна, смотрел на них широко раскрытыми глазами.
— Я и не подозревал, что в этих безлюдных диких лесах обитает столько народу, — признался он.
Из толпы выступил вперед Дофью Грас. Расставил ноги пошире, выпятил брюхо, взмахнул огромной пивной кружкой и заорал во всю глотку:
— Любезный барон Эреншельд! Мы пришли просить вас оказать нам честь и сделаться, как и мы, Старым Пьяницей!
Барон забился у окна, как мотылек.
— Что говорит этот человек? — страдая, спросил он у Мэгг Морриган. — Я ничего не понимаю! Почему я должен стать старым пьяницей? Я вовсе не так стар и совсем не…
Но было уже поздно — все собравшиеся громогласно и крайне нестройно распевали бесконечную «Пивную Кружку».

2002 

Драконы с российской грядки
(заключение) 

© Д. Володихин, 2003  

Что такое фэнтези? Существует немало определений этого рода литературы. Но, пожалуй, самым очевидным признаком фэнтези, самым понятным для миллионов ее любителей является наличие магии. Иными словами, в большинстве случаев фэнтези — это фантастика, в которой сам элемент фантастического основан на допущении, что волшебство существует. А если есть магия, то должны быть люди, которые ею занимаются (маги, колдуны, ведьмы), волшебные страны, разнообразные магические существа (драконы, например) Таким образом, фэнтези — сказка для взрослых Фэнтезийная литература многолика, внутри нее существует множество жанров. Она может быть романтической, героической, озорной, а иногда очень серьезной, исполненной глубокого философского смысла.
На Западе фэнтези сложилась и расцвела уже к середине XX в. Но в Россию она пришла поздно: по сравнению с западными странами к нам фэнтези «опоздала» на полвека. В то время как научная фантастика расцветала в СССР, фэнтези не существовала даже в младенческом состоянии. Более того, классические образцы англо-американской фэнтези переводились на русский язык в виде редкого, а лучше сказать — редчайшего исключения.
Это и немудрено. Советское мировидение основывалось на науке, и даже фантастическое в СССР обязательно должно было иметь научную основу. Поскольку магии, драконам, эльфам или каким-нибудь бесовским козням невозможно или, по крайней мере, очень трудно отыскать научное обоснование, то фэнтези оставалась нежелательной гостьей в стране Октября, спутника, серпа и молота. Советские издатели рассудили, что волшебным странам, чудесам, колдовству и т. п. — самое место в детской, иными словами, в несерьезной литературе. Поэтому именно под вывеской «детская литература» в СССР печатались некоторые знаменитые фэнтезийные произведения. В том числе первые переводы Джона Рональда Руэла Толкина — величайшего мастера фэнтези.
Положение вещей резко изменилось в конце 80-х — начале 90-х гг. Контроль над издательской политикой со стороны правительства ослаб, и фэнтези потекла в СССР, а потом и в Россию, сначала тонкими струйками, потом ручьями и, наконец, хлынула грохочущими потоками. Первая половина 90-х гг. — эпоха пиршества фэнтези в России, настоящего «триумфального шествия» фэнтезийной классики по просторам нашей страны.
Поскольку собственной фэнтези почти не было, «потоп» начался с массового перевода самых известных английских и американских авторов. Первыми по-настоящему значительными авторами отечественной фэнтези стали Ольга Ларионова, Мария Семенова и Елена Хаецкая. Первая из них к тому времени уже не одно десятилетие была известна как автор «мягкой» научной фантастики. В 1988 г вышел ее роман «Чакра Кентавра», в котором перемешались мотивы рыцарской героики, романтического волшебства и космических войн. В 90-х гг. Ларионова дописала две книги, продолжившие «Чакру Кентавра» уже в чисто фэнтезийном ключе. О Марии Семеновой речь пойдет ниже. Елена Хаецкая в 1993 г. выпустила роман «Меч и Радуга» под псевдонимом Мэдилайн Симонс. Маги, рыцари, волшебные миры, густые леса, а также все обаяние зрелого европейского Средневековья… Впоследствии она выпустила еще несколько фэнтезийных романов, но уже под своей фамилией.
К середине 90-х гг. в России собственная фэнтези уже существовала, а к концу десятилетия на пяток переводных книжек этого рода литературы приходилось как минимум три написанных отечественными авторами. Сложилось равновесие.
Особенную любовь фэнтези приобрела в России во многом из-за обстоятельств политической жизни. Канула в прошлое советская империя. Мир демократии и коммерции, пришедший ей на смену, был принят далеко не всеми. Фэнтези предлагала миры, наполненные красотой и благородством. Это создавало очевидный контраст с неказистой реальностью и вызывало надежду на лучшее устройство жизни или хотя бы желание отрешиться от действительности, окунуться с головой в красоты вымысла.
Большую популярность в России завоевали так называемые дописки. Фэнтезийные миры красочны, наполнены романтикой и героизмом. Перевернув последнюю страницу романа, читатель бывает разочарован тем, что ему приходится покидать такой мир. Если же вновь начать с самого начала, то «картинки» мира будут теми же, а простое повторение привлекает немногих. Поэтому романы и сериалы романов, в которых разработан мир, особенно полюбившийся читателям, но, по мнению автора, совершенно исчерпавшие сюжет и разумные возможности продлевать приключения героев, дописываются другими авторами. Чаще всего получаются незамысловатые поделки, но и они радуют душу читателей, «втянувшихся» в атмосферу первых книг (или первой книги).
Так, в России многим понравился огромный сериал о могучем воине, северном варваре Конане. Первые истории о Конане написал Роберт Говард, однако после него многие известные западные авторы прикладывали руку к продолжению сериала. В России и этого оказалось мало. После того как были исчерпаны романы, написанные маститыми зарубежными фантастами, за дело взялись наши дописчики. Издатели давали им английские имена, и публика охотно приобретала «отечественный продукт», не находя качественной разницы между российскими дописками и западными.
Иначе сложилась судьба наследия другого титана фэнтези — Джона Толкина. Популярность его книг в нашей стране превзошла, наверное, славу всех других мастеров фэнтези вместе взятых. Толкином зачитывались, им восхищались, его изучали, им бредили. Многие на годы уходили в чудесный героический мир Средиземья, созданный Профессором (так любят называть Толкина его поклонники) С начала 90-х гг. ежегодно на лесных полигонах России ставятся ролевые игры по романам этого английского писателя. Разумеется, несколько книжек Толкина были «освоены» очень быстро. Толкинисты испытывали настоящий литературный голод и с огромным интересом встречали тексты-продолжения, рождавшиеся в их среде. Но, в отличие от авторов дописок о Конане, авторы дописок о Средиземье чаще всего старались не просто продолжить тему, а поспорить с Профессором, переиначить все на свой лад. Романы Толкина несли в себе сложную философию и этику. Именно с этикой и философией Профессора нашлось немало охотников поспорить. Наибольшую известность среди российских дописок получили три проекта. Это, во-первых, несколько романов Ника Перумова, в которых отстаивается особенная правда тьмы по сравнению с правдой света, победившего у Толкина. Во-вторых, дилогия Натальи Васильевой и Натальи Некрасовой «Черная книга Арды» — «Черная книга Арды. Исповедь стража» (2000). Автор первой книги, Н. Васильева, с необыкновенной страстью занялась опровержением толкиновской этики. Зато автор другой книги, Н. Некрасова, поспорила уже с самой Васильевой… Наконец, роман Кирилла Еськова «Последний кольценосец» (1999). Еськов представил темное воинство и земли, занятые им, как оплот научно-технического прогресса, область Средиземья, несправедливо угнетаемую магической цивилизацией эльфов. Иными словами, Еськов пошел по пути, прямо противоположному собственно толкиновскому. В маленькой повести Дмитрия Володихина «Сэр Забияка в Волшебной стране» (2001) герои произведений Профессора собраны для участия в сказочном представлении, почти не связанном с историей Средиземья.
Драгоценная жила дописок в принципе неисчерпаема. Поэтому российские продолжения классиков фэнтези наверняка будут выходить и в будущем.
Славяно-киевская фэнтези — собственно российское изобретение. Иначе и быть не могло, ведь произведения этого жанра построены на материале первых столетий существования Древней Руси (XI век — уже поздновато, XII — немыслимо) и наполнены образами славянского язычества.
Еще в 70-х — 80-х гг. издательство «Молодая гвардия» выпустило немало произведений, в которых основными персонажами были разнообразные волхвы, берегини, светлые князья, храбрые дружинники. Это считалось патриотичным: вот, мол, какая у русских героическая древность, есть что вспомнить… Та молодогвардейская фантастика уже была своего рода фэнтези, но по традициям советского книгоиздания авторы порой пытались придать ей хотя бы минимальное научное звучание.
В 90-х гг. необходимость в «драпировках» отпала. Славяно-киевская фэнтези зацвела пышным цветом.
Некоторые признаки ее видны в героическом романе Марии Семеновой «Волкодав». Могучий витязь Волкодав, по происхождению своему относящийся к очень похожему на славян фантастическому народу, защитник слабых, слуга несчастных женщин, вечно стремящийся кого-то спасти либо восстановить справедливость, полюбился читателям. Впоследствии усилиями самой Семеновой и нескольких других писателей возник целый «мир Волкодава».
Настоящим оплотом славяно-киевской фэнтези стала группа, собранная писателем Юрием Никитиным. Излюбленный сюжетный ход никитинцев — Киевская Русь в кольце фронтов. Злобная нечисть и всякого рода басурманы лезут на русскую землю с завоевательными планами, а княжеские дружины самоотверженно обороняют отечество. В этом ключе выполнена целая серия романов под общим названием «Княжий пир».
К сожалению, в большинстве случаев славяно-киевская фэнтези с чисто литературной точки зрения страдает низким качеством. Героики, патриотических призывов, пафоса в ней море, а вот художественной добротности явно не хватает.
Впрочем, есть исключение. Михаил Успенский создал сериал романов об удалом князе Жихаре. В романах Успенского видны и знание славянской мифологии, и уверенная ироничная манера письма, и стремление в озорной, юмористической форме поговорить о «вечных вопросах». Так, например, в большой повести «Кого за смертью посылать» за частоколом из шуток и сатирических «трюков» спрятана исключительно серьезная тема: что несет людям бессмертие, каковы его этические издержки, а главное, как солоно придется тому, кто вынет из человеческих рук эту игрушку противопехотного действия…
В конце 90-х гг. бурно развивалось направление романтической фэнтези. Главная ее черта — использование экзотической эстетики для строительства романтического пространства, причем чаще всего это эстетика европейского Средневековья (в рамках XII — первой половины XVI столетий). Иногда подобное романтическое пространство «вшивается» в нашу историческую реальность, но чаще вся Европа переходит в параллельную вселенную, становится Европой-2. Во всех случаях оно пребывает вне или почти вне кельтской традиции, столь характерной для иных видов фэнтези. Романтическое пространство прочно связано с историческими романами Вальтера Скотта, Александра Дюма, Артура Конан Дойла, Сигрид Унсет и т. д. Более прочно, чем с действительной историей. Это мир меча, таверны, дворцовой интриги, пергаментных грамот, брабантских кружев, лангедокских менестрелей, лесных дорог, рыцарских замков и роскошных костюмов. По удачному выражению из одной недавней статьи о российской фэнтези, важная составляющая этого жанра — «…любовная линия и иные варианты межчеловеческих взаимоотношений… здесь сталкиваются не носители концепций, а просто люди с их желаниями, страхами и слабостями».
Прежде всех прочих Елена Хаецкая в романе «Мракобес» (1997) «опробовала» романтическое пространство Германии-2 первой половины XVI в. Ее романтика — сгусток страстей человеческих. Хаецкая в наименьшей степени стремится подарить читателю наслаждение от антуража, для нее точность психологического портретирования и «диалектика веры» бесконечно важнее.
А вот в романах Натальи Резановой «Золотая голова» (1999) и «Я стану Алиеной» (1999) романтическое пространство (суровая Северная Европа-2, XIV–XV вв.) фактически обретает самостоятельную ценность наравне с психологическими и философскими планами. Роскошное, выписанное в деталях романтическое пространство приблизительно XV–XVI столетий предложила читателям Наталья Ипатова в дилогии «Король-Беда и Красная Ведьма» — «Король забавляется» (2002). Рыцарско-дворцовая Европа-2 примерно XIV–XVI вв. — сцена для действия романа Ольги Елисеевой «Хельви — королева Монсальвата» (2001). Бургундия XV в., слегка подкрашенная в сторону концентрации благородства и витальной силы, сыграла роль подмостков для дилогии Александра Зорича (2001). Дальше всех от реалий действительного европейского Средневековья отошла Полина Копылова. В ее романе «Летописи святых земель» (1998) невозможно отыскать географические и этнографические признаки Испании, Германии или, скажем, Франции. Булыжные мостовые, придворные наряды, пыточные застенки, дворянские титулы — все это изящная стилизация, наподобие королевства Арканарского. Основа сюжета — борьба между двумя расами: людей и не совсем. «Не совсем» означает нечто посередине между людьми и эльфами. Из-за этого Европа-2 несколько толкинизируется. Более поздняя повесть Копыловой «Virago» (2001) ближе к общему вектору: действие происходит в Испании конца XV в.; романтическая сказка о счастливой любви (с минимальным элементом фантастического) только выиграла от зарисовок быта, костюмов, нравов.
Впрочем, материалом для организации романтического пространства не обязательно должна быть европейская история и европейская литературная традиция. Так, Элеонора Раткевич, автор трилогии о деревянном мече и воине-маге Кенете, использовала для этой цели обобщенно-восточные мотивы, более же всего — японские. Марианна Алферова выпустила в 2000 г. трилогию, посвященную квазиримской империи, т. е. некоему аналогу позднеантичного мира. Наталия Мазова поместила романтическое пространство в некое подобие Прибалтики, вполне современной в бытовом отношении, но вынесенной в параллельное пространство (повесть «Золотая герань», 2001).
Какие-то жанры фэнтези в России более любимы публикой, какие-то менее… В числе явных «фаворитов» — историко-мифологическая фэнтези. Она очень близка по «строительному материалу» к романтической фэнтези. Разница невелика. Если романтическая фэнтези опирается больше всего на литературную традицию плаща и шпаги или, если угодно, кимоно и катаны, то ее ближайшая соседка использует действительную историю или мифы, созданные когда-то древними народами Земли. И пишут ее нередко профессиональные историки.
В этом жанре отличились Г. Л. Олди с трилогией «Черный Баламут», построенной на индуистских мифах, Далия Трускиновская с романом «Сказка о каменном талисмане» (использован мир арабских сказок), Арина Воронова, показавшая отличное знание скандинавской истории и мифологии в книге «Дети Брагги» (2001), Ольга Елисеева с романом «Сокол на запястье» (2002), основанном на древнегреческой мифологии, а также истории Северного Причерноморья дохристианских времен… Но «первой ракеткой» жанра заслуженно считается Андрей Валентинов, автор сериалов «Ория», «Око силы», романов «Ола» (2001), «Диомед, сын Тидея» (2000) и т. д.
Читателя историко-мифологической фэнтези завораживает атмосфера аутентизма, т. е. очень точной передачи автором материальной обстановки, обычаев и духовной культуры древних цивилизаций. А настоящий специалист может создать невероятно прочную иллюзию достоверности! И притом вложить в текст все те эмоции, которые он испытывает по отношению к героям и легендам минувших эпох: может быть, любовь, может быть, гнев, а может быть, презрение… Хорошо зная предмет своей любви или ненависти, легче вызвать эмоции и у читателя.
Одним из главных жанров англо-американской фэнтези (если только не самым главным) является ее эпическая ветвь. В России она хорошо известна, однако у нас ее значение скромнее.
Эпическая фэнтези предполагает создание нового мира. Читатель должен видеть и понимать его историю, его дух, глубинные законы его устройства. Обычно подобные эксперименты ставятся по двум причинам. Либо писатель-«творец» желает получить в свои руки колоссальный «полигон» для общественных, философских, этических экспериментов. Либо он стремится обзавестись подобным полигоном, чтобы без конца выдумывать очередные приключения, рискованные квесты, магические войны.
В российской эпической фэнтези можно найти примеры как первого, так и второго. Мир, в котором идет бесконечная борьба измученной суши и атакующих болот, создан Святославом Логиновым в романе «Многорукий бог Далайна» (1992) с целью показать, сколь хитрыми путями соблазн власти способен вползти в душу и покорить себе кого угодно.
Александру Зоричу принадлежит сериал о мире Сармонтазары. Этот мир «выписан», что называется, качественно. В нюансах и подробностях. Редкий, кстати, случай в отечественной фэнтези: гораздо чаще придуманные миры полупрозрачны, невещественны, и любой сколько-нибудь серьезный анализ их внутренней логики разносит авторское творение в щепы. Да и сармонтазарские приключения отличаются динамизмом, многоходовыми детективными комбинациями, нетривиальной эротикой. Но при всем желании особой философии выжать из них просто невозможно.
Некоторым фэнтезийным жанрам явно не повезло в России. Так, например, юмористической фэнтези у нас выходит много, но качеством похвастаться «отечественный производитель» не может. До сих пор из числа отечественных авторов получил широкую известность один лишь Андрей Белянин, неизменно работающий в этом жанре. На ниве героической фэнтези выросли несколько выше прочих авторов Леонид Кудрявцев, Степан Вартанов да еще, пожалуй, Наталья Игнатова. Но в целом российская почва оказалась не слишком благоприятна для этого жанра. Издается героической фэнтези немалое количество, а настоящих, мастерски выполненных, запоминающихся произведений почти нет.
Как видно, российская читающая публика невысоко ценит книжки, где на фоне декораций какой-нибудь волшебной страны персонажи натужно хихикают или незамысловато сносят друг другу черепа тяжелыми металлическими предметами…
Что ж, тем лучше для публики.
Магический детектив — один из наименее распространенных в России жанров фэнтези. Тем не менее именно здесь родился яркий феномен Макса Фрая, прославившегося по всей стране. Фрай создал сериал повестей и романов о волшебном городе Ехо и его окрестностях. Туда попадает наш современник, милый, ни на что не годный интеллигент, кажется, весь состоящий из одних слабостей. Но в мире магов, где фантазии центрального персонажа быстро материализуются, а желания непременно исполняются, он становится героем тайного сыска. Необыкновенно ласковое отношение автора к главному герою, выходящему живым и невредимым из самых зубодробильных приключений, передалось и читателям. Для многих тысяч образованных и не приспособленных к жизни людей магический сыщик сэр Макс — свой человек, почти что родная кровь…
В российской фантастике 90-х гг. (и фэнтези тут не исключение) любили ставить вечные этические вопросы крайне жестко. Что такое свобода? Можно ли ее ограничивать, и если да, то по какому критерию? Что выше: любовь или творчество? Существует ли очевидная граница между светом и тьмой, добром и злом, или все расплывается чуть ли не до полной неразличимости? Ради чего стоит жить человеку? Есть ли смысл жизни у человечества в целом? В 2002 г. московский Клуб любителей фантастики провел конкурс рассказов, написанных на заданную тему — доказать, что человечество в целом достойно выживания. Многие участники конкурса усомнились в доказуемости этого тезиса. Некоторые сочли его прямо недоказуемым. Кое-кто написал, мол, сам вопрос не имеет смысла…
Иными словами, эта сфера философии пользуется у отечественных фантастов и любителей фантастики особым спросом.
Фактически на протяжении 90-х гг у нас развивалась самостоятельная ветвь фэнтези, которую можно было бы назвать этической. Лучшими произведениями она обязана двум творческим дуэтам. Это, во-первых, Г. Л. Олди: прежде всего имеется в виду большой сериал «Бездна голодных глаз», начавший публиковаться в 1992 г., а также несколько более поздних произведений, вплоть до повести «Где отец твой, Адам?», вышедшей совсем недавно, в 2002 г. И, во-вторых, Марина и Сергей Дяченко, творчество которых буквально пронизано этическими проблемами, с первой книги (роман «Привратник», 1994) и до последней (сборник повестей и рассказов «Эмма и Сфинкс», 2002). В более ранних произведениях М. и С. Дяченко склонны были доводить нравственный конфликт до надрыва, до категорического состояния. Позже их больше интересовала скорее душевная гармония. Критик М. Назаренко удачно выразился по поводу этой разницы: «Прежде мир был дисгармоничен, и только подвиг, только жертва могли его изменить к лучшему… — но затем ситуация поменялась — …гармония и счастье уже есть в жизни, до них необходимо лишь дотянуться».
Творчество Г. Л. Олди и супругов Дяченко исключительно популярно. И тем, и другим удалось создать своего рода школы литературного мастерства, соответственно в Харькове и Киеве.
В самом конце 90-х гг. от фэнтези отпочковалось новое литературное направление — сакральная фантастика. От традиционной фэнтези она отличается тем, что строит фантастическое не на магии, а на мистике, иными словами, на опыте общения с потусторонними существами.
Чаще всего (но далеко не всегда) авторы сакральной фантастики работают с христианской мистикой. Это прежде всего Елена Хаецкая (повесть «Бертран из Лангедока», 2001, и роман «Голодный грек, или Странствия Феодула», 2002), Ольга Елисеева (роман «Камень власти», 2002), Дмитрий Володихин (роман «Полдень сегодняшней ночи», 2001 и рассказ «Созерцатель», 2002), Наталья Иртенина (повесть «Ракурсы», 2002).
В итоге можно сказать следующее: за одно десятилетие на пустой российской грядке вырос полноценный огород фэнтезийной литературы, представленной во всех основных жанрах. Тут и героический укропчик, и эпическая петрушечка, и романтическая морковочка, и мифологическая капустка, и славяно-киевский крыжовник, и еще много всего. Огород понемногу разрастается и дает стабильные урожаи. И пока нет никаких признаков того, что читательский интерес к фэнтези слабеет.

Дмитрий Володихин 

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Володихин Дмитрий Михайлович (род. в 1969 г.)  — писатель-фантаст, а также критик, специализирующийся в области фантастической литературы. Родился в Москве. По образованию историк, преподает в МГУ. Автор романов «Полдень сегодняшней ночи» (2001), «Золотое солнце» (2002, в соавторстве с Н. Мазовой), «Убить миротворца» (2003), повестей «Сэр Забияка в Волшебной стране» (2001), «Мятежное семя» (2001), «Мой приятель Молчун» (2003) и др. Лауреат литературных премий «Странник», «Сигма-Ф», «Золотой кадуцей».

Дансени Эдвард Джон Мортон Драке Планкетт, лорд, восемнадцатый барон Дансени (1878–1957)  — выдающийся ирландский писатель, поэт, драматург, эссеист, один из основателей литературного жанра фэнтези. Будучи достаточно богатым человеком, лорд Дансени рассматривал свою литературную деятельность скорее как развлечение и игру, не заботясь о заработке. Это позволяло ему пренебрегать сложившимися литературными традициями и предрассудками, при необходимости издавая книги за свой счет Для творчества лорда Дансени характерны блестящее мастерство рассказчика, отточенный стиль, использование сложного символизма и собственной мифологии. Среди его произведений выделяются сборники рассказов «Боги Пеганы» (1905), «Время и боги» (1906), «Книга удивительного: хроника небольших приключений на краю света» (1912), «Рассказы об удивительном» (1916), научно-фантастический роман «Последняя революция» (1951). Хорошо заметно влияние творчества лорда Дансени на произведения таких выдающихся мастеров фэнтези и литературы ужасов как Говард Филлипс Лавкрафт, Кларк Эштон Смит и Фриц Лейбер. Роман лорда Дансени «Дочь короля Эльфландии», опубликованный в 1924 г., является одним из наиболее значительных произведений, написанных в жанре фэнтези в первой половине XX в.

Желязны Роджер (1937–1995)  — американский писатель, прославившийся как научно-фантастическими произведениями, так и книгами в жанре фэнтези. Родился в Кливленде (США). Первая публикация — рассказ «Игра страсти» (1962). Среди книг Р. Желязны выделяются многотомная эпопея-фэнтези о фантастическом мире Эмбер, начатая в 1970 г. книгой «Девять принцев Эмбера», романы «Этот бессмертный» (1965; награжден премией «Хьюго» в 1965 г.), «Бог света» (1967; награжден премией «Хьюго» в 1968 г.), «Ночь в тоскливом октябре» (1993); повести «Роза для Экклезиаста» (1964), «Двери лица его, огни пасти его» (1965; премия «Небьюла» в 1966 г.), «Сообщающий форму» (1965; премия «Небьюла» в 1966 г.), «Домой вернулся палач» (1975; повести присуждены премии «Небьюла» в 1975 г. и «Хьюго» в 1976 г.), «Вечная мерзлота» (1986; премия «Хьюго» в 1987 г.).

Меррит Абрахам (1884–1943)  — известный американский писатель-фантаст, один из ведущих мастеров научной фантастики и фэнтези США первой половины ХХ в. Родился в Беверли (США). В научной фантастике дебютировал в 1917 г., когда был опубликован его рассказ «Сквозь драконье стекло». Можно отметить выдающийся вклад Меррита не только в фэнтези, где бесспорными шедеврами являются романы «Покорители Лунного бассейна» (1919), «Лик в бездне» (1931) и «Обитатели миража» (1932), но и в «чистую» НФ и литературу ужасов. Среди его «книг ужасов» выделяются романы «Гори, ведьма, гори» (1932) и «Ползи, тень, ползи» (1934). Меррит был не только писателем, но и известным редактором, возглавлявшим с 1937 г. журнал «Эмерикен Уикли». Популярность его произведений была так велика, что с 1949 по 1930 г. даже выходил журнал, публиковавший его романы и называвшийся «А Меррит Фэнтези Мэгэзин». Творчество Меррита оказало заметное влияние на многих известных мастеров американской фантастики, в том числе и на Генри Катгнера, Кэтрин Мур, Эдмонда Гамильтона, Джека Уильямсона.

Толкин Джон Рональд Руэл (1892–1973)  — выдающийся английский писатель и ученый, один из классиков литературы XX в, заложивший основы жанра фэнтези. Родился в Блумфонтейне (Оранжевая республика, ныне — ЮАР). Закончил Эксетерский колледж в Оксфордском университете. Участвовал в Первой мировой войне. Писать литературные произведения Толкин начал в госпитале, где поправлялся после тяжелого ранения. Именно там была задумана книга «Сильмариллион», над которой он работал до конца жизни. (Текст был опубликован посмертно, в 1977 г., и получил в 1978 г. премии «Локус» и «Гэндальф».) После окончания войны Толкин преподавал в Оксфорде, написал ряд известных исследований по английской средневековой литературе, в том числе и посвященных англосаксонскому героическому эпосу «Беовульф». Был участником литературного и философского кружка «Инклинги», куда также входили выдающиеся английские писатели Клайв Степлз Льюис и Чарльз Уильямс. В 1937 г. Толкин опубликовал повесть-сказку «Хоббит, или Туда и обратно», где впервые использовал материал из мифологии, истории и географии фантастического мира Средиземья, созданного на страницах «Сильмариллиона». Однако воистину всемирную славу Толкину принес роман-трилогия «Властелин колец» (1954–1955), посвященный войне, которую вели «свободные народы Средиземья» (люди, эльфы, гномы и хоббиты) с Повелителем Зла — Темным Владыкой Сауроном. Роман «Властелин колец» получил в 1957 г. «Международную премию по фэнтези» (International Fantasy Award). Ряд выдающихся по своим литературным качествам произведений Толкин опубликовал и в более поздние годы жизни. Однако философская повесть-сказка «Кузнец из Большого Вуттона» (1967) выделяется мастерством даже среди них. За выдающиеся достижения в жанре фэнтези в 1974 г. Толкину был присвоен титул «Великий Мастер» и присуждена высшая премия в этом жанре — «Гэндальф», названная в честь одного из героев его романа «Властелин колец».

Хаецкая Елена Владимировна (род. в 1963 г.)  — российский писатель, один из основателей и выдающихся мастеров отечественной фэнтези, переводчик. Родилась в Ленинграде (ныне — Санкт-Петербург). Первое значительное произведение Е. Хаецкой — роман «Меч и Радуга» (1993, издан под псевдонимом Мэдилайн Симонс). Значительной известностью пользуются ее романы и повести «Мракобес» (1997), «Вавилонские хроники» (1997), «Анахрон» (2000, написан в соавторстве с В. Беньковским), «Бертран из Лангедока» (2001). Сторонница христианского мировидения, что хорошо видно по многим ее произведениям последних лет. Е. Хаецкая — лауреат ряда литературных премий «Большой Зилант», «Бронзовая улитка», «Меч Бастиона», «Иван Калита».

СЛОВАРЬ ФАНТАСТИЧЕСКИХ ТЕРМИНОВ

Гномы  — в фольклоре европейских народов — карликовые человеко-подобные существа с длинными бородами, обитающие под землей. Считалось, что гномы способны добывать драгоценные металлы и камни, являются хранителями подземных кладов и искусными ремесленниками. Утверждали, что к людям гномы могут отнестись по-разному — как по-доброму, так и с неприязнью. Это представление отразилось в современных книгах фэнтези, где гномы могут выступать и в качестве положительных, и в качестве отрицательных персонажей.
Сирены  — в древнегреческой мифологии — демонические существа, полуженщины-полуптицы, обладающие волшебным голосом. В повести Е. Хаецкой «Гуляки старых времен» сирены больше напоминают морских русалок.
Тролли  — в германо-скандинавской мифологии — злые великаны, обитающие в горах. В литературе фэнтези троллями обычно называют гигантских фантастических существ, способных либо превращаться в камни, либо просто из камня состоящих.
Тутошки  — фантастические болотные существа, придуманные Е. Хаецкой. Упоминаются в ее повести «Гуляки старых времен».
Феи  — в поверьях народов Западной Европы — сверхъестественные существа, олицетворения сил природы, обладающие волшебной силой. Чаще всего представляются в виде прекрасных женщин, можно также встретить представления и о целых народах фей (фейри) во главе со своими королями, обитающих в волшебных странах или в глубинах холмов.
Хоббиты  — в средневековых английских легендах — сверхъестественные существа, родственные гоблинам. Облик их неясен. Современные представления о хоббитах восходят к книгам Дж. Р. Р. Толкина. В его произведениях хоббиты напоминают карликовых людей, но со ступнями, поросшими шерстью. Являются героями книг Толкина «Хоббит» и «Властелин Колец», а также книг-продолжений, созданных литературными последователями английского писателя.
Эльсе-аллы  — фантастические воздушные существа, придуманные Е. Хаецкой. Упоминаются в ее повести «Гуляки старых времен».
Эльфы  — в средневековой демонологии и поверьях многих европейских народов — духи воздуха, часто карликового размера. На представление об эльфах в современной фэнтези больше повлияли идеи Дж. Р. Р. Толкина, разработанные им в книгах «Властелин колец» и «Сильмариллион». Согласно Толкину, эльфы (elves) — это раса совершенных и бессмертных разумных существ, созданных верховным богом Эру раньше сотворения людей. (Поэтому эльфы иногда называются «Перворожденными».)